О людях и тварях

Было странно — входить незваным в храм собственного бога. То, что он не отрекался от бога, а лишь от конкретных храмовых стен конкретного города, даже для самого Касавира звучало не более чем попыткой оправдаться за вторжение. Но решать в любом случае было не ему. Ему просто полагалось тут быть. «На суд твой отдаюсь, Справедливый». Хлэм встретил его практически на пороге. Лицо служителя привычно не выражало ничего, кроме безграничного стоического терпения, но под знакомой маской Касавир мог различить рябь хмурого раздражения. — Пока всё в порядке, — священник покачал головой. — Но она зла. — Да, Хелгар сказал. Оставь это мне. — Моя бы воля, духу её здесь не было. Но весь этот суд и так едва не превратился в фарс. Хоть какие-то правила нужно соблюсти. «Или хотя бы сымитировать, да?» Касавир кивнул под его мрачным взглядом: — Я знаю. Если кто и знал... На всём пути — знакомом пути — к келье Уединения он ловил себя на том, что ищет, ищет и ищет подтверждения тому, что Хлэм приукрасил и ничего не было «в порядке». С ней он привык этого ожидать. С самого момента, как существо обрушилось на орков в Горах Меча, как продрало и прогрызло себе путь через племя Ослепителей, Касавир уже знал, что не может оставить это без присмотра. Не сможет спать, зная, что оно где-то бродит по Побережью без всякого контроля и надзора. В какие бы игры ни играл Нашер, как бы ни планировал даже это повернуть себе на пользу — натравить на Лускан, однажды показательно казнить, чтоб задобрить толпу, или просто швырять в каждую опасность городу, как нестабильную взрывную сферу — это было не важно. Не отменяло того долга, что Касавир чувствовал необходимым на себя взять. Следить, чтобы оно не причинило вреда больше, чем было не остановить. Перед входом в келью он помедлил, но всё же отстегнул с пояса ножны с мечом и приставил их к косяку. Убивать её он не мог и не хотел — и не желал оставлять себе даже малейшего искушения. «Укрепи, Справедливый. Дай мне сил остаться беспристрастным». Раскрыв дверь, первым делом принюхался, даже не отдавая себе отчёта. Ожидал и запаха крови, и мочи, и чего угодно — в её духе было бы осквернить чуждый храм или обметить вражескую территорию, делая её собственной. Ничего, лишь горячий воск свечей и нагретая пыль, даже ни единого звука не разбивало стоячего воздуха. Изваяние Тира слепо смотрело в пустоту. На голове его бога — старый ястреб, не встрепенулся, не всклекотнул, только повернул голову, следя за Касавиром жёлтым глазом. Другой взгляд, чёрный, следовал за ним точно так же из угла, дальнего, укрытого тенями. Она взгромоздилась на спинку каменной скамьи и застыла там, неподвижная, спина — плотно к стене, не оставляя никаких возможностей её обойти или подкрасться сзади. По крайней мере, одета. Её презрение к «лишней шкуре» и желание при первой же возможности её сбросить тоже уже стали привычными и ожидаемыми. Касавир сделал пару шагов внутрь, не провоцируя, но и показывая, что не торопится отступать. — Добрый вечер, Каданс, — спокойно протянул он. Чёрные глаза не мигнули, веки даже не дрогнули. На своё имя она никогда не реагировала, будто оно ей и не принадлежало. Не более чем напоминание, что была когда-то женщина Эсмерель, которая это родила и назвала. Для Касавира это всегда отдавало горечью. Он и сам-то имя произносил скорее в память о той незнакомой ему женщине. — Меня заперли, — оповестила она. Клокочущая злость скрывалась плохо, бурлила под самой поверхностью намеренно плоского тона. — Это часть обряда перед Испытанием поединком. Ничего личного против тебя. Просто что-то, что нужно... соблюсти. Пренебрежительное