Сталь

***

Повозка неслась по разбитой дороге, подбрасывая Рейчел на ухабах, но она почти не чувствовала тряски. Тело онемело, перед глазами всё ещё плыли белые хлопья — тот самый снег, который она приказала сыпать с небес. Снег, который должен был стать их спасением. Снег, который теперь казался пеплом. Она чувствовала себя разбитой. Не физически — душой. Только что, стоя на сцене перед тысячами, она сделала то, что презирала больше всего на свете. Она солгала. Не ради выгоды, не ради спасения собственной шкуры — ради любви. И от этого становилось только хуже, потому что любовь не должна быть оправданием для лжи. Любовь должна быть выше этого. «Ты просто мразь без принципов». Билась мысль в голове, глухая, липкая, как грязь после дождя. — «Ты опустилась до уровня тех, кого призирала». Но об этом нельзя было даже думать. Рейчел стиснула зубы, вцепилась в край пеплоса так, что побелели костяшки. Сейчас надо думать об отце. О свадьбе. О том, как всем правильно солгать. А не о своих болячках. Не о той пустоте, которая разверзлась внутри, когда она увидела, как падают на колени эти люди, как они плачут, как молятся ей обычной женщине в красивом наряде. Повозка остановилась у храма.

***

Рейчел вышла, заставив себя не покачнуться. Ноги держали — плохо, но держали. Она поднялась по ступеням, вошла в прохладный полумрак, пахнущий ладаном и древностью. Жрец ждал её у алтаря — седой, сгорбленный, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё. — Я всё сделала, как ты просил, отец. Сказала Рейчел. Жрец повернулся к ней, и его лицо озарилось умиротворённой улыбкой. — Ох, дитя моё, ты так скоро. Вздохнул он. — Я и не ждал тебя раньше вечера. Как всё прошло? — Как ты и планировал. Толпа поверила. Люди плакали, молились, падали ниц. — Это хорошо. Это очень хорошо. Жрец кивнул. — Теперь они пойдут в храмы. Будут приносить дары. Рейчел сжала кулаки, но промолчала. Старалась говорить мило и ласково так, как учила себя много лет. Но слова давались с трудом. Слишком тяжело было врать тому, кто когда-то спас ей жизнь. — Ты сегодня какая та необыкновенная, дитя. Заметил жрец. — Что с тобой? — Всё хорошо. Солгала Рейчел в который раз за сегодня. — Это тебя любовь пресветлила. Вдруг сказал жрец, и в его голосе прозвучала усмешка. — Ты так легко стала совестной ради какой-то юбки! Раньше ты была стальной, несгибаемой, а теперь посмотри на себя. — Я не мягкая. Процедила Рейчел сквозь зубы. — Мягкая! Воздушная! Жрец махнул рукой. — И это ужасно, дитя! Любовь меняет людей. Делает их слабее — и чувствительнее одновременно. Рейчел смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, глухая ярость. Она хотела придушить его. Прямо здесь, у алтаря. Но он был как отец. Тот, кто нашёл её на острове. Тот, кто выходил, кормил, учил. Тот, кто дал её имю силу. Руки сами собой разжались. — Я поняла, отец. Сказала Рейчел тихо. — Спасибо за наставление. — Ступай. Отдыхай. Перекрестил её жрец. Она вышла из храма, чувствуя спиной его взгляд. Спокойный, снисходительный. «Бедная девочка», говорил этот взгляд. Повозка уже ждала. Рейчел забралась внутрь, откинулась на подушки и закрыла глаза. «Домой». Подумала она. — «Скорее бы домой». Там ждала Персефона. С папоротником, который привезли сегодня утром. С Чернышом, который наверняка уже утащил её шпильку для волос. С обедом, который остынет. И с разговором. Рейчел придумала легенду ещё по дороге от храма. Правду говорить нельзя — не сейчас. Не тогда, когда Персефона только начала улыбаться по-настоящему. «Скажу, что была на встрече с торговцами». Решила она. — «Что пришлось улаживать скандал на складе. Что какие-то конкуренты пытались подставить. Что всё уже уладилось, но я устала». Персефона не любила вникать в её дела. Слишком скучно, слишком грязно, слишком далеко от её папоротников и кота. Она кивнёт, вздохнёт с облегчением, что всё хорошо, и переключится на что-то своё. Идеально. Про снег она не узнает. Никогда. Рейчел открыла глаза, глядя в проплывающее за окном небо. Легенда была готова. Каждая деталь продумана. Ни одной лишней эмоции. — Справлюсь. Сказала она себе. — Как всегда.

