Часть 1
12 февраля 2026 г., 13:09
❝ Мне не нравятся люди, которые на всех углах кричат о том, что трудятся исключительно на благо общества. Это неправда, а если бы даже и было правдой, то все равно, по-моему, это неправильно. ❞
Ольха Ильяновна даже слезла со своего подоконника, чтобы подслушать разговор, но тот закончился, не начавшись.
Вместе с этим началось всё остальное.
Точнее, будет ложью сказать, что проблемы Ензенской гэбни начались с телефонного звонка о том, что к ним приехала проверка, потому что о проверке Ензенскую гэбню предупреждали заранее. Николай Гуевич похватался за прическу, Лада Викентьевна вздохнула, Михай Никитович выругался, а Ольха не сказала ничего, только опять залезла на подоконник и, как кошка, скинула оттуда полную пепельницу.
— Истеричка, — сообщил ей Михай. Ольха в ответ показала язык.
По сути своей бывший врач-педиатр, нынешний главврач областной больницы и голова гэбни по совместительству, Грач Лада Викентьевна педиатром быть никогда не переставала. Воистину, не стоило мешать дела Медкорпуса и дела городской власти, но их смешали, взболтали и вылили в баночку в таком вот составе. Еще и докинули сверху счастье и инновации. Лада Викентьевна поморщилась от головной боли, вспоминая начало эпопеи, которую Коля метко назвал «заводской анабасис», поскольку местом действия был завод, а действием — натуральная война.
Война проходила в три этапа, свидетелями двух из которых Ензенская гэбня уже была. На первом из них им прислали телеграмму, на втором — еще одну телеграмму, а на третьем, случившимся пару мгновений назад, но еще незавершенном, поступил звонок от мл. сл. с ближайшей к Ензе станции, на которой останавливался скорый из Столицы. Впрочем, между первой и второй телеграммами было еще кое-что, и именно это кое-что сводило Ензенскую гэбню — всех, кроме неуместно веселой и уверенной в их непосрамимости на военном поприще Ольхи — с ума.
Если говорить коротко, Ензенская гэбня находилась одновременно на вершине и в самой черной и глубокой яме в мире. Если говорить долго, то стоило расписать всё по этапам.
За два месяца до описываемых событий запыхавшийся мл. сл., кто-то из ольховских дурачков, притащил сообщение о телеграмме, которую из них не ждал никто. Принять телеграмму пришлось Коле, который тогда по несчастью был первым, попавшимся мл. сл. под руку, а значит и нести весть остальным головам гэбни тоже выпало Коле.
— Послушайте, — сказал он, потирая переносицу под очками, когда все головы собрались вместе. — В Индокитае в исторические времена бытовала одна традиция. Гонца, принесшего дурные вести, сперва отпаивали и откармливали, чтобы заглушить его душевные терзания, а после со смаком казнили, привязав за руки и ноги к двум склоненным соснам.
— В Индокитае есть сосны? — спросил Михай Никитович, но потом махнул рукой. — Мы тебя отпаивать не будем.
— Сразу разорвем, — улыбнулась Ольха. Лада Викентьевна промолчала, потому что крайне гордилась своим воспитанием и умением не говорить ничего, когда того не надо. Например, когда пациент пытается выяснить у неё номер домашнего телефона под видом флирта. Ага, как же, сначала флирт, а потом «что делать, если на шее у сына вскочил прыщ?» Молчание — золото.
Коля помахал листочком с телеграммой под носом у Михая Никитовича, но тот читать даже не планировал, давая понять, что раз уж Коля принес, то Коле и читать.
— Буду краток, если что. Нам везут некий секретный объект для некоего секретного запуска его в производство. Шансов увильнуть нет, наш завод больше всего приспособлен к производству, наши инженеры больше всего приспособлены к авралам, и так далее, и тому подобное. Короче — смерть.
Михай Никитович подтянул грудь к подбородку и радостно выпучился, гордясь родным производством, а потом вдруг резко передумал, подбоченился и замер в позе древнеиндокитайского философа, которому приснилось, что он древнеиндокитайский философ.
