Семь ударов сердца

Статус Хокаге всегда означал больше, чем просто титул. Он был символом, знаменем, живым подтверждением силы деревни. И потому, когда Сакуре сообщили, что Шестой выйдет на миссию лично, без возможности делегировать присутствие, она поняла — дело куда серьезнее, чем это пытаются преподнести в официальных формулировках. Клан-союзник, балансирующий на грани лояльности и предательства, был слишком ценным, чтобы позволить себе ошибку, и слишком опасным, чтобы доверить переговоры кому-то другому. Его присутствие — молчаливое давление, от которого невозможно отвернуться. Ее присутствие — гарантия безопасности и хладнокровия, потому что Сакура всегда умела держать лицо, даже когда внутри все трещало по швам. Путь обещал быть долгим, окольным, выверенным до мелочей. Концентрация, внимание, сдержанность — качества, без которых подобная миссия не имела права на существование. Статус всей Конохи, сжатый в одном человеке, не мог позволить себе ни слабости, ни оплошности.       — Выступаете на рассвете.

***

Утром, когда солнце только только выглядывало из-под горизонта, Харуно прибыла к воротам в назначенное время — привычка, отточенная годами. Холодный воздух еще цеплялся за кожу, утро не успело проснуться окончательно, когда шаги раздались за спиной. Какаши тоже пришел вовремя. Даже раньше, чем просто вовремя. Это было первым ударом — тихим, почти незаметным, но оттого не менее болезненным. Прежний Какаши, ее сенсей, человек, с которым она делила бесконечные миссии, свободное время на полигоне в четверг, лучший собеседник за миской рамена, опоздал бы минимум на час, а потом нашел бы этому десяток оправданий, ни одно из которых не звучало бы убедительно. Нынешний же — стоял ровно, без лишних движений, словно время больше не имело над ним власти. Она отметила эту отстраненность сразу, еще тогда, когда на его голове впервые появилась шляпа Хокаге. С того момента прошло почти три долгих года, каждый день которых становился все дальше и дальше от беззаботного прошлого. Беспощадные время и статус разделили их жизни на две стороны баррикад. Так считала Харуно, уже полюбившая беспечные моменты их близости. После его назначения она виделась с ним вот так вживую, близко… раза четыре за все время. И то, ей кажется, что цифра сильно преувеличена, потому как Рокудайме в глаза ей даже не смотрел. Как и сейчас. И все же, вопреки разуму, Сакура почему-то верила, что эта миссия может стать чем-то большим, чем просто политическим маневром. Может быть, дорога, тишина, совместное присутствие вернут им то, что когда-то выстраивалось медленно и бережно, без обещаний и громких слов. Она позволила себе эту надежду — краткую, почти стыдную, которую могла бы спрятать за розовой челкой вместе с румянцем. Они двинулись в путь молча. Километры тянулись один за другим, а тишина между ними была плотной, вязкой, как утренний туман. Сакура ловила себя на том, что наблюдает — неосознанно, почти болезненно — за каждым его движением. Походка, осанка, угол наклона головы — все было другим. Выверенным. Чужим. Она вспоминала прошлые миссии: как он шел чуть лениво, как позволял себе расслабленность даже в пути, как иногда сворачивал с маршрута, лишь потому что пейзаж казался ему достойным остановки. Тогда они могли позволить себе привал у водопада или под кроной дерева, говорить о книгах, о поэзии, о вещах, не имеющих отношения к долгу шиноби. Теперь же путь был строг, лишен любых отклонений. Дорога напоминала коридор в резиденции Хокаге. Они шли окольными тропами, избегая людных мест, потому что фигура Шестого не должна была привлекать лишнего внимания. Даже его присутствие стало чем-то, что следовало прятать. Хатаке изменился внешне не меньше, чем внутренне. Привычную форму джонина сменила темная экипировка: черный жилет, на спине которого были вышиты кандзи «Рокудайме» и символ клана, черная водолазка, маска, протектор. Он будто растворился в этом цвете, выбрав для себя оттенок, в котором не было места свету. Черный ему шел — этого нельзя было отрицать. На контрасте с серебристыми волосами он выглядел пугающе привлекательно и недопустимо сексуально, словно живое напоминание о власти и силе. И все же Сакура чувствовала — это не его. Весь его образ напоминал распечатанный черно-белый документ: официальный, строгий, лишенный нюансов. А красная вышивка к кандзи шестой тени огня — точно штамп на этом самом документе. В нем не было того человека, которого она знала. Лишь оболочка, аккуратно подогнанная под должность, которую он нес уже несколько лет и которая, казалось, выжгла из него все лишнее. Все живое. А ведь когда-то он боялся стать мертвой тенью.

