Скажи мне, детка

Всё начинается — как, впрочем, и большинство твоих проблем — с твоей неспособности сказать «нет» Ли Феликсу. Ты искренне уверена: если бы он попросил кого-то совершить самое ужасное преступление, этот кто-то, скорее всего, согласился бы. И дело было бы вовсе не в самом поступке и не в его последствиях — просто Феликс попросил. Вежливо. С той самой широкой улыбкой и сияющими глазами, наполовину скрытыми платиновой чёлкой. Когда ты поделилась этой мыслью с Минхо, он лишь фыркнул и посоветовал тебе не драматизировать. А потом в комнату вошёл Феликс, спросил, который час — и Минхо, не моргнув глазом, ответил: — А сколько ты хочешь, чтобы было времени, Ликс? Будто Минхо и правда был способен подстроить грёбаное время под планы Феликса. Ты только хмыкнула и поспешно ретировалась с кухни, спасаясь от возможного гнева Минхо, чтобы присоединиться к остальным друзьям. И вот теперь — сегодня, или, если быть точнее, сегодня вечером — ты отчаянно жалеешь, что согласилась на феликсов план «пойти выпить». Ты ведь не пьёшь. Ты — тот самый «трезвый» друг, на пару с Ким Сынмином. Неважно, сколько раз вас за это называли задницами — что, впрочем, довольно забавно, если учитывать, что половина вашей компании предпочитает именно её как сексуальное предпочтение, а другая половина пьянеет от двух банок пива (да, Ян Чонин, мы говорим о тебе). По крайней мере, в своей трезвости ты не одна. Больше всего на свете тебе хочется свернуться калачиком в постели без макияжа, есть вредную еду, жаловаться на то, сколько ты съела, а потом продолжать есть ещё больше, даже когда лицо опухнет. Круг жизни во всей красе. Но нет. Ты здесь. Феликс тебя накрасил, тебе отчаянно хочется смыть косметику, и от одной только мысли о том, сколько сил на это уйдёт, тебя уже клонит в сон. — Мы уже можем идти? — спрашивает Сынмин, стоя рядом с тобой, пока вы оба «наслаждаетесь» коктейлями. То есть апельсиновым соком и лимонадом по безбожно завышенной цене, украшенными бумажными зонтиками, которые уже успели размокнуть. — Хотелось бы, — бормочешь ты, откидывая голову на мягкую спинку кресла. — Сколько мы уже тут? — Час. — Вау, — смеёшься ты. — Это слишком отчаянно с нашей стороны, Минни. Обычно мы выдерживаем целых два, прежде чем начать выть. — Говори за себя. Я хочу уйти ещё до того, как приезжаю сюда. Ты смеёшься в голос. — Да ладно, не так уж всё и плохо. Тебе ведь нравится тусоваться со мной, пока Феликс трется о Чонина и делает вид, что это просто «танцы», а Минхо клеит себе очередную подружку. Ты толкаешь его в плечо, и он смеётся в ответ. — Конечно, нравится, — говорит он, закатывая глаза и толкая тебя локтем. — Можем пойти потанцевать, если хочешь? — Я лучше отгрызу себе руку. — Я однажды ходила на курсы самообороны, и там сказали, что пальцы откусить так же легко, как морковку. — Я даже не знаю, стоит ли мне этому удивляться или всерьёз начинать беспокоиться. Ты улыбаешься ещё шире — так, что Сынмин не может не рассмеяться. — Давай! Если танцы окажутся настолько плохими, я отгрызу тебе руку! Ты хватаешь его за руку и начинаешь вытаскивать из кабинки. — Ух, горячее предложение, — шутит он. — Мазохист, — отвечаешь ты, поддразнивая, пока пытаешься вытащить своего длинноногого друга, а он упрямо сопротивляется, исключительно чтобы усложнить тебе жизнь. И тут твоя хватка слабеет. Ты отпускаешь его руку, поскальзываешься — и летишь назад, пока не натыкаешься на что-то и не оказываешься на полу. — О, чёрт… Ладно. Возможно, это было не «что-то». Возможно, это был кто-то. — Ты в порядке? Ты резко распахиваешь глаза, а потом заливаешься румянцем — от смущения и от маниакального смеха Сынмина, который слышен даже сквозь гремящую r&b-музыку. Тебя поднимают на ноги самые мягкие руки, к которым ты когда-либо прикасалась. — Каким лосьоном ты пользуешься? Парень моргает, глядя на тебя. — Прости? — Твои руки. Они такие мягкие… И только в этот момент ты осознаёшь, что всё ещё держишь его за руки, и поспешно отпускаешь. — Я… прости. Я буквально влетела в тебя… Мужчина хватается за живот, запрокидывает голову, и его губы растягиваются в громком, заразительном взрыве смеха. Глаза плотно закрыты, плечи слегка вздрагивают. Ты идиотка. — Я идиотка, прости, я просто… — начинаешь ты, запинаясь. — Сколько ты выпила? — он, наконец, берёт себя в руки, хотя лёгкое хихиканье всё ещё прорывается наружу. — Я абсолютно трезвая! — теперь ты уже ноешь. — Я просто… — Невероятно милая? — предлагает он, чуть наклоняя голову. — Я Джисон. Хан Джисон. Ты молчишь. Твоя челюсть где-то в районе пола и возвращаться на место явно не торопится. Ты лишилась дара речи самым постыдным образом. — Вот тут ты должна назвать мне