— Возможно, это не так уж страшно, — дипломатично заметила Лада Викентьевна, которую дела завода касались мало, и которая, узнав новости, скорее выдохнула и утерла пот со лба, чем поджала гузку. Если у Михая Никитовича был завод, у Коли — радио, у Ольхи — сигареты, то у Лады Викентьевны был экспериментальный центр в пригороде, на который она каждый год изощренно доставала бюджет и каждый же год ждала, что её спросят. В этот раз пронесло.
— Да это же натуральный пиздец, Мишаня, — выразилась Ольха в своем извечном стиле привокзальной шпаны. — Я верю, верю в родное производство, но то, что на нас, а не на Столицу или хоть что-то поближе, свалили это дело, говорит о многом.
— О чём? — понуро спросил Михай Никитович и приблизился к подоконнику.
— А о том, что шансов у нас нет.
Ензенская гэбня тяжело и синхронно вздохнула. Ольха имело неудачное свойство предсказывать будущее, особенно когда сидела на своем насесте и смотрела в окно, чем она и занималась большую часть времени несмотря на занятость. При всём при этом она — что было для Лады Викентьевны поводом возжелать Ольху препарировать — успевала сдавать вовремя все отчеты, а также разбираться с городскими проблемами, выпадавшими на её долю, хотя и разбиралась с ними в своей особой ленивой манере. На все жалобы Ольха Ильяновна талантливо писала отписки.
Но в сложившейся ситуации отписку сочинить не могла даже она.
Через неделю два встопорщенных мужичка в очках и с явно выпирающим из-под курток табельным оружием у первого и мятой одеждой у второго высадились на перроне пригородного вокзала города Енза, где сразу же попали в объятья Михая Никитовича. С собой мужички везли некий ящик, при попытках забрать который в целях транспортировки первый потянулся рукой к кобуре, а второй начал трагически заламывать руки. Михай Никитович быстро плюнул на это дело и повез мужиков с ящиком так, не разделяя, но властвуя. Всё это он сам рассказывал, недовольно закатывая глаза, на следующее утро после рокового дня. Ехать в гостиницу дорогие гости отказались, а вместо этого затребовали своей прямой доставки на завод. В пути дорогие гости перешептывались на заднем сидении служебного такси и высказывали свое недовольство в том смысле, что помимо них в машине ехал всего один единственный Михай, а им явно требовалась охрана посерьезнее. Михай Никитович на это высказал предложение поехать общественным транспортом, и гости присмирели, особенно когда он выложил на приборную панель свой пистолет.
Лада Викентьевна, слушая эту историю подумала, что поездка Михая Никитовича и гостей выглядела как похищение этих самых гостей особо опасным преступником-рецидивистом, особенно учитывая тот факт, что рожа у Михая была на редкость хитрая и криминальная, как он с этим ни боролся. Рыжий, широкоплечий и носатый, тот походил в мире только на двух существ: собаку, которая в студенческие годы украла у Лады Викентьевны батон из сумки, и на своего брата Лёша Никитовича, к которому он и вёз дорогих гостей и их коробку. На месте гостей Лада Викентьевна при виде второго рыжего уголовника съела бы коробку со всем её содержимым, лишь бы та не досталась врагу, а потом смело бы застрелилась, не успев ничего переварить.
Но гости, которых звали товарищ Терешов и товарищ Берин, оказались не из робкого десятка. Они смело проследовали вместе с братьями в подозрительную каморку, которая оказалась кабинетом инженера-конструктора, смело передали инженеру-конструктору драгоценную коробку и смело засвидетельствовали, что всё, находящееся внутри, находится в полном порядке.
Внутри находился двигатель. Лада Викентьевна плохо понимала, о чём говорит Михай Никитович, ту же пустоту она видела и во взгляде Коли, а вот Ольха радостно кивала головой и присвистывала. И, хотя она делала так часто только чтобы собеседник не начал объяснять второй раз, Ладе Викентьевне казалось, что в этот раз она не только понимает, но еще и заинтересована в предмете разговора.
— А потом мы заперли кабинет и поехали селить Терешова и Берина в гостиницу, — сказал наконец Михай Никитович и замолчал. Помолчали вместе. Следы заселения до сих пор лежали на лице Михая, который за ночь как будто слегка распух и подернулся следами времени.