***

Повозка въехала во двор, и Рейчел сразу увидела её. Персефона стояла на крыльце, прижимая к груди огромный пушистый папоротник в глиняном горшке. Черныш тёрся о её ноги, урча. — Ты опоздала! Крикнула Персефона, но в голосе не было злости. Только недовольство от того, что она опоздала. — Обед остыл! И этот гад перегрыз мою любимую орхидею! — Новую. Сказала Рейчел, выбираясь из повозки. — Она была любимой! — Полюбишь и другую. — Таких больше нет! Её нельзя заменить! — Я все уже сказала. Персефона надула губы, но папоротник из рук не выпустила. Рейчел подошла, остановилась в шаге. Посмотрела на неё растрёпанную, с листом папоротника, застрявшим в волосах, с котом возле ног. — Я соскучилась. Сказала Рейчел. Правду. Первую правду за сегодня. Персефона лишь надула губы. — Я заметила. Пойдём есть. Всё равно уже холодное.

***

Рейчел смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри медленно отпускает. Легенда была готова. Ложь отрепетирована. Она скажет её за обедом — равнодушно, устало, будто речь идёт о чём-то незначительном. Персефона не заподозрит. Никогда не заподозрит. «Это ради нас». Сказала себе Рейчел и шагнула за порог. Дверь закрылась, отсекая холод, ложь и тысячу обманутых лиц. Оставалось только тепло. И папоротник. И кот, который уже успел запрыгнуть на стол и уставиться на остывшую рыбу. — Брысь! Крикнула Персефона. — Мяу. Нагло ответил Черныш и запустил лапу в тарелку. Рейчел стояла в дверях, смотрела на этот хаос и чувствовала, как внутри, под слоями лжи и усталости, прорастает что-то тёплое. Живое. Настоящее. — Давай я расскажу, как прошёл мой день. Сказала она, садясь за стол. — Давай. Кивнула Персефона, отнимая у кота рыбу. — Только сначала покорми этого наглеца, а то он нас сожрёт. Рейчел улыбнулась и начала рассказывать легенду. Про скандал на складе, про конкурентов, про усталость и бумажную волокиту. Персефона слушала, кивала, подкладывала коту еду в миску. Ничего не заподозрила. И никогда не узнает. Это было правильно. Это было ради неё. А остальное не важно.

***

Утро должно было быть обычным. Рейчел проснулась первой, как всегда. Солнце только начинало золотить край шторы, где-то за стеной уже возились слуги, а Черныш спал в ногах кровати, свернувшись пушистым комком. Она по привычке потянулась, села, провела рукой по волосам и посмотрела на спящую Персефону. Та лежала на боку, разметавшись по подушке, папоротниковый лист снова прилип к щеке откуда он вообще брался каждое утро? Рейчел осторожно убрала его, поцеловала девушку в лоб и бесшумно выскользнула из спальни. График был расписан: сначала разминка, потом завтрак, потом переговоры с капитаном одного из кораблей. Всё шло по плану.