***

Тренировка закончилась внезапно, будто он сам устал делать вид, что может продолжать. Куноичи оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться, и чувствовала, как под формой ноют мышцы, приятно и глухо. Какаши стоял чуть поодаль, маска на месте, волосы растрепаны сильнее обычного, и выглядел он непривычно — уставшим по-настоящему, с легкой, приятной саднящей болью в спине. Она уже собиралась что-то сказать, когда он, словно между делом, бросил:       — Я голоден. Пауза.       — Пойдем в раменную. Я плачу. Сакура выпрямилась, прищурившись, будто ожидала продолжения или шутки.       — Это что, компенсация за издевательства?       — Это благодарность за то, что ты меня терпишь, — лениво ответил он и добавил, после короткой паузы: — И за компанию. Она фыркнула, подбирая полотенце, и пошла рядом с ним, не задавая лишних вопросов. Такие моменты не хотелось анализировать — только проживать. Была своя радость в том, чтобы идти потным и вонючим в дешевенькую лапшичную в четверг после обеда. Сакура даже сказала бы — своя «эстетика». Лавка была почти пустой, теплой и уютной, с запотевшими окнами и привычным запахом бульона. Они сели рядом, слишком близко для сокомандников, не разделенных статусом, но достаточно естественно, чтобы не делать из этого события. Когда на стол поставили готовую лапшу, Какаши первым пододвинул ей миску, будто это было его место — заботиться о таких мелочах.       — Как мило, — «поддевает» Харуно.       — Ты сегодня злилась, — сказал он, размешивая лапшу, — А я думаю, что голодную и злую даму надо задобрить.       — Я сегодня старалась, — поправила она.       — Ага. Особенно в тот момент, когда чуть не впечатала меня в землю. Она усмехнулась, глянув на него искоса.       — Вы сами подставились.       — Запомню. Буду осторожнее. Они ели, обмениваясь короткими фразами, взглядами, улыбками. Иногда он задевал ее плечом, когда тянулся за соусом, и не отодвигался сразу, словно проверяя, заметит ли она. Она замечала. Иногда ее колено касалось его под столом, и она не спешила убирать ногу. Какаши не делал замечаний — только смотрел на нее поверх миски чуть дольше, чем следовало. И когда речь вновь зашла про книгу, случайно найденную им на книжной полке в магазинчике соседней деревни, Хатаке невольно хмыкнул. Как оказалось, их читательский интерес сближал не только морально. Почти при любой удобной возможности они устраивали бурные обсуждения необычного произведения. Пускай, сюжет и не дотягивал до шедевров Джирайи, чтиво определенно было достойное. И даже чрезмерная романтика и «сопли», как выражался Какаши, не портили впечатления от книги.       — Ты все еще читаешь перед сном? — вдруг спросил он. Последнее время Харуно все чаще опаздывала на работу в больнице. Это он узнал случайно, и совершенно точно не следил за ней при удобной возможности.       — А вы все еще притворяетесь, что читаете только ради сюжета? Он хмыкнул. 1:0.       — Не порти образ.       — А вы не портите момент. Они спорили о героях, о финале, перебивали друг друга, и Сакура ловила себя на том, что смеется чаще, чем привыкла. Какаши слушал ее, подперев щеку рукой, и в какой-то момент сказал:       — Ты так злишься на любовника Мику, будто он тебя лично обидел.       — Потому что он идиот, — пожала она плечами. — И вы бы на его месте поступили лучше.       — О, без сомнений.       — Самоуверенность вам к лицу.       — А тебе — когда ты так смотришь. Сакура почувствовала вспыхнувшую внутри нее искру — ну как ей не поддаться?       — Как смотрю?       — Литературно страстно. Она замолчала, на секунду потерявшись, а он будто бы не придал значения сказанному, продолжив есть. Но Сакура видела — он заметил. Всегда замечал. И пускай говорил он о ее взгляде, его же просто источал самый настоящий огонь — кто тут смотрит со страстью?