Всё сводилось к тому, что двигатель — особенный, невиданный, практически волшебный — нужно было в режиме строгой секретности разобрать, посмотреть со всех сторон, перечертить и начать производить на Ензенском заводе в максимально сжатые сроки, причем Михай Никитович с братом так впечатлили Терешова и Берина, что те, уезжая уже с главного вокзала, долго махали руками из тамбура и клялись дать им самые лучшие рекомендации до тех пор, пока усталый проводник не засунул их наконец в вагон.
— Жопа, — сказала негативно настроенная Ольха и сложила руки на груди.
Дар предсказания не оставлял её даже на вокзале. Проблемы Ензенской гэбни набирали обороты. Михай Никитович бил себя пяткой в грудь и обещал всей родной гэбне, что его брат — гений, почти не пьет и закончил университет с красным дипломом, Ольха гадко хохотала и гладила его по голове, Коля сидел в наушниках у приёмника, а Лада Викентьевна думала о том, что всё к лучшему. Вообще всё. Работа в медицине привила ей философское отношение к жизни, а бытность головой гэбни сделала всё, чтобы Лада Викентьевна верила — если на них не падает вышка электропередач, то грядущее прекрасно и радужно. Она стрельнула у Ольхи сигарету из кармана и пошла на балкон, выходящий во двор. Коля очень скоро вышел следом.
— Я, знаешь, верю в михаевского брата. Почему бы и нет? — сказала Лада, не оборачиваясь. Коля прикурил от её сигареты и помолчал. Его лицо в свете огонька и полумраке сумрачного утра выглядело на весь его немалый возраст, хотя обычно Ладе Викентьевне, да и всем вокруг, казалось, что Николай Гуевич как минимум на пятнадцать лет моложе. Эту иллюзию не скрадывала даже седина в коротких черных волосах и усталые глаза человека, которому регулярно приходится общаться с мудаками.
— Меня больше волнует то, что я в этом деле совсем не разбираюсь, — вздохнул Коля.
— Зато Михай разбирается. И, видимо, Ольха.
— Это меня волнует тоже.
Через приоткрытое по случаю теплой осени окно было слышно, как Михай Никитович рассказывает Ольхе Ильяновне историю о том, как он с братом и отцом ездил в лес по грибы, собрал грибы, довез до дома, а грибы эти стали вдруг синими, но отец, как эксперт и лесовед, сказал, что грибы съедобны, и как Михай, Лёш и отец этих грибов поели, и как им потом было плохо через те грибы, и как Михай, Лёш и отец тошнились в один таз, поставленный так, чтобы они все лежали от него на равноудаленном расстоянии.
— Ну инженера, — фыркнула Ольха и, судя по всему, тоже направилась на балкон, к курильщикам.
Коля обернулся к ней и спросил:
— Как думаешь, Олечка, нас за поругание двигателя расстреляют или просто отправят на Колошму?
Они с Ольхой оба обладали мортальным виденьем мира, только Коля был человеком творческим, и потому ему было простительно, а Ольха же была существом таинственным и неисследованным, и поэтому Лада Викентьевна рядом с ней постоянно закатывала глаза. Впрочем, синхронизации это дело не мешало, а было, скорее, привычным спектаклем для своих. Веселый прохиндей Михай, трагически-интеллигентный Коля с этими его индокитайскими глазами и индокитайскими пословицами, Ольха с сигаретой в зубах и пушистой косой, и Лада Викентьевна. Просто она.
Енза держалась на их хрупких плечах и не шелохалась. Не качалась, короче.
Лада Викентьевна докурила, отдохнула душой и поехала в свой маленький экспериментальный центр на маленькое экспериментальное клонирование мышей. Мыши дохли и клонироваться отказывались, и это, похоже, было предсказанием будущего, даже более точным, чем пророчества Ольхи.
Короче, вторая телеграмма обещала Ензенской гэбне смерть, глад, разорение и желтый снег к середине ноября, но дат не называла, поэтому, когда Михай Никитович поднял трубку и выслушал заплетающегося в собственном языке мл. сл., он понял сразу — смерть и прочие неприятности уже стоят на перроне за полчаса до Ензы и курят на пятиминутной остановке. И никакой проводник прекратить этого не может. Удачно, что младший служащий оказался как раз на той же станции и опознал в прибывающих инспекцию из столицы.
— Ну слушай, может они прячут где-нибудь этих твоих Терешенко и Берию. Если они не курят, то это ничего не значит, — попытался успокоить Михая Никитовича Коля, но тот махнул рукой.