***

Персефона спустилась к завтраку сонная, растрёпанная, кутаясь в длинный халат. Черныш вился у её ног, требуя еды. Рейчел уже сидела за столом, пила кофе и листала утреннюю сводку — ничего важного, обычная рутина. — Доброе утро. Прошептала Персефона, плюхаясь на стул. — Доброе. Слуги внесли завтрак. Всё было как всегда: тёплые лепёшки, мёд, фрукты, кофе с молоком. Черныш получил свою порцию рыбы и успокоился. А потом кто-то постучал в дверь. Требовательно. Громко. Так, будто речь шла о жизни и смерти. Персефона, на свою беду, вскочила первой. — Я открою! Крикнула она и побежала к входной двери, не слушая, что ей кричит вслед Рейчел. Рейчел успела только подумать: «Только не это». Но было поздно. Персефона распахнула дверь — и замерла. За дверью стояли крестьяне — двое мужчин, женщина с ребёнком на руках. Тот, что держался впереди всех, протягивал плетёную корзинку с крупными румяными персиками. Лицо его сияло такой искренней, почти детской радостью, что у Персефоны на мгновение ёкнуло сердце. — Госпожа посланница! Воскликнул он, кланяясь. — Примите дар от всей деревни! Мы молились на вас вчера! Из-за спины Персефоны раздался голос Рейчел ровный, спокойный, но с той самой ноткой, за которой чувствовалась сталь: — Вы ошиблись домом, добрые люди. Здесь нет никакой посланницы. Ступайте с миром. — Но… — Ступайте. Повторила Рейчел, и в голосе её прозвучало столько мягкой, но непреклонной уверенности, что крестьяне замялись, переглянулись и, пятясь, начали спускаться с крыльца. Корзину с персиками всё же оставили — видимо, в знак уважения. Рейчел закрыла дверь и прислонилась к ней лбом на мгновение. Персефона стояла посреди коридора, сжимая край халата. — Кто они? Почему они назвали тебя посланницей? — Неважно. Глухо ответила Рейчел. — Отвечай! — Не кричи. — Буду кричать! Кто ты такая? Что ты натворила? Рейчел подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, усталое до предела. Слишком много лжи за последние дни. Слишком много напряжения. Слишком много страха, который некуда было выплеснуть. Пощёчина прозвучала в тишине коридора как выстрел. Персефона замерла, прижав ладонь к щеке. Глаза её наполнились слезами — сразу, мгновенно. — Ты ударила меня. Выдохнула она. Рейчел смотрела на свою руку, будто видела её впервые. — Иди в спальню. Глухо сказала она. — Что ты творишь?! — Иди в спальню. Персефона развернулась и пошла. Медленно, спотыкаясь, чувствуя, как по щекам текут слёзы — одна за другой, горячие, обильные, беззвучные. Она дошла до спальни, закрыла за собой дверь и сползла по ней на пол. Сжалась в комок, обхватила колени руками и зарыдала — тихо, надрывно, так, как плачут в детстве, когда кажется, что мир рухнул и никогда уже не будет по-старому. А потом перед глазами всплыл отец. «Как ты смеешь мне указывать, маленький паразит?» Она снова стала той шестилетней девочкой в грязном платье, стоящей посреди столовой с разбитой чашкой в руке. «Да кому ты нужна! Неудача! Толстая, грязная Ехидна!» А потом — пощёчина. И толчок в спину, когда она уже выходила из кабинета. «Вон из моего дома! В свою комнату! Никогда больше не показывайся мне на глаза!» Она бежала по коридору, задыхаясь от слёз, и повторяла сквозь всхлипы: «Я хорошая, я хорошая, я не плохая». И вот теперь снова. Те же слова, другой голос, но та же боль. — Рейчел такая же. Прошептала она в пустоту. — Все такие. Сначала ласка, потом удар. Она не заметила, как прошёл час. Или больше. Время остановилось, растворилось в слезах и в том глухом, ровном гуле, что поселился в голове. Дверь открылась без стука. Рейчел вошла и остановилась на пороге. Посмотрела на Персефону ту, которая сидела на полу, обхватив колени, с лицом, опухшим от слёз. — Прекрати реветь. Сказала Рейчел. Грубо, резко, но в голосе не было злости. Была только усталость и какая-то обречённая нежность. Персефона не ответила. Она смотрела в одну точку на ковре и раскачивалась. Рейчел опустилась рядом на колени. Подхватила её под мышки, подняла — легко, будто ребёнка, и уложила на кровать. Персефона не сопротивлялась. Рейчел легла рядом, прижала её к себе, укрыла одеялом. Одной рукой закрыла ей глаза мягко, но настойчиво. — Спи. Сказала она. Голос стал ниже, глубже, спокойнее, как тёплая река. — Оубо, оутиши мысли и силоу смири. Спи, диво мое сокровенное, въ покои нерушимемъ, горѣсти не знаѧ. Внми сердцемъ Персефона замерла. Она не понимала слов, но что-то в этом ритме, в этом древнем, тягучем напеве действовало лучше любого лекарства. Слёзы потекли медленнее. — Ты ужасна. Прошептала она в грудь Рейчел. — Ты такая же, как... Как.. Как отец! — Знаю. Тихо ответила Рейчел. — Я знаю, Персик. — Ты ударила меня. — Ударила. Эхом отозвалась Рейчел. — Я устала. Это была не отговорка. Но я правда устала. — Что ты скрываешь? — Тайна. Рейчел поцеловала её в макушку. — Но я просто боюсь, что если ты узнаешь, ты меня возненавидишь. Боюсь остаться одна. Боюсь, что ты уйдёшь. — А если я не уйду? — Не знаю. Я ещё не готова рисковать. Персефона хотела спросить ещё. О снеге, о посланнице, о том, почему крестьяне кланяются Рейчел как богине. Но сил не было. Ни на вопросы, ни на слёзы, ни на гнев. — Ты когда-нибудь расскажешь? — Когда-нибудь. Когда придёт время. — А если оно не придёт? Рейчел помолчала, гладя её по волосам. — Я постараюсь, чтобы пришло. Сказала она наконец. — Я постараюсь найти в себе силы. Персефона закрыла глаза. Рядом билось сердце Рейчел — ровно, сильно, уверенно. И сейчас это было единственное, что имело значение. — Не бей меня больше. Прошептала она, уже проваливаясь в сон. — Я постараюсь. Так же тихо ответила Рейчел. За окном светило солнце. Слуги ходили на цыпочках, боясь потревожить. Черныш улёгся в ногах кровати и следил за хозяйками жёлтыми глазами. А они лежали, обнявшись, и медленно засыпали. Рейчел смотрела в потолок, чувствуя, как дыхание Персефоны становится ровным, как её тело расслабляется, как начинается настоящий, глубокий сон. — Я постараюсь. Повторила она одними губами в пустоту. — Обещать не могу. Но я постараюсь. слабость это не стыдно. Да ведь?