своё имя, — подсказывает Джисон с улыбкой. — Дина, — выдыхаешь ты наконец. Он снова протягивает руку, и только сейчас до тебя доходит, что для рукопожатия. Не для переплетённых пальцев, не для романтических жестов. Ты даже не знаешь этого парня, а уже ведёшь себя как Феликс каждый раз, когда Чонин надевает майку. — Очень приятно познакомиться, — говорит он. — Даже если я влюбилась в тебя? — А ты влюбилась? Знаешь, я вообще-то никогда не верил в любовь с первого взгляда… — Мне пора! — выпаливаешь ты слишком быстро. — Я обещала другу пригласить его на танец! И ты убегаешь. От Хан Джисона — с нежными руками и губами в форме сердечка — ты мчишься на танцпол. Сынмин следует за тобой, явно довольный тем, что всё-таки решил задержаться. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты так позорилась, — хохочет он. — Можешь повторить? В этот раз я сниму на телефон. Ты шлепаешь его по затылку и почти жалеешь, что не ушла тогда, когда он предлагал. Почти. Потому что на самом деле ты этого совсем не хочешь. Ты просто убеждаешь себя, что хочешь. *** С этого всё и начинается — с того самого момента, когда ты официально обвинила Феликса в своей безумной влюблённости в единственного и неповторимого Хан Джисона. И с этого же момента Сынмин решил, что никогда не позволит тебе забыть ту ночь. Сам Джисон тоже никуда не исчез. Напротив — вскоре он будто бы естественным образом влился в вашу компанию. Особенно после того, как Минхо в ту ночь завёл интрижку на ночь со его лучшим другом Чаном. Хотя можно ли вообще назвать это перепихоном на одну ночь, если после этого они так и не расстались? Прошёл год — без всяких сомнений, целый год — а Чан всё ещё живёт в квартире Минхо. Днём и ночью. Такой уютный, домашний, безнадёжно влюблённый. И ты, и остальные друзья коллективно страдаете от того, что Чан, кажется, забыл: дом Минхо — это место, специально предназначенное для «сборищ» и «тусовок». Потому что некоторые части Чана чувствуют себя там слишком уж свободно. Сынмину потребовалось совсем немного времени, чтобы окрестить квартиру Минхо — а затем и самого Чана — «Домом Адама и Евы», к их искреннему и громкому возмущению. Но если отбросить всё это, Чана ты любишь. Он добрый. Он мягкий — в отличие от Минхо, который снаружи кажется колючим. Чан всегда готов помочь, без вопросов, тогда как Минхо сначала обязательно поворчит (а потом всё равно поможет, потому что друзей он любит, просто ненавидит это признавать). Он австралиец — и Феликс, конечно, в полном восторге от него. Но самое лучшее в Чане — то, за что его обожают абсолютно все, — это его способность превращать Ли Минхо в беспомощное, растерянное месиво. Только Чан умеет заставить Минхо терять дар речи, заикаться и краснеть, пока тот, наконец, не взрывается раздражённым, почти угрожающим криком. И тогда Чан просто называет его своим котёнком, целует в щёку и ведёт себя так, будто угроза быть зажаренным во фритюре — это лучший комплимент, который он слышал в жизни. Джисон врывается в вашу компанию так же, как ты врезалась в него в ту роковую ночь: быстро, беззастенчиво и до смешного кокетливо. Ты до сих пор не уверена, что именно тебя раздражает больше — то, что он флиртует со всеми подряд (чёрт, он, наверное, стал бы флиртовать и со стеной, если бы знал, что та отреагирует), или то, что его шуточки и колкости предназначены вовсе не только тебе. — Ты так хочешь меня поцеловать, — напевает Джисон, надувая свои пухлые губы, как раз в тот момент, когда Сынмин отталкивает его со всей доступной ему силой. — Я бы лучше насрал себе в ладони и похлопал, — невозмутимо отвечает Сынмин. — Отличная фраза! — кричит Феликс сквозь смех, вполне довольный тем, что использует Чонина как живую подушку, которая, к слову, тоже смеётся над ворчливым Сынмином. Джисон реагирует слишком драматично. — Почему ты меня ненавидишь, Сынмин?! Я сохранён в твоём телефоне как «парень-крашу Сынмин» не просто так! — Я заблокировал твой номер, — спокойно отвечает Сынмин. Джисон хватается за грудь и падает на пол гостиной Минхо. — Я не могу пережить этот отказ… — стонет он, катаясь по полу и изображая душевную агонию. — Ты вообще-то натурал, — Минхо лениво пинает его ногой со своего места. — Как и я! — добавляет Сынмин. — Это не значит, что я не могу целовать своих корешей! — немедленно возражает Джисон. Чонин стонет так, будто Джисон только что причинил ему физическую боль одним словом. — Когда ты называешь нас корешами, мне хочется тебя шлепнуть. — Извращенец! А куда именно? — Джисон падает на колени и хлопает ресницами в сторону Чонина. — Я не могу с ним, — заявляет Чонин. — Я буквально не могу. — Ты любишь меня, — сияет Джисон. — Вы все меня любите. — Некоторые — больше, чем другие… — бормочет Сынмин. Ты прекрасно знаешь, кого именно он имеет в виду, потому что он шепчет эти слова тебе прямо на ухо. Ты бьёшь его локтем в рёбра, и он смеётся, несмотря на боль, зная, что ему удалось вывести тебя из себя. И вот уже всё внимание приковано к вам двоим и твоей маленькой «атаке» на Сынмина. Ты не замечаешь взгляда, который украдкой скользит по тебе. Взгляда человека, смотрящего с такой нежностью, что ему хочется оказаться на месте Сынмина — тем, кто получает локтем под рёбра и смеётся вместе с тобой. Хан понимает, что мысль странная. Но это его совсем не тревожит. Когда он впервые встретил тебя, у него были ободраны колени от падения на липкий пол бара, а в глазах горели чувства; он считал, что всё это прекрасно иллюстрирует влюблённость. Потому что любовь может быть немного болезненной, но она ведь чего-то стоит, не так ли? Правда Джисон пока не уверен, чего именно она стоит. Но, наблюдая за тобой сейчас, он чувствует, как у него ноют рёбра — будто это он получает локтем вместо Сынмина. Его губы болят от улыбки, слишком широкой и слишком яркой, а щёки — от того, как ты в конце концов заливаешься смехом, когда Сынмин отвечает тебе тем же и щекочет в ответ, не давая снова до него дотянуться. Это должно стоить чего-то большего, чем та тихая грусть, которую он ощущает, находясь всего в метре от тебя. Должна стоить большего, чем мимолётные взгляды, которые он бросает украдкой, когда думает, что никто не замечает. Большего, чем попытки привлечь внимание, строя из себя клоуна перед друзьями — лишь бы ты рассмеялась, улыбнулась, отреагировала… просто посмотрела в его сторону. В какой-то момент Джисон поднимается на ноги, и общая возня мгновенно оживает. Он успевает обхватить тебя руками и стащить с дивана, пока Сынмин по-детски показывает тебе язык, специально провоцируя. Но всё это — всего лишь игра. Нет ничего, что Джисон любил бы больше, чем быть двадцатилетним и всё ещё иметь возможность вести себя так с людьми, которых он любит больше всего на свете. По-детски наивно, беззаботно и бесстыдно. И это относится ко всем вам. Его руки ложатся тебе на талию, и тебе почти хочется растаять от прикосновения — но ты ловишь новый блеск в глазах Сынмина. — Какая ты послушная, — озорно тянет он. — Забавно, как только Джисон до тебя дотрагивается, ты сразу становишься ручной. — Я тебя убью… — ты рвёшься вперёд, но хватка у Джисона крепкая. Ты резко выдыхаешь, когда рубашка задирается, а кончики его пальцев сильнее впиваются в твою талию. Джисон замирает у тебя за спиной и мысленно умоляет тебя не делать ни шага назад — потому что если ты это сделаешь, то прижмёшься задницей к его члену. И он совершенно не уверен, что справится с этим прямо сейчас. — Похоже на то, как Чанни приручает Минхо! — радостно объявляет Феликс. И этого хватает, чтобы разговор свернул в совершенно другое русло — с обязательным упоминанием «котёнка», к восторгу Чана и абсолютному краху Минхо. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Джисон спустя минуту. Ты вскрикиваешь, разворачиваясь в его объятиях, и внезапно осознаёшь, что между вами всего дюйм. — Было бы лучше, если бы ты дал мне убить Сынмина, — пытаешься пошутить ты, но слова застревают. В горле внезапно становится сухо. — Может, лучше пойдём перекусим? — предлагает Джисон. — Тогда ты не станешь убийцей, а мы просто посыпем его медовые чипсы молотым чили? — Хан Джисон! — ты улыбаешься ему, и он улыбается в ответ, будто заразившись твоей улыбкой. — Ты гений! И всё же. Он глуп, совершенно глуп. Когда дело касается тебя. — Нехорошо так врать! Разве ты не знаешь, что отношения строятся на доверии и… И Джисон уводит тебя к чертям из квартиры Адама и Евы, прежде чем ты действительно совершишь убийство. *** — Я схожу с ума. — Мне неприятно тебя расстраивать, — отзывается Феликс, не моргнув глазом, — но, во-первых, тебе, строго говоря, и сходить не с чего. Глаза Джисона распахиваются. — Ты должен был быть солнцем нашей группы! — Вот так я и остаюсь безнаказанным, когда озвучиваю чистую правду! — настаивает Феликс и, чтобы подкрепить аргумент, ухмыляется — открыто, нагло и так мило, что от его губ будто бы расходятся солнечные лучики. — Ну же. Начинай говорить о том, как сильно ты её любишь, но ты такая киска… Фу, ненавижу это слово. «Она», разумеется, — это ты. — А что не так со словом «киска»? Феликс морщится. — Пожалуйста, прекрати. — Киска, киска, киска! — Джисон начинает напевать, явно наслаждаясь. — То, что ты гей, не значит, что ты не можешь выносить слово «киска». — Дело не в том, что я гей, ты гомофоб! — Феликс бледнеет. — Гомофоб?! Да я на твой день рождения сделал тебе лучший подарок