— Терешова и Берина. Но нет. Я чувствую, они покинули меня в самый последний момент, и комиссия состоит из полностью незнакомых с местной спецификой людей.
— О, — возвестила Ольха. — В таком случае, им пора готовить к местной специфике свои чресла. Например, к птицам.
Птицы были бедой и злым роком, нависающим над Ензой годами, но сейчас они мало волновали гэбню, которая всеми четырьмя головами думала о том, что делать со сложившейся ситуацией.
Ситуация складывалась такая: гениальный инженер Лёш Никитович Пузийчук под чутким вниманием своего гениального гэбенного брата Михая Никитовича Пузийчука разобрал двигатель и принялся описывать его составные части. После описи всех многочисленных лопастей, коих в двигателе было не меньше миллиона — или так их живописал Михай — инженерное бюро при заводе под руководством всё того же гениального Лёша Никитовича принялось за воссоздание чертежа двигателя и последующей его реализации из местных материалов, коими завод города Енза изобиловал. Местные материалы не поддавались на столичные изыски. На почве этого гениальный инженер Лёш Никитович, а также часть его сотрудников ушли в запой, не по-чёрному, но, как минимум, в очень серый запой. В такой, практически поглощающий окружающий свет запой. Лада Викентьевна с видом мрачного полководца древности послала свои войска в атаку на пьяных инженеров, и только средствами галантных младших служащих больнички из тех удалось вытащить весть: «чёт нихрена не выходит».
— Почему! — сказал Лёш Ензенской гэбне, когда та принимала его у себя на ковре. Брат семафорил ему бровями, но родна гэбня пнула Михая Никитовича под коленку, и тот от такого гэбенного кода сразу ослаб и скуксился.
— Что? — спросила гэбня.
— Почему нельзя сразу — чертёж? А надо! Вот это! И нам! — Практически продекламировал Лёш дореволюционного поэта Намелёвского, известного борца с аристократической хунтой и знаками препинания между строчками.
— Потому что так безопасней, — не дрогнув, ответила гэбня, четырёхглавой гадиной уставившись на Лёша. Тот повесил голову на грудь и слегка качнулся, но тут же восстал, не желая возвращаться в вытрезвиловку. В вытрезвиловке для особо важных лиц на полставки заведовал всеми делами любимый сотрудник Лады Викентьевны, а к любимым Ладиным сотрудникам люди приходили только один раз.
На кой чёрт там, в Столице решили отправить именно двигатель, а не чертеж, гэбня не знала. Может, и правда — безопасней? Ведь чертёж любой европейский дурак перефотографирует, а двигатель, во-первых, хрен сфотографируешь быстро, а, во-вторых, хрен утащишь с завода. Потому что проходная.
Лёш покачал тяжелой головой, вычленил из гэбенного единения брата, показал ему кулак и ушёл домой отсыпаться. Там ему, с довольным вздохом поделился Михай, наверняка устроят головомойку за перегар, переработки и прочие пере-. Чтоб не расслаблялся.
Потом двигатель стали собирать обратно, чтобы объяснить в случае чего, дескать, проект на стадии производства, вот, пожалуйста, сигнальный образец.
Закончилось всё тем, что на момент звонка со станции у оригинальной модели на хватало половины тонких и жизненно важных лопастей, которые вряд ли украли агенты Европ, а вот проебать свои, ензенские товарищи, могли, как два пальца. Или их, допустим, унесли дикие голуби. В это Лада Викентьевна верила всей душой.
— А что, — будто прочитав её мысли, медленно произнесла Ольха, — свалим всё на птиц. И под это дело запросим финансирование на птицепереселение. Или птицеаннигиляцию, чтоб больше не.
— Дурочка, — ответил ей грубый и печальный Михай. — Ведь нас же аннигилируют раньше, чем будет принят годовой бюджет.
— Ну что вы, мои дорогие, — Коля, выпавший было из реальности, вернулся в неё с удвоенной силой. — Зачем же нас аннигилировать. В древней индокитайской судебной практике дела о некомпетентности управленцев определенного региона решались так: столичная комиссия исследовала местные легенды и, найдя самую жуткую и подходящую, казнила городскую власть в соответствии с этой легендой, тем самым поддерживая значимость региона на федеральном уровне.
