Семь ударов сердца

Письмо пришло на тонкой бумаге цвета слоновой кости. Почерк — аккуратный, чуть наклоненный вправо, будто автор всегда торопится вперед, даже когда пишет. Она взяла в руки чашку горячего чая с лепестками роз — почти что традиция во время чтения его писем. «— Аканэ, Ты вчера спросила, умею ли я держать дистанцию. Боюсь, что нет. Особенно если собеседница сама делает шаг ближе. Ты слишком уверенно описываешь то, что «никогда бы не позволила». Это заставляет задуматься — сколько в тебе сдержанности, а сколько любопытства? Если бы я сейчас сидел напротив тебя, я бы наклонился чуть ближе. Просто чтобы проверить — отодвинешься ли ты.» Сакура перечитала строки дважды. Ее пальцы, действительно, дрогнули. Она сидела у окна своей квартиры, где вечер уже растворялся в фиолетовых сумерках, а Коноха мерцала огнями. Чернила еще пахли свежестью. Сердце билось неровно — раздражающе быстро. Она усмехнулась. Взяла перо в руки. Ответ писался медленно, почти нарочито. «— Сукеа, Ты слишком самоуверен. Я не из тех, кто отступает. Если бы ты наклонился ближе, я бы осталась на месте. И посмотрела бы, насколько ты смел в действительности, а не на бумаге. Но дистанция — полезная вещь. Она защищает от необдуманных решений. Хотя… Иногда мне кажется, что некоторые решения стоит принимать импульсивно.» Она поставила точку, но взгляд задержался на последней строке. Слишком откровенно? Слишком флиртующе? Ее губы тронула едва заметная улыбка. Возможно они все же могли себе позволить немножечко флирта, ведь это — их личная тайна, перекрытая чернилами. Год назад она бы никогда не написала ничего подобного. Год назад она вообще чувствовала себя почти… выцветшей.

***

Жизнь превратилась в бесконечную череду отчетов, пациентов, миссий, ночных дежурств. Сакура утопала в работе. Медицинский корпус требовал ее постоянно. Бумаги накапливались быстрее, чем она успевала их просматривать. Дни были серыми, вечера — пустыми. Она приходила домой и не чувствовала ничего. Ни усталости. Ни радости. Абсолютное чистое ничего. Только глухая ровная пустота. И именно тогда Ино — слишком внимательная, как назло слишком наблюдательная — как бы между прочим сказала:       — Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужен кто-то, кто не знает, кто ты такая. Сакура фыркнула.       — Очень смешно. Опять твои мозгоправные штучки.       — Я серьезно. Есть клуб — Анонимная переписка. Без имен. Без лиц. Без обязательств. Она тогда отмахнулась. Но мысль все же засела в розовой голове. Клуб оказался реальным. Ино все же была права. Его идея была простой и почти абсурдной в своей чистоте: люди переписываются, не зная личностей друг друга, чтобы научиться говорить честно — без страха, без ярлыков, без прошлого. Дружба без вторжения в личные границы. Перед вступлением Сакура получила свиток с правилами. Она читала их долго. Правило первое: не раскрывать настоящего имени, ранга, клана или рода деятельности. Правило второе: не пытаться выяснить личность собеседника косвенными вопросами. Правило третье: не сторожить возле почтовых ящиков. Правило четвертое: не назначать личных встреч. Правило пятое: уважать границы. Особое внимание уделялось ящикам. В Конохе их было несколько — возле библиотеки, у храма, в тихом переулке рядом с цветочным магазином Яманака. Каждый был покрыт печатями, переплетенными тонкими линиями фуиндзюцу. Письмо, опущенное внутрь, запечатывалось и перенаправлялось нужному адресату через посредническую систему. Невозможно было перехватить. Невозможно — узнать, кто отправил. И строго запрещалось караулить возле ящика, чтобы поймать собеседника. Сакура долго сомневалась. Но в один особенно пустой вечер, когда стены ее квартиры казались слишком тихими, она выбирала себе новое имя. Идеи о псевдониме оказались куда сложнее, чем казалось изначально. Но мысли все же задержались на одном. Аканэ. Не «Сакура». Не розовое. Не нежное. Алое. Нечто более глубокое и темное. Насыщенное. Ее первое письмо было коротким, почти сухим. Ответ пришел через три дня. Подписано: Сукеа. «— В жизни я не самый ярый любитель поболтать, поэтому надеюсь не наскучить тебе. Это моя первая практика подобных переписок.» Сухое на первый взгляд общение неожиданно вырисовалось любопытным обсуждением книг. К этому они пришли совершенно случайно, почти в тот момент, когда Сакура действительно посчитала его наискучнейшим собеседником. Но волей судьбы она все же дала второй шанс некому Сукеа. Сначала они обсуждали книги. Потом — философию. Потом — одиночество. Потом — то, почему людям проще говорить с незнакомцами, чем с теми, кто рядом. И постепенно граница смещалась. «— Сукеа, Мне нравится знать, что где-то здесь, а возможно и очень далеко, есть ты, с которым можно разделить чувства. Признаюсь честно — никто из моих знакомых еще не проявил столь искренней любви к чтению. Разве что только один, но читательский вкус ограничивается лишь одной серией романов. Очень откровенных причем. За что я не могу его полностью осуждать, но речь не о нем Я по своей натуре романтик (увы) и отчасти трудно признаться, что наша обязательная тайна будит во мне два чувства. С одной стороны сердце трепещет в желании узнать тебя поближе, а с другой — колотится в восторге от этой загадочности…»