***

Мысль оборвалась так же внезапно, как и возникла, и Сакура вновь услышала шаги — размеренные, выверенные, лишенные прежней ленивой небрежности. Настоящее возвращалось холодно и неумолимо. Они продолжали идти по заранее выученному маршруту, который она повторяла в голове еще с вечера, словно мантру. Повороты, тропы, возможные укрытия — все было просчитано и уложено в память, но тело, казалось, не спешило подчиняться разуму. Харуно незаметно размяла кисти, чувствуя, как пальцы поддаются с трудом, будто отвыкли от движения, от силы, от привычной нагрузки. Было стыдно признавать даже самой себе, что спарринги и тренировки остались где-то там, в прошлом, вместе с тем Какаши, который находил для них время. После становления Хокаге, свободное время исчезло, словно его и не существовало вовсе. А без него исчезла и она — та, что выходила на полигон до рассвета, та, что возвращалась с синяками и усталостью, которой можно было гордиться. По правде сказать, и на миссии она выходила все реже. Больница стала ее вторым домом, коридоры — привычным маршрутом, а бесконечные пациенты — показателем ее профессионального роста. Лучший ирьенин страны Огня — статус, который звучал красиво и тяжело одновременно. Он заполнял все пространство, вытесняя из жизни простые, почти наивные радости вроде усталых улыбок после удачного боя или молчаливого понимания на тренировочном поле. Хотелось спросить Какаши — ты гордишься мной? Нынешняя миссия была для них обоих первой за долгое время, и Сакура ловила себя на мысли, что ощущает странное волнение, смешанное с тревогой. Как будто они снова примеряли на себя старые роли, давно забытые и потому непривычные. Когда она продолжала разминать руки, тело вдруг вспомнило — само, без подсказки, — ту самую приятную, саднящую боль в мышцах после их совместных тренировок. Память тела оказалась честнее разума. Ей хотелось сказать что-то простое и глупое. Сказать, что она скучает. По этим временам, по их тренировкам, по тому, как легко было говорить с ним тогда, не подбирая слов и не взвешивая каждую интонацию. Но слова застряли где-то глубоко, не найдя выхода. Общаться с Хокаге было сложнее, чем с бывшим сенсеем, и эта сложность давила сильнее любого физического напряжения. Статус стоял между ними, плотной стеной, через которую не пробивались ни воспоминания, ни желания. Сакура проглотила несказанное, так и не позволив ему обрести форму звука. Они шли дальше молча, и только ее руки, все еще хранящие память о прошлом, выдавали то, о чем она не решалась говорить вслух. Молчание прорезало пустоту времени, из-за чего почти что незаметно наступил вечер. Солнце уходило за горизонт, а на золотистом небе уже сияли редкие звезды.       — Отличное место, — получается на выдохе.