— Леший, — прокомментировала индокитайскую эскападу Лада Викентьевна.
— Именно он нас и ждет, — кивнул Коля.
Все замерли в театральных позах. Михай Никитович наглаживал телефонную трубку, Ольха трепала косу, Коле стучал пальцем по губе, а Лада… Лада думала. Она не могла посмотреть на себя со стороны, но зато отчетливо отслеживала все свои мысли.
— Может, мы их просто споим? — сказал вдруг Николай Гуевич с очень жалобным лицом. Сам он вообще-то почти не пил, отговариваясь здоровьем, но ради общего дела, видимо, готов был пожертвовать печенью, если оная могла спасти родную гэбню от встречи с Лешим, а инспекцию — от встречи с Лёшом.
Михай Никитович встрепенулся и полез одеваться в форменное пальто, носимое поверх мундира в холодную погоду, которая в Ензе была с сентября по май.
— Всё, — заявил он. — Нахуй. Берём инспекцию за шкварник, несём в ресторан, потом в вытрезвиловку, потом на больную голову — завод. Там жужжим станком, инспекция — в ауте, подписывает нам всё, шлифуем сверху водкой. Грузим на обратный поезд.
Лада Викентьевна хотела спросить, что же делать после этого, но решила промолчать. Что после этого, то будет после этого. И никаких гвоздей, как говорил знаменитый поэт Вельмовир Намелёвский. И нам не чуждо высокое.
Ензенская гэбня проиграла еще на подъезде к вокзалу, потому что служебное такси Ольхи было на ремонте, что привело к поискам другой машины поприличнее, а это привело к потере времени, а это, в свою очередь, привело к тому, что компания из трёх смурных людей уже стояла на крыльце вокзала и вела какие-то разговоры с младшим служащим, в котором Лада Викентьевна опознала одного из своих и посочувствовала. Младший служащий даже на фоне недавно выпавшего снега казался белым и трепыхался, как флаг.
— Добрый день, товарищи, — очаровательно улыбнулась Ольха из-под меховой шапочки, которая очень странно смотрелась в сочетании с форменным пальто. — Как дорога?
Инспекция не смутилась, а выстроилась клином, выбив тем самым из своих рядов младшего служащего, и перешла в наступление. «Свиньёй идут,» — подумала Лада Викентьевна, и ензенская гэбня сомкнула щиты. От противника вперед вышла низкая круглая женщина, чья меховая шапка не казалось, в отличие от шапочки Ольхи, фривольной насмешкой над формой, а, наоборот, выглядела как монумент легкой промышленности Всероссийского соседства.
— Ольха Ильяновна. Николай Гуевич. Михай Никитович. Лада Викентьевна, — произнесла она голосом старой учительницы и кивнула каждому. — Позвольте представиться. Валериана Артемьевна Твар. Обойдемся без должностей, они мне ни к чему.
— Но не обойдемся без бумаг, — галантно подал ей руку Коля, вмиг ставший Шао Николаем Гуевичем, головой Ензенской гэбни, человеком замысловатой биографии и самим очарованием. Валериана Артемьевна Твар руку приняла. Конечно, перед Колей, перед Шао Николаем Гуевичем устоять не мог никто.
— Бумаги будут. Не на ветру же их доставать.
— И то верно, — вклинился в разговор Михай, — может быть тогда в ресторан? Вы и ваши люди явно устали после долгого пути. Даже скорый поезд добирается к нам не меньше суток, и это может быть тяжелым испытанием.
Валериана Артемьевна Твар посмотрела на него внимательными серыми глазами, такими же серыми, как мех её шапки, и коротко качнула головой.
— Мы можем поесть в заводской столовой, — объявила она. — Во всех заводских столовых нашей необъятной Родины отлично кормят.
