6000 фото на которых малиновое лето

Третье

Июль пришёл тихо. Без гроз. Без резких перемен. Просто однажды воздух стал тяжелее, а солнце — мягче, будто лето уже начинало уставать от самого себя. Утро было ослепительно ясным. Свет лежал на подоконниках, на старых бутылках, на чужих балконах с мокрым бельём. Город ещё не проснулся до конца — только редкие машины проезжали по улице, да дворник лениво подметал асфальт возле остановки. Феликс проснулся раньше всех. Он сидел на полу своей комнаты и перебирал фотографии. Мятые. С кривыми бликами. С засвеченными углами. Хёнджин курит возле магазина. Чонин смеётся, запрокинув голову. Хан лежит на бетоне под мостом. Чан держит бутылку колы здоровой рукой. Чанбин показывает средний палец прямо в объектив. Живые. Слишком живые. Феликс долго смотрел на один снимок. Хан там улыбался. По-настоящему. Редко. Солнце било ему прямо в лицо, и фотография казалась почти золотой. Феликс провёл пальцем по краю снимка и тихо выдохнул. Иногда ему казалось, что фотоаппарат — единственный способ остановить время. Хоть немного. Хоть на секунду. Через час они снова собрались у магазина возле станции. Будто всё лето существовало только ради этих встреч. Минхо сидел прямо на асфальте, прислонившись к автомату с напитками. — Жарко как в аду, — сказал он вместо приветствия. — Ты бы тамвалялся комфортно, — ответил Чанбин. — Спасибо, очень приятно. Хёнджин появился с синяком на скуле. Никто ничего не спросил сразу. Только Чан нахмурился. — Опять отец? Хёнджин пожал плечами. Слишком быстро. — Нормально всё. Это значило — нифига не нормально. Феликс навёл камеру. — Только попробуй. Щёлк. — Я тебя ненавижу. — Зато красиво. Чонин подошёл позже остальных. Сегодня он прихрамывал сильнее обычного. Протез снова натёр кожу до крови — было видно даже по тому, как он ставил ногу. — капец тебе, — сказал Минхо. — Сядь хоть. — Да нормально. — Вы все одинаковые дебилы, — вздохнул Сынмин. Хан появился последним. Бледный. С растрёпанными волосами. С пластырем на руке после очередного анализа. — Ты выглядишь как призрак школьника, — сказал Чанбин. — А ты как его причина смерти. — Романтично. Они купили холодную газировку и пошли через дворы. Июльское солнце было уже другим. Не июньским спокойным огнём, а бешеным малиновым золотом, от которого всё вокруг выглядело как старая плёнка. На футбольной площадке играли дети. Из открытых окон тянуло жареным хлебом. На балконах сохли ковры. Феликс фотографировал всё подряд. Даже тени. Особенно тени. — Когда-нибудь ты найдёшь фотку собственного говна и скажешь, что это искусство, — сообщил Минхо. — Не обесценивай мой талант. Они дошли до старого парка возле речки. Там почти всегда было пусто днём. Только скрипели качели и ветер шумел в деревьях. Чан сел на лавку и осторожно почесал кожу под гипсом. — Я скоро руку себе оторву нахер. — Тогда у нас будет два инвалида и один полуслепой, — сказал Чанбин. — Очень дружелюбная компания. Чонин усмехнулся, но тут же поморщился от боли в ноге. Хан заметил первым. — Сильно? — Терпимо. — Врёшь фигово. Чонин отвёл взгляд. Иногда он ненавидел своё тело так сильно, что хотелось выть. Ненавидел эти взгляды прохожих. Детское: «Мам, а почему у него нога странная?» Взрослое сочувствие. Жалость. Особенно жалость. Она всегда ощущалась как пощёчина. Феликс неожиданно сел рядом с ним прямо на траву. — Покажи. — Не надо. — Чонин. Тот раздражённо вздохнул, но всё-таки приподнял штанину. Кожа возле крепления была красной и воспалённой. Чан тихо выругался. — Блин. — Не делайте такие лица, будто я сейчас умру. Хан тихо хмыкнул. — Добро пожаловать в клуб. На секунду повисла тишина. Потом Чанбин вдруг сказал: — Если мы все сломанные, это ещё не значит, что нас надо выбрасывать. Минхо посмотрел на него. — Это сейчас была мудрость от человека, который вчера пытался открыть пиво отвёрткой? — Искусство требует жертв. Феликс сфотографировал