***

      — Отлично место, — мужчина выдохнул чересчур благодарно, словно отдал на эту фразу все последние силы. Сакура подняла взгляд и замерла. Водопад скрывался чуть в стороне от тропы, обрамленный густой зеленью, словно его нарочно спрятали от случайных глаз. Вода падала ровно и спокойно, рассыпаясь серебряными брызгами, которые ловили свет звезд и превращали его в живое мерцание. Цветы — дикие, пахнущие свежестью и влагой — тянулись к берегу, переплетаясь с корнями деревьев. Здесь было тихо так, как бывает только в книгах.       — Вы опять ищете повод отвлечься, — сказала она, но в голосе не было упрека.       — Я ищу повод остановиться, мы все равно не торопимся, потому что уже обогнали график, — отозвался он, уже снимая перчатки. — И поболтать. Например, о книгах. Она улыбнулась, сдаваясь без сопротивления. Они устроились у воды, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, и достаточно свободно, чтобы не думать о границах. Розовая макушка удобно устроилась на коленях мужчины — одна из ее любимых поз, потому что у Какаши необъяснимо удобные ноги. Небо над ними было усыпано звездами — яркими, почти осязаемыми. Хатаке первым поднял взгляд вверх.       — Видишь ту полосу? — спросил он, указывая на небо. — Аманогава       — Млечный Путь, — тихо ответила Сакура.       — Да. По легенде, он разделяет Орихимэ и Хикобоси.       — Вы сейчас расскажите мне сказку?       — Только если пообещаешь не засыпать, я планировал оставить дежурство на тебя.       — Тогда постараюсь быть внимательной слушательницей. Он говорил о созвездиях легко, с той особенной интонацией, когда ему действительно хотелось делиться. Про Вегу и Альтаир, про влюбленных, которых разделяет река звезд, и про один-единственный день в году, когда им позволено встретиться. Сакура слушала, подперев подбородок рукой, иногда перебивая его вопросами, иногда — шутками.       — И вы верите в это?       — Я верю в истории, — ответил он, не отрывая взгляда от неба. — Они делают мир чуть менее жестоким.       — Это звучит подозрительно романтично для вас.       — Никому не говори. Репутация пострадает. Разговор незаметно перетек к книге, которую они оба читали. Они спорили о героях, о том, кто был прав, а кто — нет, перебивали друг друга, смеялись.       — Ты защищаешь Кодзу только потому, что он тебе нравится, — заметил Какаши.       — А вы критикуете, потому что узнаете себя, Какаши-сенсей, — парировала она. Он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то игривое, пробивающееся сквозь серую внимательность.       — Опасное предположение.       — Я люблю опасность.       — Заметано. Иногда он наклонялся ближе, чтобы что-то сказать тише, и Сакура чувствовала его дыхание, слышала, как меняется его голос. Иногда она касалась его руки, подчеркивая мысль, и не спешила убирать пальцы. Водопад шумел фоном, скрывая их смех и слова, делая момент почти интимным. Хатаке привычно подглаживал розовые волосы, потому что только этот жест говорил о том, как все вокруг хорошо. Она на секунду замолчала, а потом улыбнулась, мягко и искренне. Той ночью звезды казались ближе, чем обычно, а миссия — чем-то далеким и незначительным. Они сидели рядом, деля тишину и слова, и Сакура тогда подумала, что если существует место, где все правильно, то оно выглядит именно так: водопад, звездное небо и Какаши, который говорит о созвездиях.