— Наверняка, — согласилась Ольха. Гэбня кивнула следом. Надо брать синхронизацией, надо брать синхронизацией, подумала Лада, потому что другой вариант — это пересадить на эту железную бабу ржавчину с поддона служебной машины, чтоб её разъело до основания. Люди, использующие всерьез словосочетание «необъятная Родина», вызывали у Лады Викентьевны желание почесаться и дернуть плечом. Это были подозрительные, нехорошие люди. В бытность Лады Викентьевны студенткой мединститута в городе Самартове такие люди попадались ей часто, хотя и не на её родной кафедре, но вокруг. Они роились, стараясь присосаться к медицинской кормушке, они были чудовищно бездарны и чудовищно же активны. Таких людей, по мнению завкафедрой, нужно было препарировать на предмет наличия в их мозгах какого-то особого отдела, отвечающего за словосочетания «необъятная родина», «заграничные враги» и «преступные поползновения». Возраст и жизненный опыт ничуть не изменил Ладиного мнения по этому вопросу, так что она тяжело вздохнула. В наступающих ранних сумерках ей вдруг отчетливо увиделся маленький кабинетик в маленьком экспериментальном центре, где мыши только-только научились делиться на две мыши каждая, и при этом проживать дольше пары минут. Она замечталась о розовых, почти не покрытых мехом тельцах новоотделившихся мышей и чуть не пропустила момент, когда родная гэбня начала сажать в служебную машину Ольхи Валериану Артемьевну Твар и двух её безымянных соратников. Больше никто, кроме них и Ольхи, в машину не вмещался, разве что чемоданчик с вещами, который товарищ Твар ставить в багажник принципиально отказалась. Ну и правильно. По заснеженным дорогам Ензы Ольха водила с аккуратностью извозчика, улепетывающего от волков на старой кляче.
— Встретимся уже Там, — заявила Валериана Артемьевна Твар, упаковываемая на пассажирское сидение такси, причём «Т» в слове «там» была явно заглавной.
— В древнем Индокитае младшего сына, отправляющегося за невестой, всегда напутствовали так: «Невесту сажай к себе на коня, а тесть и тёща пусть едут в удобстве с твоим самым быстрым возницей,» намекая тем самым на то, что, если новые родственники насмерть разобьются ещё до свадьбы, то всей семье будет только лучше, — пробормотал себе под нос Коля.
— Ольху жалко. Вдруг тоже помрёт, — вздохнул Михай Никитович.
— Зато как? Героически. А от этого любая смерть не страшна, — заметила на это Лада Викентьевна.
Позже Ольха вспоминала, что по дороге на завод ни один снежный занос не перекрыл ей дорогу, все светофоры были зелёными, а птицы, обычно стройными рядами обсиживающие провода, куда-то скрылись, чтобы не раздражать взоры начальства. Твар молчала, её спутники — тем более, и Ольха не могла думать ни о чём, кроме желания включить на магнитоле кассету с музыкой и разорвать наконец эту вязкую тишину.
— Будете курить? — спросила она, но Твар не отреагировала. Она что-то близоруко изучала в бумажках, вынутых из чемоданчика, и Ольха решила, что эта женщина лично её, Ольху, решила сгноить.
Они добрались всего на пару мгновений раньше, поэтому подъезжающая Ензенская гэбня успела оценить красоту момента. Лёш Никитович, весь в рубашке, брюках и очень очаровательной ушанке, придававшей ему вид простого, но славного парня, выскочил с проходной почти под колеса машины и галантно открыл дверь перед Твар, вывел ту за ручку на дорожку, утоптанную ногами заводчан и инженеров, и улыбнулся.
— В древнем Индокитае, — сказал на это Михай Никитович. — Он бы пал перед ней на землю и начал целовать ботинки.
— Ошибаешься, мой дорогой, — Коля грустно улыбнулся. — В древнем Индокитае вас обоих уже давно бы сгноили в позорной яме за пьянство и холостяцкую жизнь.
Лада Викентьевна огляделась вокруг так, будто видела завод впервые в жизни. В Ензе она жила уже пятнадцать лет, но никак не могла привыкнуть к монументальной промышленной архитектуре и монументальным промышленным украшениям этой архитектуры. Перед проходной высился заметённый серым снегом, не менее серый бюст Драмина в его извечной кепочке и с очень усталым выражением лица. Лицо это говорило: «Мало выполнить план, нужно ещё и заебаться.» На стене располагалось декоративное панно из штукатурки, которое летом повествовало о производственных мощностях Машинно-Конструкторского Завода имени Столетия Идеи Индустриализации, а зимой представляло собой поле древних зимних битв — из снега, которым регулярно облепляло панно, то тут, то там торчали руки и детали работников и машин.