***

Рейчел проснулась в каюте корабля, и первое, что она почувствовала — это мерзкая, липкая тошнота, подкатывающая к горлу при каждом движении судна. Волны за бортом плескались с равнодушной, издевательской размеренностью, и у неё было такое чувство, будто её империя, её власть, её железная воля остались где-то там, на берегу, а здесь, в этой качающейся деревянной коробке, она была просто женщиной, которую укачало. Как она согласилась на это? Как позволила этой маленькой манипуляторше с тёмными глазами и пухлыми губами затащить себя на корабль, идущий в чёртов Египет? — Я не поеду. Сказала она тогда, сидя в своём кабинете, скрестив руки на груди. — Персик. Ну зачем нам эти медовые месяцы? Мы прекрасно проведём время дома. Я обеспечу лучших поваров, вино из самых дальних провинций, можем пригласить музыкантов... Заморских. — Потому что я так хочу. Отрезала Персефона, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которой Рейчел когда-то учила её сама. — Ну ты же не эгоистка у меня. Рейчел попыталась взять мягкостью, подалась вперёд, коснулась её руки. — Давай посидим дома. В тепле. В уюте. Зачем нам эти пески, эти верблюды, эти... Варвары? — Мы поедем в этот поход. Спокойно сказала Персефона, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Или, может, мне стоит уехать обратно к папе? Рейчел замерла. Её челюсть свело. — Нет, Персик. Нет. Выдавила она сквозь зубы, чувствуя, как проигрывает эту партию.