в жизни — поцелуй! Феликс закатывает глаза. — Просто… это слово, как слово «влажный». Люди его говорят — и всем становится не по себе. Джисон вздрагивает. Феликс снова доказал свою точку зрения. — Ладно, — Феликс хлопает ладонями, понимая, что разговор снова ушел не туда (хотя, строго говоря, это его вина). — Начинай сначала. — Я не хочу сначала… — Джисон замолкает, а потом добавляет глухо: — Но я умираю. Феликс не сдерживает смех — слишком уж трагично это звучит. — Я серьёзно, — обижается Джисон, не получив нужного уровня сочувствия. — Мне физически кажется, что я умираю. — Боже, ты невыносимо драматичен. Просто скажи ей, что любишь её, чёрт возьми! — Конечно. Сразу после того, как ты расскажешь Чонину. — ЧТО?! Феликс вскакивает так резко, что едва не опрокидывает стакан с персиковым айс-ти — потому что всё горькое не выдерживает конкуренции с липкой, разрушающей зубы сладостью Ли Феликса. Это правило. Почти закон. — Договорились? — Джисон ухмыляется, уже зная, что это ни черта не договорились. Он играет сам с собой в игру «кто кого перехитрит» — и уверен, что выигрывает. Пока… — Договорились. Подожди. Подожди-подожди… ЧТО?! — Ребята, — шипит Минхо, подходя к столику. — Я слышу вас из грёбаной кухни! То, что я владелец ресторана, не даёт моим друзьям права устраивать тут цирк! — Но это даёт нам право есть сколько угодно, да? — Феликс хлопает ресницами, наблюдая, как Минхо хмурится, а между бровей появляется знакомая складка. — Вас двоих нельзя выпускать на улицу вместе. — Грубо, — Феликс надувает губы. — Иди и веди себя так с Чонином. Я слышал, у него талант унижать людей, — Джисон смеётся, наблюдая, как Феликса наконец разоблачают. — А ты… — Минхо обвиняюще тычет пальцем. Джисон мгновенно понимает, что ему следовало просто уйти с Феликсом в другое чёртово заведение, даже если бы пришлось платить. Но Минхо никогда не берёт с них деньги — у каждого по «бесплатному обеду» в неделю, словно он и так не готовит для них на каждой совместной тусовке. — Я слышал, ей нравится, когда парни говорят прямо, чего хотят, а не тянут с признанием с той самой ночи, как познакомились! Выстрел. Прямо в цель. Сегодня котенок выпустил коготки. — Сейчас я вернусь и приготовлю вам цыплёнка. И если вы не будете говорить тише — я его отравлю! — И всё же ты самый громкий из нас… — бормочет Джисон, чувствуя, как у него горят уши. Феликс ведёт себя не лучше — он всерьёз думал, что его тайная влюблённость в Чонина была… ну… тайной. Цыплёнок оказывается подозрительно вкусным. Минхо определённо его отравил. — Мы все ещё договорились? — спрашивает Феликс, когда они выходят из ресторана с полными животами и всё такими же полными кошельками. — Никто из нас не собирается признаваться, так что да, — легко соглашается Джисон, прекрасно осознавая, насколько глупо они оба себя ведут, учитывая, что им давно за двадцать. Прошло два года с тех пор, как вы стали друзьями. Два года его тихой тоски и безнадёжной влюблённости в тебя. Если Джисон считает два года чем-то ужасным, то Феликс был безнадёжно влюблён в Чонина ещё со средней школы. Феликс фыркает, когда у него начинает звонить телефон. Они продолжают идти, и он вытаскивает его из кармана, заявляя: — Я уверенный в себе гей! А через минуту вскрикивает, увидев имя Чонина на экране. — Что значит уверенный? — ехидно интересуется Джисон. Феликс бьёт его по плечу и принимает звонок — уже совсем не крутым голосом, когда приветствует Чонина на другом конце линии. *** — Так, у меня есть идея! — Нет. — Чёрта с два. — Ни за что. — В итоге мы останемся нищими, пьяными и голыми! — И, возможно, в другой стране… Феликс обиженно морщит нос. Он не настолько ужасен. — Это всего лишь игра… — Последняя игра, которую ты предлагал был покер на раздевание, — невозмутимо напоминаешь ты. — Чан и так достаточно часто раздевается при нас, — подхватывает Чонин. — Без всякого покера. — У меня нет возражений, — бросает Минхо тем же ленивым тоном, исключительно чтобы заставить Чана покраснеть ещё сильнее. — Я предлагаю не покер на раздевание! — защищается Феликс. — Игра в «конечно»! Один маленький раунд! — С тобой никогда ничего не бывает просто, — замечает Джисон. Все смеются, когда Феликс надувает губы ещё сильнее, пока Минхо не закатывает глаза и не треплет его по голове — как раненого бездомного котёнка. — Сколько бед может принести одна игра в «конечно»? — Знаменитые последние слова. — Но мы же играем? — в глазах Феликса загорается тот самый озорной огонёк, который все слишком хорошо знают. Честно говоря, вас и не нужно долго уговаривать. Вы будто все состоите в неофициальном клубе «Помешанные на Феликсе». Чонин — президент. — Ладно, я начну! — объявляет он с