фырканье, единственное плавное движение всего тела — и она прыжком оказалась посреди кельи. Сырой кроваво-сладкий смрад Малара едва не накрыл его с головой, но Касавир не отшатнулся, устоял — и порадовался про себя, что оставил-таки меч за порогом. Повелитель Тварей сегодня баловал любимицу, тёмная божественная энергия через Каданс хлестала так, что его замутило. Видимо, Лорн в предстоящем бою расценивался как более чем достойная дичь. Одного лишь начала молитвы ему самому было достаточно, чтобы почувствовать накатывающее изнутри спокойствие. Тир благословлял — а значит, прежде охватившее отвращение было оправдано, не порождение личной неприязни. «Дай сил остаться беспристрастным». «Её рукой будет наказано страшное преступление. Так в этом будет воля и Твоя». Как и он, она почувствовала чужое благоволение. Цыкнула чуть ли не по-детски обиженно и, так и не разогнувшись полностью после прыжка, двинулась в противоположный угол. Всё тело, от босых ног до коротких взъерошенных тёмных волос, — лишь звериные перекаты, углы суставов и натянутые в предвкушении охоты мышцы. Грация хищника — но вместе с ней и его же, хищника, кровожадные содрогания. — «Ничего личного против тебя», — насмешливо повторила она. Низкий голос шерстью стелился вдоль стен и скамей. — Или я ваш суд не отсидела, как деревянный истуканчик? Отдайте мне моё и покончим с этим! — Это не наказание. Бой будет, и будет на рассвете. Пока же тебе дают время, чтобы собраться с мыслями и приготовиться... — Я готова! — она вскинула руки. Касавир верил. Более того, великий Тир, — знал. Чувствовал. — Если вы кому и играете на руку, так это ему. У меня должна быть эта ночь, чтобы до рассвета он был мёртв! А вы даёте ему время сбежать, даёте время спастись! Сбежать, спастись... не приготовиться и победить, нет. Она была уверена, что убьёт утром. От неё просто удерживали очередной трофей. Поэтому Касавир и не предложил себя в качестве её «защитника», хотя весь здравый смысл требовал выйти на Арену вместо этого чудовища и хотя бы так сделать суд похожим на справедливый. Бесполезно. Она не позволит, а лишь будет в ещё большем бешенстве. Убить до рассвета — залог успешной Охоты, он уже знал. Без разницы, что никакой официальной маларской Охоты на Лорна никто не объявлял. Она чувствовала себя в праве делать это сама. — Никуда он не сбежит, он получил приказ, — «Он другой тип маньяка, но маньяк всё равно». — Да и гордость у него тоже есть. Не надо его недооценивать. Он воин, берсерк, как я слышал. Она оглянулась через острое плечо. Чернота глаз искрилась безжалостным смехом. — Ты дразнишься ещё? Посмотри, да не трогай? Понюхай, да не ешь? — повернувшись обратно к стене, она с измождённым вздохом откинула голову, оглядывая всю каменную кладку до потолка, клетку своей темницы. — Я его уже видела. Уже чуяла. У меня его вырвали изо рта, а меня оставили тут, захлёбываться. Куда мне больше играть в ваши игры? Она содрогнулась вся, дёрнула спиной на всю длину позвоночника, как кошка, которой коснулись шерсти на хребте. С проклятием ухватилась за ткань туники сзади и потянула через голову, высвобождаясь. Мелькнули красным родимые пятна на лопатке, похожие на стекающую густыми каплями кровь... Касавир перевёл взгляд на статую Тира, но пятна так и стояли перед глазами. Бишоп говорил, что такими знаками Малар «отмечал» своих Совершенных Зверей — и смеялся, что вполне в духе Повелителя Тварей было бы посчитать человека зверем и слепить его «совершенный» образец. Касавир не любил соглашаться со следопытом, но со временем и сам привык думать о ней так — как о твари. Не человек, а