***

«- Аканэ, Я разделяю твои чувства, и более чем уверен, что время подогреет интерес еще больше. Я рад, что не один желаю узнать тебя поближе, но я также готов узнавать тебя столько, сколько потребуется Хоть сто лет. Мне хорошо даже от одних только твоих писем, что ты опрыскиваешь лавандовым парфюмом. Да-да, я заметил это. Как и заметил в твоем позапрошлом письме капельку чая — с лепестками роз, кажется? Ты подогреваешь интерес к своей личности так яро, что я не засыпаю без письма в руке.» Порой Харуно не может удержаться и дотерпеть до дома — раскрывает конверт письма прямо на улице. Зеленые глаза скользят по ровным словам, и отчего-то на душе становится радостно. Письмо она прижимает к груди, словно нечто дорогое, и уходит домой — нет, летит. Ей нужно как можно скорее написать ответ. И будь проклята Ино за ее прекрасное предложение вступить в клуб. «— Сукеа, Иногда мне кажется, что твои письма говорят за тебя (ну формально так и есть наверно?), из-за чего в голове у меня возникает четкий образ человека. А иногда я представляю, что ты герой романа, и что пока я не увижу четкой иллюстрации, я буду представлять другое лицо. Как в случае с «Призраками осени». Помнишь, я тогда еще хотела написать в редакцию гневное письмо, потому что внешность Дзина не соответствовала описанию» Сакуре кажется, что она разговаривает с реальным человеком — он где-то в соседней комнате, просто молчит. Это ее вполне устраивает. Иногда приятнее помолчать и также молчаливо обсудить все на свете.