воодушевлением, поворачиваясь к Феликсу, который, кажется, уже жалеет о своём предложении. — Ли Феликс Ёнбок-хён. Чонин всегда дразнит его полным именем. Феликс делает вид, будто это самое прекрасное, что он слышал в жизни. Вообще-то… это просто его имя. — Я твой любимчик, верно? — Конечно. Это, пожалуй, самое лёгкое признание, которое Феликс когда-либо делал. Все вокруг тихо вздыхают, прекрасно понимая, что именно сейчас произошло — и что делают эти двое, даже притворяясь, будто ничего не замечают. — Ладно, кто следующий?! — Феликс слишком быстро берёт себя в руки, делая вид, что его щёки не порозовели, а взгляд Чонина не задерживается на нём слишком долго. — А, Санджи! Почему бы тебе не быть следующим? Джисон умеет читать между строк. Но Феликс ошибается. Совершенно ошибается. Это было не то признание, которое Джисон хотел получить от Феликса. Совсем не то. Ни капли. Феликсу это ещё аукнется. Но он все равно сыграет этот раунд с тобой — потому что это вы. Ты и Джисон, Джисон и ты. Вы всегда такими были. Вы подкалываете и дразните друг друга, смешите до боли в животе и молите о пощаде во время щекотки, вас выгоняли из кинотеатра за то, что вы случайно начали драку с попкорном. Заблудились во время прогулки по городу и вынуждены звонить Чану, чтобы он вас забрал. Остаетесь трезвыми с Сынмином во время ночных гулянок и раздражаете его, пока он не предпочтет танцпол вам двоим. Проводите поздние вечера в квартирах друг друга — с закусками, диваном, теориями заговора и тревогами из-за эффекта Манделы, пока не падаете в очередную кроличью нору. — Скажи мне, детка… Джисон оказывается слишком близко. Ваши носы почти соприкасаются. Он вторгается в твоё пространство — ты чувствуешь его дыхание на коже, тёплое, чуть тяжелее, чем должно быть. Ты рефлекторно задерживаешь дыхание и не можешь вымолвить ни слова. Ты перебираешь в голове десятки вариантов. Миллионы сценариев. И в каждом из них ты говоришь «конечно». Он может попросить покупать ему айс-американо целую неделю. Не возражать ему, когда он в сотый раз включит своё любимое аниме на киноночь. Постирать его бельё — потому что ты точно знаешь, что он тянет до последнего, пока не останется без чистого нижнего белья. Ты готова. Ты ждёшь. Глаза почти готовы закатиться при любом предложении. У Джисона много талантов. Один из них — выглядеть самым уверенным человеком в комнате, пока сердце сбивается с ритма, а в голове паника уровня «я сейчас умру». И он этим гордится. — Ты счастливее всего, когда ты со мной, правда? Ошибка. Какого чёрта? Мозг будто закипает. Перед глазами плывут пятна каждый раз, когда ты моргаешь, а за ними — большие, ланьи глаза Джисона, его очаровательная улыбка и круглые щёки. Всё, что нужно сделать, — громко вздохнуть, будто ты раздражена. Закатить глаза и привычно ответить: «конечно, Санджи», продолжив играть роль беззаботной, как всегда. Это ведь не может быть настолько сложно. Ты отчаянно молишься, чтобы мысли наконец добрались до губ, но сервер между ними в данный момент недоступен — отключён из-за заявления Джисона. — Да. Вот что ты говоришь. И дышать внезапно становится легче, когда это признание срывается с твоих губ. — Да. Джисон не говорит ни слова. Никто не говорит ни слова. Ты должна была сказать «конечно». Ты не должна была звучать так чертовски искренне — особенно сейчас, посреди дурацкой игры и в окружении самых близких друзей. Ты определённо собираешься обвинить в этом Феликса. Раньше Джисон думал, что умирает. Теперь — считайте его мёртвым. Он не уверен, что вообще способен ответить. Он уверен лишь в одном: слов у него не хватит, если он попытается заговорить прямо сейчас. Он всё ещё смотрит на тебя широко распахнутыми глазами — почти комично широко, если бы сейчас было время для шуток. Челюсть слегка отвисла, и тебе кажется, что ты только что разрушила всю свою дружбу с Хан Джисоном. Но можно ли вообще назвать дружбой то, что было между вами? Это должно было ею быть. Прежде чувств. Прежде всего остального. Он действительно был твоим другом — самым дорогим человеком. Тем, с кем ты могла быть собой. Тем, кому можно позвонить в три часа ночи — и он ответит после первого гудка. Тем, кто не осудит тебя за рамен третий день подряд. Тем, кто обнимет, когда ты плачешь над романом, который читаешь, и не станет смеяться над твоими эмоциями из-за вымышленного персонажа. Тем, кто слушает. Кому не всё равно. Кто невероятно красив, смешон и трогателен, и… Тем, в кого ты безумно влюблена. *** — Ты его избегаешь. — Я буду ччигэ, спасибо, Минхо, — отвечаешь ты вместо приветствия или ответа, что он счёл бы уместным. — Ты отменила групповой вечер. — Я простудилась. — Нет, — отрезает Минхо. — Ты