Как приручить дракона/ другая история

Ночь в Исландии была белой и глухой. Снег падал медленно, крупными хлопьями, будто не спешил коснуться земли. Он ложился на дорогу тонким слоем, который сначала казался безобидным — просто красиво. Но под этим слоем скрывался лёд, старый, тёмный, гладкий, как стекло. Автобус шёл по прибрежной трассе вдоль скал. Фары выхватывали из темноты лишь узкую полоску дороги, а дальше — только белую пелену снега и пустоту. Океан был где-то внизу, его не было видно, но ощущение бездны давило, будто тьма дышала прямо под колёсами. Я сидел у окна. Наушники глушили мир — приглушённая музыка заполняла голову, делала вокруг одну да тишину.я смотрел в окно, на то, как снежинки бьются о стекло и тут же тают, оставляя тонкие следы. В отражении стекла моё лицо казалось чужим, размытым. Словно я уже был не совсем здесь. Дорога делала очередной поворот. Водитель сбросил скорость — этот участок:где узко, скользко, обрыв рядом, а ночью из темноты могут выйти звери. Снег скрипел под колёсами, автобус шёл тяжело, будто каждый метр давался с усилием. И вдруг — движение впереди. Из белой пелены выскочила тень. Тёмное пятно на фоне снега — слишком резкое, слишком внезапное. Лиса. Или волк — определить было сложно, всё произошло слишком быстро. Животное замерло прямо перед фарами, ослеплённое светом, и на мгновение весь мир будто сжался до этой маленькой фигуры на дороге. Резкий поворот руля. Колёса потеряли сцепление с дорогой мгновенно. Не было визга тормозов — только глухое, неприятное скольжение по льду. Автобус повело вбок, салон накренился. Девушка рядом со мной закричала. Я сорвал наушники, но музыка всё ещё звенела в них, смешиваясь с шумом и криками. Ограждение у края дороги мелькнуло в свете фар — покрытое снегом, хрупкое, почти символическое. Удар. Металл согнулся, будто сопротивляться было бессмысленно. Автобус ещё секунду боролся с инерцией, словно колебался, стоит ли падать… А потом земля под колёсами исчезла. Мир перевернулся. Снег, фары, чёрное небо и скалы смешались в одну вращающуюся картину. Люди летели со своих мест, сумки, куртки, чужие руки — всё превратилось в хаос. я вцепился в сиденье перед собой, пальцы скользили по холодной ткани, сердце билось так громко, что заглушало любые звуки. В какой-то момент автобус ударился о выступ скалы, и стекло у окна треснуло. Белый снег снаружи вспыхнул резкой вспышкой фар — и на этом белом на мгновение появилась тёмная, почти чёрная полоса. Кровь. Чужая или моя собственная — я не понял. Красный цвет на снегу выглядел неестественно ярким, словно этот мир нарочно подчёркивал контраст между жизнью и холодной пустотой вокруг. Падение продолжалось. Секунды растянулись, стали вязкими, тяжёлыми. Казалось, что автобус падает не просто вниз — а куда-то сквозь пространство, в разлом между мирами, где снег и тьма сливаются воедино. Я пришёл в себя не сразу. Сначала была просто боль — не как точка, не как укол, а как глухая, расплывшаяся волна, заполняющая всё внутри. Казалось, что тело больше не принадлежит мне целиком. Я попытался пошевелиться — и ничего не произошло. Ниже живота — пустота. Не онемение, не покалывание — именно отсутствие. Как будто половины тела просто не существовало. Мысль об этом пришла не сразу, но когда пришла — накрыла холоднее снега вокруг. Я попытался пошевелить ногами. Тишина. Ни ответа, ни боли, ни ощущения. Только тяжесть где-то внутри и паника, которая поднималась медленно, но неумолимо. В голове гудело. Сильно. Мир вокруг будто был под водой — звуки доходили приглушёнными, искажёнными. Но сквозь этот гул всё равно пробивались крики. Кто-то кричал о помощи — громко, отчаянно, почти срывая голос. Кто-то звал тихо, как будто уже не верил, что его услышат. А где-то совсем рядом кто-то хрипел — звук был странный, рваный, будто воздух не хотел проходить через горло. Этот хрип цеплялся за нервы сильнее любых криков. Я лежал неподвижно и смотрел в пустоту перед собой. В поле зрения попадали обломки автобуса: искорёженные металлические дуги, куски пластика, порванные сиденья. Осколки стекла блестели в