***

И вот они здесь. Рейчел села на койке, провела рукой по лицу. За тонкой деревянной перегородкой она слышала голос Персефоны та что-то напевала, возясь с одеждой или, может быть, с Чернышом, которого ухитрилась протащить на борт, несмотря на все протесты капитана. «Он будет скучать один!» — заявила она тогда, и Рейчел закрыла глаза, махнула рукой и заплатила капитану тройную цену. Всё для этой девчонки. Всё ради её капризов. Корабль качнуло сильнее, и Рейчел едва успела схватиться за край койки, чтобы не свалиться. Желудок совершил очередной кульбит. Она ненавидела море. Ненавидела путешествия. Ненавидела Египет, в котором никогда не была, но который уже вызывал у неё приступ глухого раздражения. — Рей! Донеслось из-за перегородки. — Ты встала? Мы уже почти приплыли, капитан сказал, что через час будет берег! — Я не встала. Мрачно ответила Рейчел. — Я лежу и умираю. — Не драматизируй! Через мгновение шторка отодвинулась, и в проёме показалась Персефона свежая, сияющая, в лёгком льняном , с распущенными волосами, в которых запутались солнечные зайчики. Рейчел посмотрела на неё и почувствовала, как внутри, поверх тошноты и усталости, разливается что-то тёплое. Слишком тёплое для женщины, которая только что проклинала всё на свете. — Ты такая бледная. Персефона подошла, села рядом, провела ладонью по её щеке. — Бедная моя. Я говорила тебе: не читай за завтраком папирусы. — Я не читала за завтраком. Я пыталась договориться с Посейдоном, чтобы он прекратил эту пытку. — С Посейдоном? Персефона усмехнулась. — Ты же не веришь в богов. — Сейчас я готова поверить в кого угодно. Даже в того египетского с головой шакала, если он подкорректирует твёрдую землю. Персефона рассмеялась звонко, счастливо, совсем как та девушка у фонтана, которой Рейчел когда-то сказала: «Простите, а вы случайно не сама Афродита?» — Вставай, моя посланница богов. Прошептала она, наклоняясь к самому уху. — Египет ждёт. Рейчел вздрогнула. Не от слов — от того, как они были сказаны. «Посланница». Это было их маленькой тайной, той самой ложью, которая спасла их свадьбу и теперь висела на шее тяжёлым, не снимаемым ошейником. — Не называй меня так. Глухо сказала Рейчел. — Почему? — Персефона. В голосе Рейчел прозвучало предупреждение. — Ладно, ладно. Девушка подняла руки, изображая капитуляцию. Не хочешь говорить не надо. Будь просто расслабленной. — Я не хочу смотреть на пирамиды. Я хочу спать на твёрдой земле и чтобы меня не укачивало. — Посмотришь на пирамиды а уже потом будем спать. Обещаю. Рейчел посмотрела в эти тёмные серые, сияющие глаза и поняла: она проиграла. Проиграла окончательно, бесповоротно, без надежды на еще одну попытку. И дело было не в шантаже, не в угрозе вернуться к отцу, не в этом дурацком путешествии. Дело было в том, что Персефона хотела — и Рейчел не могла отказать. Как бы ни пыталась. — Помоги мне встать. Сдалась она, протягивая руку. Персефона подхватила её, не крепко конечно но, надёжно, и Рейчел на мгновение показалось, что они поменялись ролями. Что это не она Ледяная вдова, железная леди, посланница богов, — а эта хрупкая девушка с темно-русыми волосами и серыми глазками. — Ты пахнешь потом и морем. Сказала Персефона, помогая ей надеть лёгкий хитон. — Это отвратительно. — Спасибо.

***

Рейчел хотела сказать что-то колкое, привычное, за что её прозвали Ледяной вдовой, но слова застряли в горле. Потому что она любила. Любила так, что это было страшно. Любила так, что готова была врать тысячам, тащить снег с гор, терпеть эту чёртову качку и странствовать в чёртов Египет. Просто потому что Персефона так хотела. — Идём уже. Сказала она, беря её за руку. — Покажу тебе твои пирамиды. — Наши пирамиды. Поправила Персефона, сияя. — Наши. Корабль качнуло в последний раз, и где-то там, за тонкими стенами каюты, раздался крик матроса: «Земля!»