***

«— Аканэ, Я все чаще ловлю себя на странной мысли — мне стало тесно в рамках правил, которые мы так тщательно соблюдаем. Не в плохом смысле. Скорее… в живом. Ты когда-нибудь замечала, как легко говорить с тем, чье лицо ты не видишь? Нет необходимости соответствовать ожиданиям. Нет страха, что взгляд выдаст лишнее. И все же… в последнее время мне кажется, что я начинаю представлять твой взгляд слишком отчетливо. Не черты. Не цвет глаз. Хотя я уверен, он светлый, не такой насыщенно глубокий, как ты стараешься показать через письма. А выражение. Ты пишешь спокойно, но между строк всегда есть движение — будто ты удерживаешь улыбку или, наоборот, сдерживаешь возражение. Я почти слышу, как ты выдыхаешь перед тем, как поставить точку. Ты говорила, что дистанция защищает. Возможно. Но она же и обедняет. Скажи, Аканэ… если бы мы случайно оказались в одной комнате — не зная, кто есть кто — ты бы почувствовала меня? Не по голосу. Не по имени. А по тишине. Мне интересно, как близко можно подойти к человеку, прежде чем он почувствует это кожей. Иногда мне кажется, что наши письма уже стоят на этом расстоянии. И я не уверен, что хочу отступать.» Сакура перечитывала письмо медленно, кончиками пальцев скользя по строчкам, словно могла почувствовать температуру его ладони через бумагу. Он не нарушал правил. Он не задавал запрещенных вопросов. Но в его словах появилось нечто иное — направленность. Намерение. Удивительно, как ни с одним из настоящих парней у нее не вышло отношений. Но Сукеа… определенно отличался от всех кого она знала. Она долго сидела с пустым листом перед собой, чувствуя, как внутри отзывается легкое, почти что опасное тепло. Он говорил о расстоянии так, будто уже стоял рядом. Перо коснулось бумаги.

***

14 февраля в Конохе выдалось удивительно ясным. Зима не спешила уходить, но в воздухе уже чувствовалось нечто иное — тонкое, почти неуловимое обещание весны. Небо было бледно-голубым, прозрачным, точно стекло, а солнце светило мягко, не обжигая — лаская. По краям крыш еще лежал снег, но он уже подтаивал, с тихим шорохом соскальзывая каплями вниз. Воздух пах холодом, древесной корой и чем-то сладковатым — возможно, цветами, которые продавали у входа в цветочную лавку. Сакура проснулась раньше обычного. Сама не сразу поняла — почему, затем вспомнила дату. Сердце отозвалось легким, едва заметным толчком. Она не ждала ничего конкретного. Они не договаривались. Не намекали. Но в последних письмах Сукеа было что-то такое… что она и сама боялась себе объяснить. Она долго выбирала шарф, прежде чем выйти из дома. Глупость — ведь это всего лишь поход к ящику. И все же она распустила волосы, поправила ворот пальто, словно собиралась не к запечатанной деревянной коробке с печатями фуиндзюцу, а на встречу. Улица была оживленнее обычного. Где-то смеялись дети, кто-то нес свертки, перевязанные алыми лентами. Легкий ветер шевелил ее волосы, щеки быстро порозовели от холода. Ящик возле библиотеки стоял в привычном месте — темное дерево, пересеченное тонкими светящимися линиями печатей. Сакура замедлила шаг. Почему-то вдруг стало тревожно. Она опустила руку внутрь и пальцы нащупали не один конверт. Сердце дрогнуло. Она осторожно вытащила сверток. Сначала — букет. Небольшой, но собранный с тонким вкусом: нежные светлые цветы, перевязанные тонкой темной лентой. Не кричащие. Не вычурные. Сдержанные — как он. Под букетом лежала книга. Твердая обложка, аккуратно упакованная. А между страницами — плитка темного шоколада, обернутая в бумагу с едва заметным ароматом какао. И конверт. Ее дыхание стало неглубоким. Она отступила в сторону, к стене библиотеки, чтобы ветер не растрепал бумагу, и медленно разрезала печать. «- Аканэ, Сегодня день, когда принято говорить о чувствах открыто. Мы оба избегаем прямых признаний. Прячемся за метафорами, за словами, за правилами. Но позволь мне хотя бы раз быть честным без обходных путей. Твои письма стали частью моего вечера. Я ловлю себя на том, что перечитываю их перед сном. И думаю о том, как звучал бы твой голос, если бы ты произносила эти строки вслух. Я не знаю твоего лица. Но я знаю, что ты заставляешь меня ждать. И знаю, что тебе нравится темный шоколад, который можно съесть под прочтение любимой книги. Прими это как знак того, что даже в анонимности можно чувствовать искренне.» Сакура не сразу поняла, что улыбается. Щеки вспыхнули так быстро, что холод перестал ощущаться вовсе. Сердце билось неровно — то ускоряясь, то замирая, будто не решаясь признать, насколько сильно ее задели эти слова. Он не сказал «я люблю тебя», не нарушил правил. Но в его письме было нечто большее, чем легкий флирт. Он ждал ее. И это простое осознание заставило внутри что-то мягко потянуться навстречу. Она прижала книгу к груди, словно опасаясь, что кто-то заметит ее состояние. В груди распускалось теплое, почти болезненно сладкое чувство — не яркое, не ослепляющее, а тихое и глубокое. Ей захотелось немедленно написать ответ. Такой, чтобы он, открыв конверт, почувствовал то же, что сейчас чувствует она. Она уже представляла, как сядет у окна, как аккуратно разложит перед собой бумагу, как подберет слова — не слишком прямые, но достаточно искренние. Пальцы чуть подрагивали. Впервые за долгое время 14 февраля не казалось ей пустой формальностью.