слабом свете фар, разбросанные по снегу, как холодные, острые звёзды. Моя рука лежала передо мной Нелепо вытянутая, будто чужая. Вся в крови. Кровь была тёмной на фоне белого снега — слишком яркой, слишком неправильной. Я не чувствовал боли в руке так ясно, как должен был, но видел её — и от этого становилось ещё хуже. Снег продолжал падать. Медленно, почти красиво. Снежинки ложились мне на пальцы, на кожу, на липкую от крови ладонь — и тут же таяли. Маленькие капли воды смешивались с кровью, растекались по коже, становились тёплыми на долю секунды, прежде чем холод снова возвращался. Этот контраст — холодный снег и тёплая кровь — почему-то резал по ощущениям сильнее, чем сама боль. Я хотел закрыть глаза. Не видеть этого. Не слышать криков. Не чувствовать пустоту там, где должны быть ноги. Но веки были тяжёлыми, а мир — слишком громким. Гул в голове усиливался, будто кто-то медленно выкручивал звук на максимум. Крики переплетались, распадались на отдельные звуки, и в какой-то момент всё это стало похоже на далёкий шум, как если бы я снова надел наушники — только теперь никакая музыка не могла бы заглушить реальность. Холод подбирался к телу. Снег касался кожи, таял, снова падал. Белое вокруг казалось слишком чистым для того, что здесь произошло. Слишком спокойным. Как будто миру было всё равно. И именно в этой странной, неподвижной точке — между болью, холодом и гулом в голове — реальность начала терять чёткие очертания. Звуки стали отдаляться, как будто меня медленно уносило куда-то глубже. Не вниз по склону — а внутрь темноты, где боль уже не чувствуется так остро. Мысли приходили не сразу, а будто волнами. Одна накатывала — уходила, за ней следующая. В голове всё ещё гудело, но среди этого шума вдруг начали всплывать образы — слишком ясные, слишком тёплые для этого холодного, белого мира вокруг. Я подумал о родителях. О том, как ни разу толком не сказал им «спасибо». Не за что-то большое — не за подарки, не за заботу, а просто за то, что они дали мне жизнь. За то, что терпели моё молчание, и моё раздражение, моё вечное «потом». Вспомнил, как иногда отмахивался, как делал вид, что мне всё равно. И теперь это «всё равно» давило сильнее боли в теле. Потом — друг. Лучший друг. Тот самый долг, который он всё собирался вернуть. Смешная мелочь, но почему-то именно она сейчас резала особенно остро. «Потом отдам», «в следующий раз», «не сейчас» — а вдруг этого «потом» больше не будет? Мелькнуло лицо знакомого, которому я случайно потерял наушник.я тогда просто отшутился, сделал вид, что не так уж это важно. А ведь для него это было важно. Странно, какие глупые мелочи вдруг становятся тяжёлыми, когда понимаешь, что времени может не остаться. Всплыла ссора. Не громкая, не драматичная — обычная, глупая. Где мы разошлись, так и не сказав друг другу ничего по-настоящему честного. Я всё собирался написать, извиниться, объяснить, что был неправ. Но откладывал. Теперь в голове звучали слова, которые я так и не произнёс. И вдруг — совсем другое. Белое пятнышко на тёплом полу. Маленькая, пушистая собачка, похожая на облачко или зефирку. Она бегала по дому, скользила лапками по полу, смешно фыркала и радовалась мне каждый раз так, будто я уходил не на пару часов, а на годы. Её шерсть всегда была тёплой, мягкой, и когда я зарывался лицом в этот пушистый комок, на секунду становилось легче жить. Я понял, как сильно по ней скучаю. По этому простому, наивному счастью, которое не задаёт вопросов и не требует объяснений. По тому, как она радовалась мне просто за то, что он есть. Где-то далеко продолжали звучать крики. Холод всё сильнее подбирался к телу. Снег всё так же таял на мои ладони, смешиваясь с кровью. Но внутри, среди боли и страха, было что-то тёплое — эти воспоминания, сожаления, недосказанные «прости» и «спасибо». Я вдруг отчётливо понял: если бы у меня был ещё один шанс, я бы сделал многое иначе. Сказал бы больше слов. Обнял бы крепче. Не откладывал бы важное на потом. Мысли начали медленно расплываться. Образы — таять, как снег на коже. Мир становился всё тише, будто кто-то убавлял звук. И в этой