не болела. Ты не просила меня сварить куриный суп. Ты всегда просишь меня сварить куриный суп, когда болеешь. — Может, мне не хотелось куриного супа. — Может, ты просто лгунья. — Хён! — вмешивается Сынмин. — Не могли бы вы просто приготовить нам еду и опустить комментарии, что ты нас отравишь? Минхо что-то бормочет себе под нос, а потом снова смотрит на тебя. — Он беспокоится о тебе. Он боится, что он… Ясно, что речь идёт о Джисоне. Но… Он что? Он боится, что он что?! Минхо уходит, не закончив мысль. Буквально на полуслове. Ему стоит отравить твой ччигэ. — Ты привёл меня сюда, чтобы поговорить о Джисоне, да? — Очевидно, — Сынмин не из тех, кто ходит вокруг да около. — Мы же приводим сюда Чонина, чтобы поговорить о Феликсе, верно? — И наоборот. — И наоборот, — соглашается Сынмин, если бы только он мог сказать тебе, что между тобой и тем парнем, ради которого ты здесь, всё тоже самое. — Я не избегаю его, — говоришь ты. Сынмину достаточно одного взгляда, чтобы тебе захотелось впечатать лоб в стол. — Тебе не стоит его избегать. — Я не избегаю его! — снова ноешь ты, поднимая голову и видя, что выражение лица Сынмина не изменилось ни на йоту. — Боже, ты с ума меня сводишь. — Меня ещё никогда не называли «Богом». Продолжай. Ты хватаешь со стола салфетку и бросаешь в него. Он метко отправляет её тебе обратно прямо в лицо. — Ладно. Я его избегаю. — Рекорд! — Сынмин нажимает «стоп» на секундомере. — Две минуты и тридцать девять секунд. А я хорош. Ты снова кидаешь в него салфетку. — Минни! — Хорошо, хорошо, — сдаётся он. — Ты не думала просто сказать ему, что любишь его? — Ты не думал просто засунуть палочки себе в задницу? — Ты психически нестабильна, — вздыхает Сынмин. — Вы с Джисоном идеально подходите друг другу. — ДА! Минхо сам приносит ччигэ — не доверяя официанту, как обычно, — и проскальзывает в кабинку, оттесняя Сынмина, чтобы наблюдать за тобой, пока ты осторожно отпиваешь бульон. — Это угроза, — бормочешь ты в ложку. Минхо пожимает плечами. — Работает? Сынмин фыркает в суп. Тебе очень хочется взять две палочки и засунуть их ему в… — Не смотри на ччигэ так, будто это твой смертельный враг, — ворчит Минхо. — Я вложил в него душу, пот и слёзы. — Так вот почему он такой солёный? — поддевает Сынмин. — Ким Сынмин, если ты скажешь ещё хоть слово, я возьму эти палочки для еды и… — Никаких угроз палочками! — возмущается Сынмин. — Ты здесь, чтобы запугивать её, а не меня! — Я здесь, потому что я владелец, — Минхо сохраняет невозмутимый вид, но всё же неохотно переводит взгляд с Сынмина на тебя. — И потому что ты должна перестать избегать Джисона. — Я… — Разберись со своим дерьмом. — Я… — И предохраняйся, когда будешь это делать. Не дай бог у вас появится ребёнок, в котором будет слишком много вас двоих, — Минхо морщится. — Ты вообще можешь себе это представить? — А если у него будут щёки, как у Джисона? Минхо на секунду задумывается. — Я проколю все ваши с Джисоном презервативы. — Ради мягких детских щёчек? — Ради мягких детских щёчек. Справедливо. — Я сомневаюсь, что Джисон вообще будет пользоваться презервативами, я считаю, что он из тех парней, которым нужно кончить внутрь в качестве своего рода самоутверждения, — задумчиво добавляет Сынмин. — Ким. Сынмин. *** — Дина. — Привет, Санджи. Джисон шире открывает входную дверь, и ты, как и миллион раз до этого, переступаешь порог его квартиры. Запах соленых закусок и того самого освежителя для воздуха «морской бриз» наполняет твои ноздри, а вместе с ним и аромат его пряного ванильного шампуня, когда ты проходишь мимо него, снимая обувь, пока он закрывает дверь. Вот оно. Твоё великое признание. Вот оно. Ты здесь. В квартире Хан Джисона. Сейчас или никогда. Правда? Джисон делает вдох и собирается с мыслями. Он должен сказать. Это должно произойти сейчас. — Ты… — Мы можем… — Прости, — вырывается у тебя. — Прости, — почти одновременно говорит Джисон и отступает на полшага. — Ты чувствуешь себя лучше? Ты ведь простудилась… после той последней встречи со всеми? Скажи мне, детка, ты счастливее всего, когда ты со мной, правда? От этих слов всю прошлую неделю по твоему телу разливался жар. — На самом деле… нет, — ты больше не можешь врать. — Я просто… не чувствовала себя хорошо. — О, — Джисон кивает, понимая. Ему нужно пространство, нужно перевести дыхание, остаться с тобой наедине, без шума и лишних глаз. — Ты могла бы сказать мне. Правда. Ты знаешь. — Я знаю. — Я бы… я бы был рядом. Даже если бы это был просто звонок. Или что-то вроде того… Ты вспоминаешь ночь, когда у него случилась паническая атака в клубе на дне рождения Чана. Как ты увезла его к себе, как вы закутались во все одеяла, какие только нашли, и до рассвета