конструкция, слепленная чужой волей. Без выбора, быть ли ей тем, что она есть. А значит — без повода её по-настоящему, по-человечески ненавидеть. Или жалеть. Ястреб на голове Тира встретил его взгляд. В отличие от хозяйки, птица всё же успела пару раз справиться на каменные плечи. И птице он прощал то, что не простил бы ей. Одно дело — выбор. Совсем другое — разум. Разум у неё был, со всеми вытекающими ужасами. И совсем немного — надеждами. Вроде надежды на то, что по крайней мере до утра он будет в состоянии только разговорами и своим присутствием удержать её от чего-то разрушительного. Разговорами — и милостью Тира, которая одна, казалось, и помогала ему не сбежать. Сброшенная одежда уже ворохом лежала на полу, а существо бесшумно и беспокойно бродило вдоль стен. Как ни старался он оставить ей её приватность, бледный силуэт так и мелькал на периферии взгляда, ломанный и длинный, будто и руки, и ноги её отрастили по ещё одному сегменту. Лишь когда, не выдержав, она шагнула к дверям, он вынужден был повернуться. — На рассвете, — сказал он снова. — До утра нужно оставаться здесь. Ещё один немигающий взгляд через плечо, искоса — совсем как у её птицы. Никаких лишних сегментов не было. Если и вправду Зверь, то действительно Совершенный. Все пропорции соблюдены, все признаки здоровой половозрелой женщины на месте, кожа, не считая шрамов, чистая. Но как её сутулость и вскинутый загривок ломали силуэт, так и незримая печать Малара делала всю её правильность такой... неправильной. Даже шрамы её были нарочитыми. Он сам не раз видел, как она подлечивала, затем вновь раскрывала и вновь залечивала раны, память о которых хотела рубцами сохранить на теле. — Это их правила, — продолжал он. Говорил бы что угодно, лишь бы удержать её взгляд и её саму на месте, лишь бы не преграждать ей путь и не оттаскивать от дверей, не прикасаться. — Но если будешь им следовать, у них будет меньше причин и дальше чинить тебя препятствия. Считай, что это... как игра. Голова её чуть вывернулась к плечу, вновь по-птичьи, но теперь с любопытством. — Три шага от них, один — от меня? — протянула она, глядя в никуда. — Отступить как будто, но на самом деле — в засаде? Переждать, а потом — мои шаги? То есть это... — чёрный глаз провернулся в глазнице, вперился обратно в его лицо, — ...тоже как охота? Касавир подавил горечь от следующего слова «Твоя воля этим свершится, Справедливый» но сказал: — ...Да. — НЕТ! — рявкнула она, разворачиваясь рывком и вся, бросив плечи вперёд, уже скрутив пальцы в когти. Он устоял, даже взгляд смог удержать неподвижным. Округлившиеся глаза казались просто дырами на её лице. — По коридорам, по отмерянным дистанциям, по правилам — это не охота! Это крысиный бег, это нужно тем, кто не знает, что делать, кому нужны направления и указания. Но я-то знаю! Она шагнула чуть в сторону и к нему, обходя по сужающемуся кругу. Над головой клацнули птичьи когти — ястреб переступил на своём каменном насесте. Касавир тихо и незаметно втянул воздух, но не двинулся с места. Внутри было спокойно. Все проблемы — снаружи. — Или что, ты думаешь, это я иду? Это моя охота? — она шагнула в другую сторону, превращая дугу в зигзаг. Всё сокращающийся зигзаг. — Все охоты — Его. Все мои шаги — Его. И когда этот шаг верный... о, вот тогда я чувствую. Она подошла почти вплотную, достаточно близко, чтобы животный запах стал невыносимым. Касавир терпел до последнего, но потом всё же выставил руку, останавливая. Она ещё дёрнулась, пока ладонь не уперлась ей в ключицу, рядом со шнурком, на котором болтался коготь болотного ящера — единственное оружие, что она