тишине было ощущение, что это ещё не конец… но что-то очень важное сейчас закончится. Я слышу голоса, но они будто не из этого мира. Приглушённые, размытые, как через толстое стекло. — Тут ещё один пострадавший! — Живой? — Да, дышит, быстрее, каталку сюда! Смешно. Странно слышать, что меня называют «пострадавшим», будто я просто оступился и поцарапал колено. Я думаю: Ничего себе… вы так быстро приехали. Помощь. Значит, всё-таки помощь. В голове гул стоит такой, что кажется, если я пошевелю мысль чуть резче, она лопнет. Я пытаюсь улыбнуться — не знаю, выходит ли. Наверное, выглядит глупо. Больно даже от этого. Виски словно сжимают тисками, а мир вокруг плывёт. — Эй, слышишь меня? — кто-то склоняется надо мной. Лицо расплывается в белых пятнах и тенях. — Пожалуйста не теряйте сознания потерпите немного мы сейчас вам поможем. Я хочу ответить, правда хочу. Но язык будто стал тяжёлым, чужим. Вместо слов выходит только тихий выдох. В груди что-то ноет, но сильнее всего давит не боль — а это странное спокойствие, как перед тем, как уснуть. Ребят… Вы опоздали. Мне даже смешно становится. Не вслух — внутри. Абсурдно, как в плохом фильме: вот они, спасатели, фонари, быстрые движения, чьи-то руки уже осторожно трогают меня за плечо, проверяют пульс, светят фонариком в глаза. — Сознание нестабильное. — Осторожно, его зажало. — Держись, хорошо? Мы тебя вытащим. «Держись». Забавное слово. Как будто я ещё где-то держусь. Я смотрю на их лица — сосредоточенные, серьёзные, живые. Они говорят быстро, уверенно, как будто всё под контролем. И от этого почему-то становится ещё тише внутри. Я думаю: Вы правда верите, что успеете? Меня осторожно двигают. Что-то тянет в боку, что-то резко отзывается болью — и от этого в глазах темнеет. Я слышу, как кто-то говорит, чтобы действовали аккуратно, что нельзя резко, что у меня, возможно, повреждён позвоночник. Слова пролетают мимо, цепляясь только за одно: «нельзя», «повреждён», «быстро». Я хочу сказать им, чтобы не спешили. Что мне уже некуда спешить. Что это не их вина. Что они молодцы, правда. Но вместо этого в голове звучит только одно, тихо, упрямо, как заевшая мысль: Слишком поздно. Слишком поздно… Голоса становятся дальше. Фонари — тусклее. Снег всё ещё падает где-то рядом, я чувствую его холод, но уже не так остро. Мир будто медленно уходит из фокуса, размывается по краям, как старая фотография. И последнее, что я успеваю подумать, прежде чем тьма начинает мягко накрывать меня: Забавно… я всё-таки дождался помощи жаль что не вовремя. Я открываю глаза и сначала думаю что ослеп потому что темнота не просто отсутствие света она плотная вязкая будто меня погрузили в чёрную воду никаких бликов никаких теней ничего я моргаю раз второй но это ничего не меняет темнота не уходит кажется что даже само понятие глаза здесь не имеет смысла я пытаюсь пошевелить рукой ничего не больно не тяжело не онемела просто ничего как будто у меня нет руки как будто у меня вообще нет тела и я пытаюсь пошевелить ногами привычка глупые рефлекс и снова пустота нет ощущения границ между мной и чем-то ещё нет верха и низа нет я лежу или я встаю я буду существую в точке без формы без веса и в этот момент становится по-настоящему страшно я вообще кто сейчас я это ещё я? Или я уже что-то другое? Мысли начинают цепляться за всё, что когда-то слышал. Рай? Ад? Суд? Белый свет в конце туннеля? Ничего из этого только тьма Я думаю о словах которые говорят учёные это просто набор сигналов в мозге что после смерти все гаснет как включён на экран что нет «потом» только пустота. А если они были правы? Если это и есть ничего? Меня пропирает холод хотя я не уверен что у меня вообще есть кожа чтобы чувствовать холод мысли о том что я могу остаться здесь навсегда без времени без движения без возможности закрыть глаза вдруг кажется бесконечно жестокой а вдруг я перерожусь? А вдруг я уже умер и это просто пауза перед чем-то? Я пытаюсь вспомнить молитвы любые даже те которые никогда не верил пытаюсь зацепиться за одежду за идею что впереди есть хоть что-то свет, тепло, чьи-то голоса. Но тьма молчит она не