***

Настоящее встретило ее неожиданной красотой — почти жестокой в своей уместности. Озеро раскинулось в низине, спокойное и гладкое, как отполированное стекло, и отражало небо так точно, что граница между водой и воздухом стиралась. Казалось, еще немного — и звезды осыплются прямо вглубь, утонут, растворятся в темной глади. Сумерки медленно уступали ночи, и первые огни уже пробивались сквозь темноту, робко, но настойчиво. Светлячки поднимались над водой плавными волнами, словно кто-то осторожно вдохнул — и мир ответил мягким сиянием. Изумрудная трава колыхалась от слабого ветра, шурша тихо, убаюкивающе, будто знала, что сейчас — то самое время, когда стоит остановиться. Сакура замедлила шаг почти неосознанно. Это место отзывалось слишком лично. В груди на мгновение стало тепло — так, как бывает, когда прошлое вдруг оказывается на расстоянии вытянутой руки. Здесь можно было остановиться. А еще — если очень захотеть — можно было снова слушать его сказки о созвездиях, притворяясь, что между ними все еще возможно что-то простое.       — Отличное место, — начала она, не сразу решившись говорить громче, и указала в сторону озера. — Так красиво… Он не перебил. И это молчание, редкое и неожиданное, придало ей смелости.       — Мы могли бы устроить привал. Совсем ненадолго. Здесь открыто, хорошо просматривается местность, — она говорила чуть быстрее, чем обычно, словно боялась, что если замолчит, момент исчезнет. — И ночью… здесь будет видно звезды. Очень четко. Он шел рядом, не ускоряя шаг, и она почти поверила, что он слушает. Что слышит. Что согласен. Эта иллюзия была хрупкой, но отчаянно желанной. Сакура уже представляла, как они остановятся у воды, как тишина станет общей, как он, может быть, поднимет взгляд к небу. Как она, по теплой привычке, снова положит голову ему на колени, а он будет приглаживать волосы. Но его голос прозвучал резко, словно лезвие, разрезавшее воздух.       — Это нецелесообразно. Она вздрогнула.       — Местность открытая, — продолжил он ровно, без эмоций, — озеро отражает свет, а значит, мы будем заметны издалека. Возможные наблюдатели получат преимущество. Привал здесь увеличивает риски. Мы не знаем, кто может быть поблизости. Двигаемся дальше. Он говорил спокойно, уверенно, точно его решение не подлежит обсуждению. Имеет право. Его взгляд был устремлен куда угодно — на линию горизонта, на тропу, на темноту впереди — не на нее. И Сакура вдруг поняла, что уже не помнит, каково это — ловить его взгляд, видеть вечно серые, облачные глаза, в которых раньше прятались ирония и тепло. От него исходила холодность, почти осязаемая, как утренний туман: она стелилась вокруг, заполняла пространство между ними, делала его чужим. Все в нем казалось серым — голос, интонации, даже сама его фигура, будто вырезанная из тени. Это был Хокаге. Не мужчина, чья роль в ее жизни была слишком важной, чтобы уместиться в одном слове. Надежда оборвалась сухо и без предупреждения. Сакура стояла еще секунду, глядя на озеро, которое продолжало отражать небо так, будто ничего не произошло, и пыталась понять, как вообще возможно — измениться до неузнаваемости. Как можно так полностью раствориться в роли, оставить от себя лишь внешнюю оболочку. Абсолютно бесстрастный. Она молча кивнула и пошла следом, позволяя красоте остаться позади. Светлячки продолжали свой танец, звезды множились в отражении воды, но все это больше не имело значения. Она шла рядом с ним и впервые по-настоящему чувствовала, что между ними — не расстояние, а пропасть. Пропасть несчитанной длины.       — Да, Хокаге-сама.

***

      — Какаши.       — Хм? — недоумевающе ведет бровью она.       — Просто Какаши, возможно так будет правильнее, — улыбается он одними глазами, той самой улыбкой, которую он дарил ей много лет.       — Хорошо, просто-Какаши, — Харуно не в силах скрыть румянец.