признавала, кроме собственных конечностей. Остановилась, изучая его лицо. Медленно моргнула. — Ты же знаешь, как оно, — сказала неожиданно тихо, почти ласково. — Когда чувствуешь внутри, что сделал всё... правильно. Когда любое сомнение, самое крохотное, смывается этим... чувством, что Он рядом, что ты — Его, что ты не подвёл, что это — воля Его, и Он одобряет. Знаешь ведь. «...» Молитва оборвалась, так и не начавшись. Не сейчас, не после её слов. Нет нужды давать ей хоть малейший повод думать, что она права — или что вообще понимает, о чём говорит. Но она всё равно что-то почувствовала. Улыбнулась — и расправила плечи, выпрямилась, вытянулась вверх, чтобы рука его соскользнула с ключицы на грудь. Глубоко вздохнула, вминая плоть ему в ладонь. Касавир не отводил взгляда от её глаз. — Они кричали? — голос её превратился в шорох. — Орки там, в горах? Ещё до того, как я пришла, ты их выслеживал. Ты охотился. Когда настигал, когда... сокрушал... Они кричали? — Довольно, — отчеканил он. Улыбка лишь стала очевиднее, тело дальше подалось вперёд, заставляя согнуть руку под её весом, сокращая расстояние. — Кричали, я знаю. И ведь всё было правильно? Они заслужили. Были — и значит, заслужили. — Они были угрозой людям. — Все кому-то угроза. Все до единого. Но их больше нет, а ты здесь. И твой бог с тобой. Значит, тебе можно. Разве это не прекрасное чувство? Что ты прав и тебе можно? Она улыбалась всё шире и шире. Обнажился верхний край зубов, заострёнными лепестками врезанных глубоко в дёсны. Чем дальше растягивались губы, тем больше казалось, что вот-вот за первым рядом зубов покажется второй, затем — третий, четвёртый... Она изогнулась, смещая грудь под его ладонью. Выдохнула: — Тебе — можно. Он мог ударить её, направить энергию — любую — прямо через руку ей в грудину. Просто чтобы оттолкнуть. Пальцы даже дрогнули в искушении. В ответ содрогнулась и она, запрокинула голову, втягивая воздух через сжатые зубы с шипящим свистом, на белом горле проступил пик гортанной кости... Коготь ящера качнулся, стукнулся о его запястье. Касавир воспользовался моментом, чтобы прикрыть на мгновение глаза — а потом уже сам наклонился вперёд, оттесняя её прочь. — Хватит, — отрезал окончательно. — До рассвета ты здесь. Выдох вышел из неё разочарованным рычанием. Так же резко, как вперёд, она подалась назад, выгнулась обратно, отворачиваясь и отходя, передёргивая плечами, словно сбрасывала не то грязь, не то сходящую кожу. — Почему? — выплюнула самый детский и глупый из вопросов, на который он, по её мнению, ей так и не ответил. Но ведь он и не ответил. Что ей разумные доводы, чужие правила... — Потому что я тебя прошу. Хорошо? Не замедляя шага, она вскарабкалась обратно на скамью, на её спинку и только теперь развернулась, уселась, подтянув колени к груди, ссутулившаяся и обиженная. — Так развлекай меня хотя бы! «А я что делаю». — Здесь у нас долг. И у тебя, и у меня. Развлечение тебе будет утром. — А тебе? — ...Мне не скучно. Смех её, как и рычание, всегда выкатывался откуда-то из глубины тела, утробный и хриплый. — Лжёшь, — опустила подбородок на колени и прищурилась. — И тоже скалишься, хотя не показываешь. Смешной. На это он ничего ответить не успел — да и не знал, что — как она резко подалась в сторону и прямо пятернёй схватила словно ниоткуда внушительную крысу. Стиснула в кулаке, ломая хребет, и швырнула через келью. Слишком далеко, чтобы метиться в него, но Касавир всё же отклонился, предвидя, что последует. Ястреб с шумом сорвался с головы статуи, сбив несколько свечей, перехватил «добычу» в воздухе и вернулся на место. Крысиный труп на голове Тира