***

«- Сукеа, Не могу перестать представлять твои горячие руки при прочтении «Откровенный ветер». Я закрываю глаза, и вижу уже не строчки романа, я вижу то, как ты обхватываешь меня обеими руками и уносишь к ручью. Журчание воды не заглушает твоих рычащих стонов, не заглушает и громкий топот моего сердца, когда я вновь открываю глаза. Тошибэ вытворял невероятное в той сцене, но я не перестаю видеть тебя…» Его глаза цепляются за строки, но все равно не видят слов — только розовые локоны. — Сакура «— Аканэ, Если ты ограничиваешься одним непосредственным сексом возле ручья, то я обижен. Я бы порвал на тебе одежду также, как и в десятой главе, в главном доме Сакай. Твои мольбы о пощаде и продолжении слышал бы весь двор. На тебе бы не осталось и живого места. В отличии от Тошибэ, я не так терпелив, и точно бы не стал спрашивать твоего позволения. Если ты моя душевно — то и полностью. Я хочу, чтобы этой ночью ты вновь перечитала десятую главу. Я хочу, чтобы ты ублажила себя так, словно завтра мир рухнет. А эта игрушка поможет воплотить тебе мои намерения. Лучшим ответом с твоей стороны будет — такое же подробное описание того, как ты кончила от одной только мысли быть взятой мной.» К конверту прилагается еще и сверток, который Сакура уж точно не намерена открывать на улице. Дома, когда она убеждается, что шторы плотно закрыты, а письмо перед лицом — рука сама тянется к свертку. Внутри компактных размеров вибратор.

***

«- Сукеа, Я стыдливо кончила еще в начале главы, до того, как Тошибэ взял Марико. Мои колени дрожали от одной только мысли, что ты можешь быть внутри меня. Твоя игрушка сводит с ума, а вибрации застывают в ушах. А я вдруг стала представлять, как ты связываешь меня и приковываешь к стене. Скажи, что это не так, иначе я снова кончу, не начав главу.»

***

«- Аканэ, Я не в праве требовать видеть твое лицо, но я в праве попросить тебя сделать кое-что новое. Ты нежная и застенчивая — даже не скрывай, это видно сквозь письма. Но я хочу, чтобы ты попробовала вводить в себя предметы, не торопись, начни со своего нежного пальца. Затем используй два, три, затем я хочу получить письмо о том, что ты решила использовать дальше.»