***

Они шли еще долго. Молчание стало не просто отсутствием слов — оно стало весить несоизмеримо много, достаточно, чтобы Сакура лично волочила то по земле. Любая попытка завести разговор ощущалась заранее проигранной игрой: она знала, каким будет его тон — ровным, дипломатичным, лишенным тепла, — и потому даже не начинала. Сакура честно старалась не смотреть на него. Это оказалось сложнее, чем хотелось бы признать. Она смотрела вперед, на дорогу, на линию деревьев, на собственную тень, лишь бы не позволить себе снова искать в его профиле знакомые черты прежнего Какаши. Когда впереди показались очертания поместья союзного клана — аккуратные крыши, огни фонарей, строгая архитектура — она выдохнула с облегчением, которое было почти бегством. У ворот их встретили почтительно. И тогда она услышала его голос — ответственный, уверенный, но неожиданно дружелюбный. Он говорил с главой клана мягко, с выверенной теплотой, благодарил за гостеприимство, интересовался делами. Этот тон был отточенным, почти идеальным. И именно поэтому он резанул ее так остро. Лезвие ревности прошлось под ребрами быстро и неожиданно. Почему с ними — так? Почему для них он может позволить себе эту живость интонации, а для нее — только сухую рациональность? Это оттого, что она всего лишь подчиненная? Сакура тут же упрекнула себя за эту мысль, но избавиться от нее окончательно не смогла. Дальше все стало расплываться. Голоса — главы клана, советников, слуг — превратились в фоновый шум. Ее усадили за длинный стол, говорили о чести принимать Хокаге и элитную куноичи, благодарили за личный визит, упоминали о крепком союзе. Сакура кивала автоматически, почти не слыша слов. Мысли цеплялись за другое — за холод, исходящий от него, за ту серую стену, которую он выстроил вокруг себя. И за то, что она все равно тянулась к нему, вопреки здравому смыслу. Это тянущее чувство было упрямым, почти болезненным. Ей хотелось коснуться его рукава, поймать взгляд, убедиться, что под слоем обязанностей все еще есть тот самый человек. Хотелось — и было страшно, что ответа не последует. Реальность вернулась резко. Толчок был таким внезапным, что мир на секунду перевернулся. Перед ее глазами мелькнула черная тень — и Какаши уже стоял перед ней, отсекая шквал летящих кунаев. Металл звенел, сталкиваясь с металлом, искры разлетались короткими вспышками. Стол опрокинулся, посуда разлетелась с оглушительным треском, ваза с цветами разбилась о пол, и лепестки, еще мгновение назад аккуратно уложенные, рассыпались среди осколков. В воздухе повисло напряжение — густое, удушающее — и запах дыма. Резкий, знакомый. Так пахли его руки, когда на запястьях разогревалась молния — она знала. Сакура вскочила, инстинктивно принимая боевую стойку, но с левой стороны уже сверкнул клинок катаны. Лезвие остановилось в нескольких сантиметрах от ее шеи — Какаши перехватил удар прежде, чем она успела полностью развернуться. Его движение было точным, почти холодным в своей безупречности. В следующее мгновение фиолетовый разряд вспыхнул ярко и коротко — и нападавший рухнул, пронзенный молнией. Запах озона усилился. Комната превратилась в хаос. Тени мелькали между колоннами, крики смешивались со звоном оружия. Сакура сжала кулаки — и первый противник, ринувшийся к ней, отлетел к дальней стене, проламывая деревянную панель. Пол дрожал под ударами, трещины расходились паутиной. Она двигалась быстро, почти яростно, позволяя накопившемуся напряжению вырываться наружу вместе с каждым ударом. Ее чакра пульсировала в ладонях, точная и разрушительная. Какаши сражался иначе. Холодно. Расчетливо. Но чувствовалась и отдаленная первобытная злость. Он появлялся там, где угроза была наибольшей, исчезал в тени, отражал удары, контратаковал без лишних движений. Молния вспыхивала короткими импульсами, освещая его силуэт призрачным светом. В этих вспышках он казался почти неосязаемым — фигурой из грозового облака. Он прикрывал ее — всегда на долю секунды раньше, чем требовалось, — и это было единственным доказательством того, что