Твар красоты проигнорировала, заворожённая Лёшем и пошла за ним, как укушенная пчелой-мутантом лягушка следует за пчелой-мутантом к гнезду пчёл-мутантов. Или как там в зоологии?
— Мишенька, — ласково прошептала Лада Викентьевна. — А чего он такой радостный?
Михай Никитович не ответил. Он высматривал в лице брата следы тяжелого алкогольного опьянения и боялся их найти.
Ольха прибилась к ним, и уже полной гэбнёй они поползли ко входу, где Лёш оформлял гражданку Твар на экскурсию по цехам, а сторожиха Лальберта кивала и улыбалась. Индокитайский божок Кук-кан. Приносит в дом счастье, удачу и тепло очага. Тьфу ты, опять в голову лез Коля со своим Индокитаем, которым он терроризировал всю гэбню.
Коля в реальности кивнул ей, забавно свел брови к переносице и пошел в сторону Твар, чтобы вместе с Лёшем обаять и не дать уползти.
— Слушай, — Михай шепнул это и ей, и Ольхе, которая отчаянно сметала с косы снег, обещавший растаять и распушить ей волосы насмерть. — Может эта Твар приличный человек, а? Ну не повезло с фамилией, ну бывает.
— Это тебе не повезло с фамилией, — безапелляционно заявила Ольха и зашагала на территорию завода. Лада Викентьевна посмотрела на обиженного Михая и пошла следом. Врага сначала нужно обездвижить, а потом гуманистически обхаживать. Тут ведь — как с гриппом в младшем отряде. Сначала — карантин, потом вопросы.
Внутри Ладу сразу окружило тепло, окружило, завертело, запеленало, стянуло пальто и оставило только в мундире, и она сразу почувствовала себя более уверенно, хотя лучше бы сверху на ней был ещё и белый халат. Так оно роднее. Ольха скривила лицо, но Лада почти машинально пригладила ей волосы, и та как будто сразу подуспокоилась. Всё-таки гэбня.
— Я предлагаю сразу отвести меня к готовым образцам, — сказала Твар, и у Ензенской гэбни упали все четыре сердца. К образцам… К образцам, извините, чего? Ензенский завод мог показать образцы стального листа, поступавшего без перебоев из Червянинска, мог показать образцы проволоки, привозимой оттуда же, мог, наконец, похвастаться образцами среднего рабочего, поступавшего из Ензенского ПТУ, но, насколько Лада Викентьевна знала, никаких образцов, нужных Валериане Артемьевне, на заводе не было.
Лёш улыбался так, что Ладе захотелось то ли съездить ему по роже, то ли оценить зубы на предмет кариеса.
— Безусловно! — сказал он в своей поэтической манере. — Сейчас же! Пальтишко. Прошу!
Твар сбросила ему на руки свое пальто, которое тут же исчезло в направлении гардероба, и оказалась тёткой в одежде завучихи, которая почему-то отказывалась снимать с себя шапку. Ну и леший с ней, с этой шапкой. Нехай, гадина, носит. Лада Викентьевна постепенно начинала заражаться болезненным до слабоумия энтузиазмом Лёша. А возможно, это был сезонный грипп.
Ензенская гэбня, отрезав сунувшихся к Твар ее подсосов, пошла симпатичной стеной следом за ведущим и ведомой вглубь переплетения коридоров. Лёша несло, и он нёс какую-то ахинею. В потоке слов, которые лились из его рта, Лада не разбирала половину, и она точно знала, Лёш сам не понимал, что именно он говорит. Она окинула взглядом гэбню. Ольха с двумя расстегнутыми пуговицами на мундире шла, обиженно выпятив нижнюю губу, она всегда делала так, когда о чём-то крепко задумывалась, и Лада Викентьевна в который раз поразилась тому, что Ольхе было совсем немного лет, и эта губа, детская, обиженная, выдавала в ней капризного и вредного ребенка, а не голову гэбни. Впрочем, со своими обязанностями Ольха справлялась хорошо, а главное, с ней было легко, как, Лада это отлично знала, никогда не было с ней самой. Михай делал вид, что слушает брата, но на самом деле всё пытался выявить в нём следы алкоголя, а Коля… Коля улыбался, и Ладе тут же стало спокойно и легко. Ну и что, что они всей гэбнёй просрали двигатель государственной важности? Зато они люди веселые.