смотрели Discovery. Потом были четыре бургера из Макдональдса и двенадцать часов сна — вдвоём на диване, в коконах, с полными животами, в одежде со вчерашнего вечера. На экране пингвины осторожно катили яйца между лап, а вокруг вас валялись обёртки от еды. С тех пор вы делали так ещё не раз: заказывали горы вредной еды, смотрели документалки про животных, кутались в пледы. Вы называли это «роковыми днями» — днями, когда один из вас чувствовал себя опустошённым, потерянным, когда мир был слишком громким, а люди — слишком сложными. И единственной компанией, которую вы могли вынести, были вы сами. Потому что вы понимали друг друга. Всегда. Роковые дни стали одними из твоих самых любимых воспоминаний. Какая ирония. Почему всё, связанное с Хан Джисоном, кажется таким противоречивым? Почему любовь вообще такая? Ты любишь кого-то так сильно, что боишься это показать — и потому начинаешь избегать. Игнорировать. Загоняешь свою любовь так глубоко, что она в конце концов закипит, вспыхнет и превратится в пламя, которое невозможно будет потушить. — Мы можем… сделать это сейчас? — тихо спрашиваешь ты. — Устроить роковой день? Джисон лишь улыбается. И этой улыбки хватает, чтобы расслабить каждый твой мускул, чтобы твой разум стал лёгким, словно плот, плывущий по воображаемой реке Хан. *** — Санджи? — Что? Он поворачивается к тебе — закутанный в одеяло, с набитыми жирной пиццей щеками, и в груди что-то болезненно сжимается. Ты вспоминаешь слова Минхо о будущем ребёнке с такими же щеками и… чёрт возьми, ты даже ещё не призналась, а уже мысленно заводишь детей от этого парня. Вот к чему приводит подавление чувств? К абсолютному безумию? Может, Минхо был прав. Может, ты и правда лгунья. Потому что это уже не просто пламя, которое нельзя потушить. Это полноценный лесной пожар. — Я хочу сыграть с тобой в игру «конечно», — говоришь ты. — У меня не было шанса ответить на твой вопрос на прошлой неделе. После того, как я всё испортила. Джисон сглатывает пиццу, внезапно ощущая комок в горле. Вопрос застаёт его врасплох. — Ладно…? — Но сначала я задам тебе пару вопросов. — Хорошо… — Ты ведь знаешь, что ты мой лучший друг, правда? Он смотрит на тебя — так мягко, так нежно, что становится больно. — Конечно. — И ты знаешь, что я… я правда очень дорожу нашей дружбой. Вот оно. Он знает. Ты собираешься его отвергнуть. Ты избегала его целую неделю, а теперь собираешься поставить точку, потому что он был глуп, наивен и всё это время неправильно понимал… — И ты знаешь, — продолжаешь ты, — что я действительно становлюсь счастливее, когда я с тобой. Джисон моргает, стараясь не дать слезам выступить на глазах. — Конечно… — Ладно. Последний вопрос… В голове у него проносятся варианты: «Ты же знаешь, что быть влюбленным в своего лучшего друга — это чертовски банально и жалко, правда?» «Ты помнишь того парня из супермаркета, который так неловко дал мне свой номер? Он мне показался симпатичным, пожтому я написала ему. Поможешь мне собраться на свидание?» «Ты ведь понимаешь, что я больше никогда с тобой не заговорю?» — Ты ведь знаешь, что я влюблена в тебя, верно? — Конечно… — машинально отвечает Джисон, ожидая худшего. И только через секунду его мозг перезагружается. — Подожди. Что? — Прости, — ты говоришь слишком быстро. — Я знаю, это совсем не идеально, и я не хочу разрушить нашу дружбу, но… вообще-то ты сам сказал, что я влюбилась в тебя в ту ночь, когда мы познакомились! Так что вини только себя! Он будет винить себя до конца жизни. С удовольствием. Охотно. Абсолютно и бесповоротно. — Я беру на себя всю ответственность. Ты поднимаешь глаза. — Что? — Ну, это ведь моя вина, да? — ухмыляется он. — За то, что я такой неотразимый. Ты так сильно в меня влюбилась… После вашей первой встречи у тебя неделю были синяки на коленях. — Думаю, будет справедливо, если я разберусь с последствиями падения. — С последствиями? — Я тоже тебя люблю, — просто говорит Джисон. — Боюсь, это пожизненное заключение. Всё началось в момент падения, и свой срок я отсижу до конца дней. — Ты… ты сейчас мне признаёшься?! — Да! — возмущается он. — Ты что, не поняла это из всего, что я сказал?! — Ты мог просто сказать, что любишь меня! Джисон обхватывает твоё лицо ладонями, кончиками пальцев касаясь раскрасневшихся щёк. — Я люблю тебя. — Так лучше, — шепчешь ты. — Намного, — подтверждает он, и эта идиотская улыбка никуда не девается. — Минхо считает, что у наших детей будут самые красивые щёчки. Вообще-то не лучший момент для такого разговора… Но ты признаёшься не кому попало. Ты признаёшься Хан Джисону. — Конечно, будут! — оживляется он. — Они будут как у меня! У нас будут малыши с беличьими щеками, мы назовём их в