Без души

Святое Мунго всегда пахло одинаково — зельями, стерильностью и чем-то неуловимо горьким, словно выветрившимся отчаянием. На пятом этаже, в отделении для пациентов с необратимыми магическими повреждениями, было тихо. Не та рабочая тишина, что царила в приёмном покое, а вязкая, почти болотная. Здесь время не шло — оно застывало. Барти Крауч-младший сидел у окна. Он сидел так уже месяцы. Или годы — никто точно не помнил. После поцелуя дементора от человека оставалась оболочка: тело дышало, моргало, иногда поворачивало голову на звук. Но внутри — пустота. Колдомедик Розмунда Вейл остановилась у его кровати, сверилась с пергаментом и тихо вздохнула. — Состояние без изменений, — сказала она стажёру. — Реакции на внешние раздражители отсутствуют. Пульс стабилен. Стажёр, рыжеволосый юноша с серьёзным лицом, кивнул. Он читал о нём в учебниках. Один из самых опасных Пожирателей Смерти. Человек, сумевший обмануть Дамблдора, Министерство, весь Хогвартс. Теперь перед ним был просто мужчина с пустым взглядом. — Он… что-нибудь слышит? — спросил стажёр. — Мы не знаем, — ответила Вейл. — Души нет. Значит, нет и сознания в привычном смысле. Но магия — сложная вещь. Иногда тело помнит больше, чем мы думаем. Она положила на тумбочку свежую кружку с питательным отваром и ушла. Дверь мягко закрылась. За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, размывая огни Лондона. Барти смотрел на них, не мигая. Внутри было темно. Не темнота сна — там хотя бы бывают сны. И не темнота ночи — в ней есть звёзды. Это была пустота, без границ и направления. Ни боли. Ни радости. Ни страха. Иногда — едва заметный отблеск. Как если бы кто-то далеко-далеко зажёг спичку. Голос. — Барти… — шёпот, почти неразличимый. Женский. Хриплый. Отчаянный. Он не понимал слов. У него не было "понимания". Но где-то в этой бездне возникала рябь. Мать. В реальном мире его пальцы едва заметно дрогнули. Через неделю к его кровати пришёл посетитель. Бывший министр магии Корнелиус Фадж стоял неловко, теребя котелок. — Ужасная история, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. — Если бы только всё можно было исправить… Он смотрел на Крауча так, словно надеялся увидеть там ответ — оправдание, может быть, доказательство, что произошедшее было необходимым. Но Барти смотрел сквозь него. Фадж поёжился и быстро вышел. Однажды Альбус Дамблдор посетил портрет, висящий в палате. Он молча долго смотрел на человека, который почти уничтожил мальчика, доверенного ему. — Милосердие, — тихо говорил он однажды, — иногда принимает странные формы. Он не знал, кому адресует эти слова — себе, Министерству или пустоте в глазах бывшего ученика. В тот день, когда Дамблдор вышел, Барти моргнул. Один раз. Медленно. Колдомедики записали это как "непроизвольную реакцию". Зимой на окнах выступал иней. Пациенты кричали по ночам. Кто-то смеялся без причины. Кто-то звал родных. Барти никогда не издавал ни звука. Но однажды, когда в коридоре прошел дементор — для транспортировки заключённого из Азкабана — его тело вздрогнуло. Лёгкая судорога прошла по рукам. Глаза на мгновение расширились. Пустота внутри шевельнулась. Где-то далеко, в недоступном ему прошлом, вспыхнуло воспоминание — холодная камера, крики, мать, принимающая его облик. И снова — темнота. Весной стажёр вернулся к его палате уже в статусе полноценного колдомедика. Он остановился у кровати и сказал тихо: — Я всегда думал, что вы заслужили это. А теперь не уверен, что хоть кто-то заслуживает такого. Ответа не было. Но если бы душа могла слышать — возможно, она бы улыбнулась. Или заплакала. Святое Мунго продолжало жить. Врачи лечили. Пациенты страдали и выздоравливали. А в палате у окна сидел человек без души. И никто не знал, что страшнее — то, кем он был, или то, чем он стал.