— Прошу! — снова громко сказал Лёш, когда они остановились перед какой-то дверью. Ладе было даже лень думать, что именно там, за ней скрывается. Может быть, прямо сейчас товарищ Твар зальют цементом и оставят в назидание будущим поколениям проверяющих — это Ладу Викентьевну уже не касалось. Она как-то подозрительно быстро смирилась со своей смертью через увольнение и просто наблюдала. Тем более, что ставить её, медицинского работника на государственную должность? Сами дураки виноваты. Нечего.
Когда дверь открылась, Михай тут же сунул свою голову через плечо брата и улыбнулся так, что чуть не треснул лицом. Товарищ Твар тоже расплылась в улыбке, но уже более благообразной.
— Не сомневалась, не сомневалась, — сказала она, проходя внутрь, а за ней пролезла и Ензенская гэбня. — Мне вас в Столице крайне рекомендовали, так что я, в общем, и не думала, что у вас что-то может пойти не так, но, вы же понимаете, в таких геополитических условиях, и такое дело… Надо проверять.
Слово «Дело» она тоже произнесла с явной заглавной буквой.
В комнате стояли двигатели. Почему-то все они как на подбор были зеленого цвета, но зато их было четыре штуки.
— Только руками! Не трогать, — запальчиво произнес Лёш, двигаясь наперерез Твар. — Дело тонкое. Работа рук не любит!
Валериана Артемьевна почтительно отошла на шаг назад и полюбовалась налаженным производством с нужного расстояния.
— Ну, — сказала она довольным, почти сытым голосом. — Порадовали вы меня. Порадовали. Мне необходимо будет отвезти один ваших образцов в Столицу, для консультации с ответственными лицами, это ведь не проблема?
На Лёше, как на любом рыжем человеке, пятна румянца проступали всегда очень ярко, а вот в случае с бледностью нужно было знать, куда смотреть. Лада Викентьевна знала. Лада Викентьевна много времени проводила с Михаем и была экспертом по пузийчуковским вопросам.
Уши у Лёша стали белыми, как будто обмороженными. И тут Михай бросил младшему брату спасательный круг.
— Только если с образцом вместе поедет наш инженер, — Сказал он. — Ответственные лица — Терешов и Берин — высоко оценивали товарища Пузийчука в свой прошлый приезд, и он сможет объяснить им наши изменения лучше, чем кто-либо.
Михай Никитович как обычно ткнул пальцем в небо. Ткнул пальцем и попал.
— Товарищи Терешов и Берин, — Твар задумалась только на секунду. — Да, конечно. Именно они мне вас и рекомендовали. Пусть инженер едет, это не проблема.
Лёш, все еще белеющий ушами, согласно кивнул и постучал пальцами по двигателю. Твар удивленно подняла брови.
— Что вы делаете, товарищ? — спросила она с видом змеи.
— Да ладно, — сказал Лёш. — К моим рукам-то он привык.
***
Когда через день поезд Енза — Столица увез в своем нутре Твар, двух безымянных её спутников и Леша Никитовича Пузийчука с ящиком, который он отказывался выпускать из рук, Ензенская гэбня единым порывом выдохнула и начала невозможно сильно ржать. — Ой, — прорыдал сквозь смех Коля. — А ведь они же Лёшчика съедят. — Подавятся, — проблеяла Ольха. — Он же как двигатели. Михай, пытавшийся держать скорбное лицо, не выдержал тоже. — Как двигатели. Деревянный! Лада Викентьевна села на бордюр и обтерла лицо снегом. Идиотские двигатели из фанеры и щепы, выкрашенные, чтоб скрыть следы дерева, в зеленый цвет, стояли у неё перед глазами. — Ничего, — объявила она. — Лёш снова поразит товарищей Терешова и Берина умением выпивать бутылку водки без помощи рук, и всё ему с этих самых рук сойдет. Падал медленный, тёплый снег и укрывал огни поезда, исчезающего в дали. Лада Викентьевна села за руль такси и представила, как заходит сейчас в своё маленькое экспериментальное учреждение, вызывает маленьких экспериментальных работников и слушает, слушает, слушает, как они отчитываются перед ней о жизни и смерти клонированных мышей.