казался отдельной насмешкой, как и кровь, брызнувшая на каменное лицо, когда птица расклевала грязную шкурку — но ожидать от животного почтения к сакральности он не мог. — Вот и вернёшь должок, — проговорила позади Каданс. На его настороженный взгляд она лишь цокнула языком, выставляя уже сотни раз исцарапанное и истерзанное предплечье — и ястреб нехотя бросил пир, перелетая на него. Тональность цоканья изменилась, стала мягче; Каданс ткнулась лбом в клюв, потёрлась щекой о грудь ястреба и протянула его Касавиру, не обращая внимания на то, что птица успела ухватить клок её волос и теперь вырвала. — Он останется с тобой. Это не его охота. Да и годы его лучших охот уже позади. Обращённый к Касавиру жёлтый птичий глаз испепелял. — Не лучше Элани его передать? — спросил он, хоть и предвидел презрительное фырканье в ответ. — Или Бишопу? Рука с восседающим ястребом сжалась в кулак. Теперь и чёрные глаза вновь горели гневом. — Эта... пустая безверная шелуха не притронется к Его птице, — прошипела она. — К моей птице. Ему и так даровано слишком многое, что он растрачивает в пыль. Тебе я доверяю. Касавир поддался не сразу, взял момент, чтобы скинуть со статуи мёртвую крысу, — и лишь затем подставил собственную руку ястребу. Тот перешагнул неохотно, вцепился когтями с почти мстительной крепостью, чувствуя, наверное, как человеку хочется его сбросить. Всё, к чему она или её бог прикасались, приобретало привкус мерзости. Даже доверие. «Укрепи, Справедливый». Негодование во взгляде ястреба сменилось ненавистью. Но Касавира занимал уже вовсе не он. Передав ему птицу, сама Каданс отвернулась и двинулась прочь, неторопливо, лениво, почти танцуя и потягиваясь на ходу. Спокойная, игривая... и оттого лишь ещё больше пугающая. Даже не она сама — а то, что это подразумевало. Он вновь не успел ничего спросить — она просто легла на скамью спиной к нему, свернулась в равнодушный калачик и уснула. Касавир беспомощно прикрыл глаза. Какого бы развлечения или оправдания убийству только утром, а не немедленно, не сейчас, ей ни хватало — она их придумала. *** Ястреба так и звали — Ястреб. «Потому что это то, что он есть», — говорила она. Объясняло во многом, почему сама она никогда не отзывалась на собственное имя. К тому времени, как Касавир в предрассветных сумерках начал пробираться среди зрителей на Арене к отведённому ему месту, рука под весом птицы успела онеметь. Ни уговоры, ни угрозы, ни попытка наладить контакт не заставили ястреба от него отцепиться — как и принять путы или клобук. Птица лишь намеренно переступала с лапы на лапу, не сводя с него взгляда, каждый раз глубже втыкая когти сквозь рукав прямо в плоть. Он мог бы вылечить боль и онемение — но не хотел рисковать лишиться глаза, если проклятое создание почувствует обращение к Тиру. «И в этом тоже воля Твоя. Не может не быть, так ведь?». Касавир не удивился, обнаружив, что больше всего свободного пространства на трибунах для спутников обвиняемой оказалось вокруг следопыта. После ночи в храме он даже не испытал привычного раздражения. Воистину, всё познаётся в сравнении. Бишоп смерил их с ястребом взглядом, чуть поморщился тому, как наверняка неправильно Касавир нёс птицу, но съехидничать решил по другому поводу. — Ну как, всех демонов изгнал? — сам ухмыльнулся своему неиссякаемому остроумию. — Из себя хотя б пару раз? — Как, у меня же птица на руке. Взгляд Бишопа на мгновение стал удивлённым — а потом он странно радостно хохотнул. — Малар тебя красит, паладин, что ни говори. Это тоже не возымело эффекта. Касавира наполняла измождённая пустота, безразличие, которое ещё недавно встревожило