***

Сакура разучилась жить иначе. Работа — ящик — дом — самоублажение. В какой-то момент они оба решают, что смысла сводить друг друга с ума и дальше… просто нет. Встреча назначается абсолютно спонтанно — они плюют на правила клуба, на кодекс «тайны» и нормы приличия. За год общения с Сукеа ей кажется, что никого более она не знает так близко, как его. «Возможно, некоторые правила существуют лишь затем, чтобы однажды их нарушить». — так было в его последнем письме. Небольшая чайная на узкой улице, где по вечерам редко бывало многолюдно. Ни масок. Ни особых знаков. Только время — сумерки, как договаривались. Сакура пришла раньше. Чайная встретила ее мягким светом бумажных фонарей и тихим звоном фарфора. Воздух внутри был теплым, чуть сладким — пахло сушеными травами, древесиной и цветами. За окнами медленно опускался вечер, окрашивая небо в густой сиренево-алый оттенок. Сердце билось слишком быстро. Но не тревожно, скорее — трепетно. Она выбрала столик у окна — не на виду, но и не в тени. Села, выпрямив спину, а затем тут же опустила плечи, поняв, что напряжена до кончиков пальцев. Когда подошел хозяин, она заказала чай с лепестками роз. Не случайно. Аромат у него был тонкий, теплый, чуть сладковатый. Почти незаметный — если не искать специально. Она сама не до конца понимала, зачем это делает, но где-то глубоко внутри жила странная надежда: если он действительно так внимателен, как писал… если он правда умеет чувствовать присутствие… он найдёт ее. По запаху. По тишине. По внутреннему зову. Чай принесли быстро. Лепестки медленно раскрывались в прозрачной воде, окрашивая ее в мягкий розоватый оттенок. Пар поднимался вверх тонкими струйками, и Сакура поймала себя на том, что ее ладони чуть влажные. Харуно смотрела в чашку, словно могла найти там ответ. Время тянулось. Каждый раз, когда дверь чайной открывалась, ее сердце болезненно сжималось. Не он. Не он. Не он. И вдруг — шаги. Не громкие, не спешащие. Ровные. Она не подняла взгляд сразу. Просто почувствовала — что-то изменилось в воздухе. Пространство стало плотнее. Тише. И только когда в поле зрения мелькнула седая макушка, она замерла. У входа стоял сенсей, стряхивая с плеч легкую пыль дороги. Маска была на месте. Лобовой протектор — привычно наклонен. Все как обычно. Она почти расслабилась. Почти. Пока не заметила, как его голова медленно повернулась в ее сторону. Не как бы случайно, не привычно рассеянно. Целенаправленно. И его взгляд — внимательный, глубокий — остановился именно на ней. Шаги изменили направление. Каждый из них был уверенным. Спокойным. Но в этой уверенности ощущалась натянутая струна. Сакура перестала дышать. Он давно понял. Это знание пришло к нему не сразу. Сначала — легкое подозрение, когда в одном из писем Аканэ использовала редкий оборот, который он слышал только от нее. Потом — почерк. Слишком знакомый нажим на последних буквах строки. Потом — запах конвертов. Легкий аромат лаванды и вишневого мыла, который он слишком хорошо знал. И он не остановился. Не прервал переписку. Он хотел убедиться. Хотел дойти до конца. Сейчас его сердце билось не менее быстро, чем ее. Под маской губы едва заметно изогнулись — не в привычной ленивой улыбке, а в чем-то более живом. Радость. И тревога? Потому что между письмами и реальностью лежала пропасть. Он подошел к ее столику. Остановился. Перевел дух, незаметно для нее. Мгновение повисло в воздухе, как перед грозой. Запах розового чая мягко коснулся его обоняния. Хатаке чуть наклонил голову.       — Любопытный выбор, — произнес он негромко. Ее сердце сорвалось вниз. Он знал. Конечно, знал. И когда его пальцы медленно коснулись спинки стула напротив, когда он не отвел взгляда, а напротив — позволил ему стать внимательнее, глубже, — внутри нее все стало одновременно горячим и хрупким. Сукеа наконец встретил свою пылкую Аканэ.