между ними все еще существует невидимая связь. Почти такая же призрачная, как и его молния. Когда последний противник рухнул на пол, тишина наступила резко, как после удара. В воздухе висел запах гари и пыли. Разбитый зал выглядел чужим и искореженным. Сакура тяжело дышала, чувствуя, как в висках стучит кровь. Где-то сбоку трещало пламя от опрокинутых свечей. Какаши стоял чуть впереди, плечи напряжены, рука еще искрилась остатками техники. И даже сейчас, в свете затухающей молнии, от него, уверена она, исходила та же холодная сосредоточенность. Он был идеальным щитом. Безупречным Хокаге. Сакура позволила себе наконец поднять на него взгляд — внимательно, без спешки, словно боялась спугнуть то, что увидит. И увидела. Кровь. Ярко-красная, еще влажная, запуталась в серебристых прядях, оставила пятна на черном жилете, мазнула по щеке тонкой линией. Волосы были взлохмачены, дыхание — неровное, стойка — уже не идеальная, не выверенная до последнего миллиметра. Это все же был не безупречный Хокаге. Простой шиноби, знакомый ей с детства, с ленивой осанкой и испачканной одеждой. И в этом беспорядке, в этой неряшливости было что-то мучительно родное. Они стояли посреди зала, где полы превратились в темные реки, а полуразрушенные колонны источали запах пыли и гари. Свечи догорали, отбрасывая рваные тени. Мир точно сузился до них двоих. Сакура хотела сказать что-то важное. Что, возможно, именно эта его живая, опасная, страстная сторона — и есть то, что может вернуть их обратно. Что ей не нужен идеальный образ. Но слова застыли на губах. В груди глухо тарабанило — тревога или ожидание, она не могла понять. Какаши подошел почти вплотную. Так близко, что она почувствовала его дыхание на коже. Он словно тенью навис над ней, высокий, теплый, еще пропитанный адреналином. Рука его резко, но неожиданно бережно коснулась ее шеи, затем плеча, запястья. Пальцы скользили по коже, проверяя, ощупывая, убеждаясь.       — Не ранили? Голос был низким, хрипловатым.       — Я должна спросить у вас, Хокаге-сама, — она выровняла тон, почти зеркально копируя его официальность.       — К черту, — почти рыкнул он, резко отмахнувшись от ее слов. — Я знал, что не следовало брать тебя. Но поддался. Ее сердце болезненно сжалось.       — Я так вам неприятна, Хокаге-сама? Обидa вспыхнула внутри быстро, готовая перерасти в знакомую ярость.       — Они целились на тебя, — продолжал он, будто не слыша ее. Его дыхание было сбитым, в венах все еще бурлил бой. — Если бы хоть царапина на тебе… я бы уничтожил всю деревню.       — Не стоит так рисковать из-за подчиненной. Его рука вдруг мягко скользнула по ее щеке, словно ее слова не имели значения, а он и не слушал даже. Пальцы приподняли подбородок, заставляя взглянуть в глаза. И она увидела их. Не серые. Не холодные. В них пылало что-то горячее, почти обжигающее. Зрачки потемнели, брови нахмурены, взгляд — глубокий, тяжелый. От него исходил жар, который невозможно было игнорировать.       — Ты не представляешь, как сложно было держать образ, — произнес он почти шепотом.       — Но зачем? — едва слышно выдохнула она.       — Затем, что иначе я утону в тебе, — его голос стал глубже, медленнее. — И ничто вокруг не будет меня волновать. Ни деревня. Ни титул. Ни что-либо еще. Он приблизился еще на шаг, и спиной она почувствовала холод полуразрушенной стены, попытка сбежать становится почти невозможной. А контраст был болезненно острым — камень за спиной и жар его тела перед ней. Куда бежать?       — Быть тем, кем от тебя требуют, — продолжил он тихо, — иногда единственный способ не допустить худшего. Особенно если ты Хокаге. Имя Обито не прозвучало вслух, но тень прошлого скользнула между строк. Если бы Учиха, как и положенно, оставался мертвым под тем треклятым мостом — все было бы иначе. Ее пальцы сжались на его жилете, оставляя следы на уже испачканной ткани. Он поцеловал ее резко — почти жадно, словно больше не мог держать эту дистанцию, а маска упала наземь и разбилась на тысячи осколков. Его губы были горячими, настойчивыми, в поцелуе не было осторожности, только подавленная, долгие годы сдерживаемая страсть. Он прижал ее к стене крепче, ладонь скользнула к ее талии, удерживая так, будто боялся, что она исчезнет вместе с его образом. В этом поцелуе было все, что пряталось долгие три года — ярость, страх, облегчение, жажда. Его дыхание смешивалось с ее, пальцы зарылись в розовые волосы, разрушая аккуратную прическу. Она ответила так же отчаянно, сжимая ткань его одежды, притягивая ближе, чувствуя, как под ладонями бьется его сердце. Мир вокруг перестал существовать. Ни кровь на полу, ни разрушенные колонны, ни статус, ни титул — ничего. Только он. Только она. И жар, который наконец прорвался наружу, сжигая образ Хокаге дотла. И он больше не сдерживался. Все, что годами было спрятано за ровной интонацией, за выверенной осанкой, за маской Шестого — сейчас рушилось так же стремительно, как колонны вокруг них. Хатаке с силой прижимал куноичи к стене, когда та попутно менялась с ним местами. Его поцелуй стал глубже, требовательнее — в нем чувствовалась не просто страсть, то было освобождение. Точно он позволил себе наконец перестать быть символом и снова стать живым. Его пальцы впились в ткань ее одежды, притягивая ближе, стирая между ними последние сантиметры воздуха. Сакура ощущала, как напряжены его мышцы, как горячо его тело после боя, как под кожей все еще гудит молния. Как в нее врезается мужское возбуждение. Контраст между его прежней холодностью и этим пламенем был ошеломляющим. Он целовал ее так, будто боялся, что если остановится — снова придется надеть ту самую маску. Харуно отвечала ему без колебаний. Все сомнения, все обиды, вся накопленная тоска — растворялись в этом касании. Ее руки скользнули по его плечам, к затылку, зарылись в серебристых волосах, спутанных кровью и пылью. Она чувствовала их жесткость под пальцами, ощущала его дыхание, сбившееся, горячее, слишком близкое. И вместо страха в груди разгоралось что-то иное — жгучее, смелое. Мужчина отстранился лишь на долю секунды — чтобы взглянуть на нее. И взгляд этот не принадлежал известному Рокудайме. В нем не было расчета, не было стратегии. Только она. Его пальцы медленно скользнули от ее подбородка к шее, оставляя за собой горячую дорожку, заставляя ее дыхание прерваться. Рука «случайно» дергала края воротника, чтобы порвать тот и открыть вид на красивый бюст. Он смотрел так, словно запоминал — каждую черту, каждую эмоцию, словно боялся снова потерять. Еще одно движение пальца, с маленьким разрядом молнии кажется, и лиф разорвался на две части, оголяя затвердевшие груди.       — Ты даже не понимаешь, — выдохнул он почти у самых ее губ, — что делаешь со мной. Сакура едва заметно улыбнулась — дрожащей, но уверенной улыбкой.       — Тогда не сдерживай себя, Хокаге-сама. Эти слова стали последней гранью. Он прижал ее к стене сильнее, но не грубо — скорее отчаянно. Его губы скользнули от ее губ к линии челюсти, к виску, к шее, а затем и к желанной груди, оставляя за собой обжигающее влажное ощущение. Каждое касание было насыщенным, долгим, будто он наверстывал упущенное время. Она чувствовала, как его руки исследуют ее спину, как он притягивает ее к себе так, будто боится, что мир снова вмешается, как скользят мужские пальцы по упругим ягодицам. Ее ладони скользнули по его груди, ощущая под тканью быстрый ритм сердца. Внизу живота горел адский огонь — что он делал с ней? Харуно теряет дыхание в моменте, когда края ее юбки приподнялись, а во внутренней части бедра оказалась горячая ладонь. Он снова поцеловал ее — медленнее, глубже, с тихим стоном, который сорвался почти неосознанно. Сакура чувствовала, как внутри нее рассыпается все, что она так долго держала в узде. Бессовестные стоны срывались с ее губ, когда он наконец вошел в нее, также бессовестно и страстно. Каждый толчок отдавался в его легких, готовых вот-вот взорваться. Хатаке пытался сдержать вздох, но понял, что сделает только хуже, когда Сакура обвила его ногами. Ожидание, возможно, стоило трех лет, думает Харуно.