бы — но сейчас просило лишь сна, отдыха и одиночества. Солнце только-только показывалось из-за горизонта, но трибуны уже полнились. Как и ложа лорда. В окружении советников, Нашер наблюдал за толпой, с жадностью разглядывавшей и саму Арену, и то долгожданное, что пока пряталось за закрытыми выходами для бойцов. Знали ли они, что их ждёт? Что она его растерзает? Возможно, вскроет, причём голыми руками? Что будет пить трофейную кровь — точно будет... Касавир не сводил взгляда с Нашера. «Но мы всё стерпим, да? А то и приветствуем... Мы сильнее, нам можно. Городу же нужны герои...» В конце концов, видел и он сам — прежде, и не раз? Видел. И стерпел. Затрубили. Ястреб встрепенулся на его руке, клекотнул что-то в сторону поднимающихся ворот, и Касавир собрал все остатки сил, чтобы сосредоточиться. Судья Олефф вещал со своего возвышения, ссылался на Справедливого — но звучало это особенно цинично, сопровождая то, как два чудовища двигались навстречу друг другу по Арене. Лусканский убийца, огромный и обманчиво неповоротливый, шёл с неторопливостью сдерживаемой ярости. Каданс кралась особо демонстративно и нарочито, переступала по рыхлому песку так мягко, что оставляла за собой лишь самые крохотные и неглубокие из следов. Как наблюдать за поединком, когда не желаешь победы ни одной из сторон? — Взбодрись, паладин, — бросил сбоку Бишоп, явно не страдавший от его дилеммы. — Эта тварь в кой-то веки приключилась с самым заслуживающим говнюком. «Каких-то вещей не заслуживает никто». Они должны были сойтись в центре, перед лицом Судьи — но Каданс не останавливалась, не спуская взгляда с дичи. Олефф повысил голос, но каждый её шаг лишь становился быстрее предыдущего, а она сама — всё ниже к земле. Лорн отступил и вскинул меч. В отличие от Олеффа, наёмник не питал иллюзий, что увещевания тут сработают, и существо остановится — быстро понял, что перед ним такое. Без звука, без слов, без заминки она бросилась к нему, под самый опускающийся меч, только чтобы проскользнуть прямо под клинком практически на брюхе, загребая песок пальцами, вынырнуть с другой стороны — и уже карабкалась по его спине, к горлу. Лорн забросил руку за плечо, хватая её за шкуру доспехов, и через голову сдёрнул с себя. Пальцы, уже вонзившиеся в лицо, проложили рваные борозды по его щекам, но гигант даже не дрогнул, швыряя тварь в каменную стену Арены. Каданс перевернулась ещё в воздухе, врезаясь в кладку ногами, оттолкнулась и прыгнула обратно. Рухнула на Лорна сверху, роняя на песок, и они клубком покатились прочь — под удивлённый и восторженный гул толпы. Касавир почувствовал подступающую дурноту. Он ощущал отголоски вспышек божественной силы, видел алые отсверки, знал уже, что они означают — пускай сейчас не мог разглядеть, но насмотрелся достаточно прежде. Слишком хорошо представлял, как плоть и кожа сами отворяются и лопаются под её руками от одних лишь прикосновений, словно воля Малара простиралась дальше её пальцев невидимыми когтями. Ястреб на его руке покачивался в такт чему-то, что он не слышал — и был благодарен, что не слышит. Лишь иногда птица поворачивала голову, косилась на горизонт. На поднимающееся солнце. Перекатив Лорна на спину, Каданс оседлала внушительную тушу. Коготь ящера уже был в её руке, и она обрушила его на грудь и горло убийцы градом судорожно-быстрых ударов. Каждый тычок прерывал его взбешённый рычащий стон, но заглушить не мог — с этим же стоном он схватил её за шею и врезал вторым кулаком в живот, выбивая вскрик уже из неё, снова, снова, пока наконец не отпустил и ногой не столкнул окончательно. Она смеялась, плюхнувшись на землю, тугой