отвечает она просто есть. Я вдруг понимаю что больше всего боюсь не Ада и не боли а того что после смерти может не быть вообще ничего ни родителей, ни друзей, моей любимой зефирки мой маленький комочек счастья и не возможности сказать спасите или я хочу ещё один шанс. Тут только я и пустота И в этой пустоте мне впервые по-настоящему хочется чтобы хоть кто-нибудь позвал меня по имени «Финн» Моё имя ничем не отличается от имени других людей «Финн О’Рурк» Мне только недавно исполнилось 17 моя внешность ничем не отличается от внешности других людей тёмные каштановые волосы чуть длиннее обычного почти до шеи с небрежной челкой из-за которой мама всегда говорила мне расчесывать свои волосы у меня серые голубые глаза многие говорили что они немного с грустью у меня тонкие но мускулистые руки. Мне много раз говорили то что я добрый и немного замкнутый я просто привык не показывать эмоции например сильное чувство справедливости или иногда когда мне горько я улыбаюсь через боль я чувствую огромную ответственность за семью Моя семья мама Сиобхан О’Рурк ей только 38 лет Светлые волосы почти платиновые мягкая кожа хрупкая фигура глаза светлые почти прозрачные с теплотой Она очень терпеливая мягкая и любящая умеют успокаивать меня и сестёр одним взглядом очень переживает за нас но сама находится в страхе из-за «Отца» Сестра Айслинг О’Рурк Ей 14 лет У неё светлые волосы до плеч глаза серые она очень хрупкая как мама мягкая улыбка которая всегда согревает сердце всех а вот характер она смелая и упрямая и очень очень независимая она любит читать и рисовать И мой «Отец» Деклан О’Рурк Ему 40 лет Он высокий крупный у него тёмные волосы глаза холодные и грубые осанка Он очень агрессивный вспыльчивый часто поднимает руку на маму я с детства видел это и пытался защитить маму но за это тоже получал Однажды он сказал мне в прорыве гнева слова которые остались у меня в сердце надо долгие годы « я желаю чтобы твоя никчёмная мать разложилась и чтобы её если термиты » Эти слова звучат у меня в голове как эхо даже сейчас когда я нахожусь в неизвестном мне местом и нахожусь на грани смерти Хотел бы я чтобы вместо меня умер он… Сначала я даже не могу понять, сколько я здесь. Сколько прошло времени. Минуты? Часы? Или годы? Мне кажется, что я провёл в этой пустоте десять лет, хотя на самом деле, наверное, это были лишь мгновения. Время растянулось и превратилось в бесконечность , в которой нет ни света, ни формы, ни даже меня. Тьма давит, обволакивает, как вода. Холод внутри и снаружи — невозможно отделить. И вот вдруг я чувствую Сначала лёгкое покалывание, потом — ощущение, что я падаю. Не в воздухе и не на землю, а куда-то между ними, словно во сне, где гравитация играет своими правилами. Я падаю, но не страх охватывает меня, а странная лёгкость, будто тяжесть моего тела растворилась в пустоте. А потом Не резко, а медленно, как будто невидимая рука бережно подхватывает меня за плечо и как будто пытается разбудить меня. И вместе с этим появляется голос. Не знакомый. — ЕЙ…ты в порядке? Ей парень очнись.. Слова кажутся отдалёнными, приглушёнными, словно доносятся из воды. Я не могу открыть глаза, не могу разглядеть источник. Но ощущаю движение. Меня дёргают,осторожно, будто боятся повредить, но настойчиво. Я хочу сказать, что всё поздно. Что меня уже не спасти. Но голос не даёт — он мягко, но непреклонно держит меня на грани сознания. И тут начинается я ощущаю что то опять. темнота начинает меняться. Я чувствую, как из неё появляются маленькие, едва заметные искры света, тёплые, мягкие. Они кружатся вокруг меня, будто реагируют на каждое движение моего сознания. И чем сильнее меня дёргают, тем ярче становится свет, и тем яснее ощущение, Что кто-то не хочет чтобы я умер И вместе с этим Словно сама пустота подхватывает меня, не давая упасть в окончательную тьму. И голос всё ещё звучит: — Парень… очнись… ты можешь держись немного я сейчас помогу тебе. Слова становятся мостиком. Я хочу к ним тянуться, хотя не чувствую рук. И где-то между падением и светом, между темнотой и шёпотом, я понимаю: это не конец. Это другой путь.