честь аниме-персонажей, и они доведут Сынмина до алкоголизма! Вы смеётесь. Слеза скатывается по твоей щеке, и Джисон ловит её пальцем. — Сынмин сказал, что ты любишь кремпай. — Ну, однажды я застукал Сынмина за просмотром хентая, так что я тоже могу многое о нем рассказать… Чёрт. Ты так сильно любишь Хан Джисона. — Я так сильно люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — Поцелуй меня, Джисон. — Поцеловать тебя? От этого у нас не родятся миленькие пухленькие малыши… — Ты… — А вот это моего фетиша на кремовый пирог точно появятся, — и его губы оказываются на твоих раньше, чем ты успеваешь хоть на секунду осознать это заявление. Впрочем, ты понимаешь: Перезагрузка и не нужна. Он абсолютно прав. *** — Сделка есть сделка, мой дорогой солнечный лучик, — щебечет Джисон по громкой связи, и в ту же секунду ты оказываешься в его объятиях: он прижимает тебя к себе так, будто боится, что ты исчезнешь. — Я не могу поверить, что ты признался. — Он этого не делал! Это сделала я! — перебиваешь ты. — Тогда сделка не отменяется! — Дина. Свет моей жизни, арахис для моего масла, рок моих дней, я люблю тебя, — торжественно признаётся Джисон, пока ты хихикаешь прямо ему в совершенно довольный рот. — Рок твоих… — Феликс замолкает, затем благоразумно решает не продолжать. Ты его не винишь. — Вы двое теперь будете невыносимы. — Мы и так были невыносимы, — спокойно отвечает Джисон. И, если верить всей их компании, это была святая истина. — Да, ну… — Феликса прерывает звонок. Вы с Джисоном замираете, прислушиваясь: сначала шорох, потом знакомый до боли сладкий гнусавый голос — и звук поцелуя, который вы оба узнаёте мгновенно. — Джисон-хён и Дина-нуна наконец-то разобрались со своим дерьмом? — спрашивает Чонин, и в ответ снова слышится причмокивание губами. — Становится всё труднее притворяться, будто ты ждёшь, пока Джисон первым признается, просто потому что у вас есть эта договорённость, и ты знаешь, что он отчаянно хочет, чтобы ты признался мне, как будто ты не сделал это пьяным, плачущим и блюющим в мой туалет в три часа ночи… — ЧТО ЗА ХРЕНЬ?! — орёт Джисон в трубку. — Наша сделка была фиктивной?! Пять секунд тишины, а потом в трубке раздаётся хриплый смех Чонина. — Пока, хён и нуна! Связь обрывается. — Я чувствую себя преданным… — драматично выдыхает Джисон. — Я никогда не восстановлюсь эмоционально… Ты смотришь на него — самого драматичного человека, которого ты когда-либо встречала. И понимаешь: Ты ни за что на свете не хотела бы, чтобы это было иначе. *** — Я хочу поиграть с тобой в игру «конечно»… Вы с Джисоном отправились на короткую прогулку после бесплатного ужина у Минхо. Забавно, как всё изменилось, правда? Теперь вы играете в эту игру гораздо чаще, чем когда-либо признались бы вслух. Она легко вплелась в вашу повседневность — стала чем-то родным, привычным, почти домашним. — Скажи мне, Санджи… — говоришь ты, стягивая с себя одежду. — Ты ведь хочешь принять со мной душ, да? Конечно. — Скажи мне, детка… — шепчет Джисон, оставляя тёплые, вяжущие следы на твоей шее, одновременно вставляя в тебя три пальца, растягивая тебя для его члена. — Ты была создана для меня, правда? Конечно. — Скажи мне, Санджи, ты ведь хочешь заказать что-нибудь на вынос сегодня вечером? Конечно. — Скажи мне, детка, сегодня роковой день? Принести тебе одеяла? Конечно. Прогулка продолжается, и Джисон идёт с тобой под руку. — Скажи мне, детка… — тихо произносит он. — Ты ведь счастливее всего, когда ты со мной, верно? Это был первый вопрос, который он задал тебе тогда, в окружении друзей, в той самой игре. — Конечно, — отвечаешь ты теперь без запинки. Потому что это правда. Потому что это реально. Потому что иначе и быть не может. — И ты знаешь, что я люблю тебя? — Конечно. Никаких сомнений. — И ты хочешь провести со мной всю жизнь? — Конечно, Санджи… — И у нас будут малыши с самыми пухленькими щечками на свете? — Минхо-хён убьёт нас, если мы этого не сделаем, — смеёшься ты, а потом выдыхаешь, счастливо и спокойно. — Конечно. Потому что, конечно. — И мы будем стареть вместе. С роковыми днями и всем остальным. Будем доводить Ким Сынмина до головной боли, словно это олимпийский вид спорта. Обвинять Феликса в любых мелких неудобствах нашей жизни. И напоминать ему и Чонину об их предательстве до тех пор, пока они не сделают меня шафером на своей свадьбе? Он говорит это так серьёзно, что ты едва сдерживаешь смех, прежде чем снова ответить: — Конечно. И тогда Джисон опускается на одно колено. Достаёт из кармана маленькую коробочку. — Значит… — он сглатывает, показывая кольцо, сияющее так же мягко и уверенно, как его взгляд. — Ты выйдешь за меня замуж? Ты не колеблешься ни секунды. — Конечно.