рыбиной подбросила себя вновь и перевернулась через бок, оказываясь на четвереньках. Окровавленный наёмник тяжело поднялся на колено и тут же воткнул меч в песок перед собой, блокируя клинком следующую атаку. Что-то клацнуло о металл — когти, зубы или что-то другое, Касавир не понял. — Да куда она дёргается-то, — прошипел Бишоп. — Такому здоровому идиоту она как комар. Касавир смотрел на ястреба, который вновь изучал солнце. За горизонтом тонула уже только нижняя долька светила — и от этого вида птица в очередной раз стиснула лапы, протыкая ему кожу уже в сотом новом месте. Нервничая, ожидая... — ...Хочет успеть, пока солнце не встало окончательно, — понял наконец Касавир. — Придумала себе свой вариант «до рассвета». Следопыт раздражённо оскалился, заставив Касавира отвести взгляд. Как похоже иногда бывало... — Тупая тварь, — только и выдохнул тот. Атаки её действительно становились всё стремительнее, всё агрессивнее, он видел теперь. Как видел и то, что Лорн к ним приноровился. Всё первобытное и животное, что в человеке и должно было просыпаться лицом к лицу с хищником, все инстинкты и страхи теперь вели его руку. Боли ни он, ни она как будто и не чувствовали, хотя кровь обоих заливала песок. Лусканец хромал, корчился, но кипел медленно, размеренно. Каданс кружила, срывалась плетью, хохотала и рычала, но не могла пробить ту глухую оборону, в которую он ушёл. Лишь всё безрассуднее и отчаяннее бросалась уже буквально прямо на клинок. Касавир посмотрел на солнце, на последние его дюймы, прячущиеся за горизонтом. Она могла не успеть выбить свой трофей, но вот убиться в глупой попытке сама — легко. И он снова не знал, какой исход ему самому больше по душе. Зрители взорвались возмущёнными и испуганными криками, Бишоп выругался себе под нос, и Касавир повернулся обратно к Арене вовремя, чтобы увидеть, как тяжёлый клинок встретил очередной бросок — и пропорол ей бедро и бок. Лорн налёг всем весом на меч, скидывая Каданс прочь, и наконец поднялся сам. Дождался момента. Она шипела, извивалась, тоже силясь встать в каше из крови и песка. На секунду Касавир готов был поклясться, что вместо доспехов увидел блеск чёрной звериной шкуры, — но лишь на секунду, потому что крик, сорвавшийся с её губ через мгновение, уже был явно человеческим, а не звериным. «Справедливый, не дай мне ослепнуть, дай остаться беспристрастным...» Онемевшая рука чуть опустилась под весом ястреба, присевшего, сгруппировавшегося для того, чтобы сорваться — и Касавир слишком поздно схватил его за лапы в попытке удержать. Птичий клюв врезался в кость глазницы, чудом не лишив самого глаза, а следом и высвободившиеся из нелепой хватки когти вонзились в щёку, расцарапывая и отталкиваясь, крылья хлопнули по голове, — и ястреб всё же взмыл в воздух, набирая высоту и круг. — Твою ж мать, паладин, — протянул Бишоп, — вот и на хрен ты нужен после такого? Ястреб рухнул вниз самым острым из камней, спикировав точно на лицо Лорна, вихрь когтей, клюва и перьев, едва не сбив гиганта с ног. Тот вскинул руку в попытке защититься слишком поздно, покачнулся на секунду — но её хватило, чтобы Каданс всё же поднялась и бросилась мимо меча в незащищённую теперь брюшину. Лорн устоял и тут, собрал последние силы и, сжав кулак, ударил прямо по птице, разбивая её о собственное лицо. Треск костей, гневный клёкот, рык боли самого наёмника — всё утонуло в визге. Не просто человеческом. Хуже — детском. Касавир уже бежал вдоль края трибуны, отталкивая зрителей подальше, но это было бесполезно. Что происходило на арене, он не видел: кровь заливала глаз, да и смотреть не было желания. Визг всё