их в этот момент. Чан смеётся. Чонин закатывает глаза. Хан щурится от солнца. Хёнджин сидит чуть в стороне и курит. Только потом Феликс заметит, как грустно тот выглядел на снимке. Они пролежали в парке почти до вечера. Разговоры текли лениво и бессмысленно. О музыке. О тупых фильмах. О том, кто быстрее умрет в фильме ужасов. — Хан умрёт первым, потому что у него сердце устроит драму, — сказал Минхо. — Иди нахер. — Потом Феликс, потому что полезет фоткать маньяка. — Это будет художественно. — Чан не убежит из-за гипса. — Спасибо огромное. — А я выживу, — заявил Чанбин. — Почему? — Потому что у меня вайб таракана. Смеялись даже Хёнджин и Сынмин. И это было редкостью. К вечеру солнце стало малиновым. Свет стекал по крышам домов, по проводам, по лицам. Феликс снова достал фотоаппарат. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Будто пытался сохранить каждую секунду. Хёнджин сидел на старой детской горке и смотрел куда-то в сторону железной дороги. — О чём думаешь? — спросил Чан. Долгое молчание. Потом: — А если мы забудем это лето? Феликс сразу поднял взгляд. — Не забудем. — Все так говорят. А потом забывают. Голос у Хёнджина был тихий. Уставший. — Люди вообще всё забывают. И друг друга тоже. Чан ничего не ответил. Потому что боялся, что Хёнджин прав. Солнце медленно садилось за дома. Июльский свет делал мир слишком красивым. Почти болезненно красивым. Они пошли на крышу уже по привычке. Будто иначе день не мог закончиться правильно. Лестница скрипела. Воздух пах пылью и нагретым бетоном. Наверху ветер был прохладнее. Город шумел далеко внизу. Хан лёг прямо на крышу. Сердце снова барахлило — неприятно, рвано. Он никому не сказал. Не хотел ломать этот вечер. Феликс сел рядом и молча протянул бутылку воды. Хан улыбнулся краем губ. — Спасибо. — Не умри только. — Постараюсь. Щёлк. — Ты сейчас серьёзно меня сфоткал? — Ага. — Я тебя прокляну. — Зато будешь красивым призраком. Чонин сидел у самого края крыши. Протез поблёскивал в малиновом свете заката. Он вдруг тихо сказал: — Иногда мне снится, что у меня снова две нормальные ноги. Все замолчали. — И как? — осторожно спросил Сынмин. Чонин усмехнулся. — Странно. Во сне я всё время бегу куда-то. Очень быстро. А потом просыпаюсь — и такая пустота внутри, капец. Хёнджин отвёл взгляд. Чанбин закурил молча. Потому что никто не знал, как правильно отвечать на такие вещи. Феликс только поднял фотоаппарат. Но потом опустил. Не всё должно оставаться на плёнке. Иногда боль слишком личная даже для памяти. Ветер становился холоднее. Небо медленно темнело. Чан сидел возле стены, вытянув загипсованную руку. — Когда снимут эту хрень, я устрою праздник. — И сломаешь вторую, — сказал Минхо. — Не исключено. Хёнджин вдруг тихо засмеялся. Настояще. Без горечи. И все сразу посмотрели на него. — Что? — Ничего. Просто подумал… мы выглядим как худший в мире бойз-бенд. — Ага, — кивнул Чанбин. — «Травмированные дебилы». — Звучит как панк-группа. — Я бы слушал. Феликс щёлкнул ещё один кадр. Последний на плёнке. Он знал это по характерному звуку. Последняя фотография лета. На ней: Хёнджин смеётся. Чан прикрывает глаза от ветра. Хан лежит на спине и смотрит в небо. Чонин сидит на краю крыши. Чанбин курит. Минхо показывает фак. Сынмин что-то говорит, но снимок поймал только полуулыбку. Живые. Усталые, сломанные, счастливые. Феликс медленно опустил фотоаппарат. — Всё? — Плёнка закончилась, — тихо сказал он. Почему-то от этих слов стало грустно. Будто не только плёнка. Будто лето тоже понемногу заканчивалось. Никто не говорил об этом вслух. А пока ещё был этот вечер. Малиновый свет. Тёплая крыша под спиной. И люди рядом, которые понимали тебя даже в молчании. Хан прикрыл глаза. Сердце билось медленно. Неровно. Но всё ещё билось. Где-то далеко проехал поезд. Город мигал окнами. А лето продолжало гореть — ярко, тихо, почти как фотография, которую слишком долго держали на солнце.