набирал и набирал высоту, голоса Лорна давно сквозь него не пробивалось, тёмный маларский смрад перехлёстывал уже и на трибуны. Кто-то из тех, кого Касавир оттащил от перил, сложился пополам и опустошил желудок прямо себе под ноги... Ворота поднимались издевательски медленно, но хоть за это он был благодарен — успел протиснуться между ошарашенными стражниками. — Не подходите к ней никто, — прохрипел сквозь попытки отдышаться. — Держитесь подальше, это ясно? Главное — не приближаться и, во имя всех богов, не трогать. Нескольких кивков ему хватило. Эти удержат остальных, хотелось верить. Касавир наклонил голову и нырнул под ворота, ступил на Арену, держа руку подальше от меча и щурясь на полностью взошедшее солнце. Мысленно обозвал себя болваном, что не учёл — кто-то из стражи был и внутри. Один из Серых плащей подошёл к скрючившейся на коленях «победительнице», наклонился, что-то спрашивая... Она отмахнулась, полоснула рукой по груди, даже тыльной стороной — но Касавир увидел, как место касания рвануло ошмётками кожаной куртки и кровью, как стражник отшатнулся, слепо побежал куда-то, зажимая ладонью слишком серьёзную для этого рану. — Уведите его отсюда! — рявкнул Касавир остальным. — И клерика сюда, ну! Отключив внимание от суеты, вышвырнув из сознания голоса судьи и Нашера над головой, шум толпы и крики раненого, он перешёл на шаг. Неспешный, не угрожающий... Едва не наступил на что-то, что с трудом, но опознал как содранное лицо... Обогнул лежащую неподалёку человеческую челюсть... Прочее, что было от Лорна, он даже не стал разглядывать, просто пройдя мимо бесформенных останков, и остановился у неё за спиной. Плечи её содрогались, она шипела что-то вполголоса, но алые отсветы поблёкли, сменились белёсо-синим... Она пыталась вылечить тот переломанный клок окровавленных перьев, в который превратился ястреб, пыталась без всякого результата. Птица ещё дёргалась, ненавидящие всё и всех жёлтые глаза вращались, пока не остановились выше её головы, на нём. Касавир едва подавил желание и самому наложить руки — видел, что бессмысленно. Да и лекарем, как ни цинично, она была куда более способным, чем он. Поэтому он просто стоял и ждал. Чего угодно. Это было хуже долга — теперь он был перед ней виноват. — Зачем, — хрипела она. Новая волна лечебной магии ударила в никуда. — Зачем... зачем... — Он хотел, чтобы ты успела до восхода. Взгляд через плечо едва не освежевал его на месте. Но он вытерпел и это. Должен был. Вновь заклинание в никуда — и она с беспомощным стоном легла на песок рядом с птицей, на бок, подогнула ноги и уставилась на то, как ястреб умирает. Горящий агонией взгляд сфокусировался на ней, и она медленно моргнула в ответ. — Жди меня, — шепнула птице. — Обязательно жди. Когда я пойду по Землям Вечной Охоты — ты должен быть на моей руке. Касавир смотрел на небо, пытаясь сморгнуть заполнившую глаз кровь. Внутри была пустота, и он всё не мог сформировать слов, чтобы обратиться... попросить... Каданс наконец поднялась, оставляя птичий труп на песке. Слёзы вымыли две бледных борозды на забрызганном лице. Окровавленные ладони, словно одетые в тончайшие красные перчатки, ещё искрились лечебной магией. Смерив его взглядом, она протянула руку — молча, машинально, не дав и мгновения, чтобы отдёрнуть голову — и коснулась его щеки, закрывая царапины. Касавир промолчал. За его спиной растерзанное тварью тело оттаскивали прочь. Тут, перед ним, девушка плакала по своей птице. — Поможешь мне его похоронить? «Справедливый, не дай мне...» Но голос в горле сформировался куда быстрее, чем в голове. Инстинктивно. — Конечно, — тихо сказал он.