Морендо

На смерть, на смерть держи равненье — певец и всадник бедный.

***

Призрак скорбел о своём Хозяине. Огонь выжег дочиста лес, сделав его полем битвы. Но не тронул закованные в металл людские тела. Извечно хмурые и мудрые вороны прилетели первыми, затем пришли гладные свирепые волки. Призрак ржанием отогнал птиц, а под его грузными копытами, будучи затоптанными, пали несколько из числа вторых. Другие люди — с юга, где находилось их великое место обитания — осторожно пробравшиеся по чёрной долине, явились третьими: на третий же день. Подобно падальщикам, они проникли промеж доспешных зазоров с крепёжными ремнями. Потом, словно одичалые, грызлись в делёжке трофеев. Зубовидными клинками сорвали с окоченевших братьев и сестёр Призрака их одежды и кожу. Сделали половину от этого с ним самим тоже, когда косица-змея, всё-таки, охомутала его. Но ценой новых ран он вырвался и не подпустил их к Хозяину — к алтарю его плоти. Тогда те, кто принадлежал роду людскому — тому самому, древнему, что их укротил посредством восхищения беззлобием с дюжим складом стана — отступили. Оставили их, покойных, в покое. Увечья Призрака глубоки. Светлые, угревные его по ночам, воспоминания о Хозяине — единственная отрада. Он почти не ел и не пил, впервые устрашившись — кто-то мог наблюдать. Только и ждал б момента — вот-вот преданность разошлась бы по швам. Как порезы, которые черви и дожди сделали лишь шире, вырвавшись сквозь слои хитро сплетённой кольчуги. Когда Призрак, обессилев, возлёг рядом бесчисленное время спустя — Разложение заговорило с ним. Кишевшая им липкая слякоть подражала новому владыке этого места — обычно он хвостом отгонял его слуг, но его осадили. Сезоны сменялись в порядке вещей, а им так же бывало невыносимо — что ему стоило б тех ободрить? Всего на мгновение. Дипломатичный жест — старая добрая воля. Он и без того уж синюшный — прямо как его подопечный, потерявший весь жар с жизнью такой драгоценной. Не лучше ли пустить последние крошки тепла на благое? Грохот в костях у Гниения и рядом с ухом у Призрака заставил того взвиться на ноги в последний раз — облик угольный самого Рыцаря Смерти в ореоле лунного света наконец-то явился. Ему важно Хозяина проводить — тогда миссия будет завершена. Долг исполнен. Но это не Госпожа, не её конник. Нежить. Призрак почувствовал от него запах крови, далёкой дороги и множества свежих разворошенных захоронений. Той секунды, когда волк покладистым обратился, но стоило приручившему дурно начать с ним держаться — вновь ушёл он в глухие леса. В страхе сначала, ибо забыл, как существовать во вселенной, где ты один день-деньской. Затем — с силой властной. Гармонически в нём переплелись мира два, а значит прознал он, как держать равновесие на мосту, что раскинулся чрез пропасти между ними. Мост длинный, как меч на поясе панском, но тонкий, аки кинжал за пазухой бедняка. Сейчас же в руках у него был заступ, который отброшен, стоило Призраку красноречиво дать знать о себе. — Тише, тише... Белый свет мёрзлой малой звезды не пронзал пасть могилы. В час сомнений чужак ему изъяснил, что кузнец он. Потерпел неудачу в деянии — забвенью предать своих кобылицу и пса не сумел: хворь их настигла. Сердце медленно билось, но нещадно и горевало. Пусть хоть всадник у Призрака будет усопшим. В шевелении пары ушей, как известно, можно вызнать ответ. Он внимательно наблюдал: вот касание рук у покровов и выше, да пуще — хват перстов, что согнулись. Сцена плача, кою Призрак однажды увидел на уличных выцветших фресках. Шагов двойка. Во тьме ночи и ямы бездонной лыскарь двигался, колол землю, черпал вновь — отнятое ей возвращал. Воздал Господу дар. Далече, чем прежде. Одновременно же с этим тут подле иное — не помолившись, к Призраку силуэт повернулся. — Роса, — сказал ему, дрогнув. Смахнул слёзы перчаткой багряной — смесь соли. Мазки на щеках впалых, бледных. Сей подкожный доспех — его настоящий. Душа некогда воспылала в огне. Ей не надо больше защиты — сплав затвердеет и... Призрак встал пред ним на колени — как Хозяин учил, чтоб Хозяйке сподручнее было забраться в седло. Но едва ли та помнит сегодня о нём. Человек возле ног его тоже — обнял могучую шею, лицом в шерсть зарывшись, лаская целебно рубцы. Запах пагубы схож, но инакий в деталях. Призрак понял — поднять его возжелали, искренне каясь за что-то. Может быть за грехи, кои ещё неизвестны. Может быть — за всё это. Будто стал незнакомец их кончиной в знаменательный день. Но сие ведь не так. «Тише, о, тише», — вторя мирному смрадному ветру, гнев он фырком утешил. За осенью плодородной наступила алчба ненасытной зимы, а им нужно быть вместе, чтобы согреться. — Матерь святая! — издалека новый глас. В нём испуг и проклятье. Нашли их в миг сокровенный. Нет, ныне беды им никакие не будут преградой. Вес хозяйский не тяготил спину. Крепко сжали ногами бока, параллельно меч обнаживши. Призрак выпрямился, вознеся его над мирским и всем сущим — второй пястью к гриве не прикоснулись. Край взора — расставлены руки, будто крылья обрёл его Нелюдь. Взметнувшись молниеносно и столпы грязи подняв, он рванул — угроза, что свыше — к их врагу и добыче. Та стремглав побежала, но свидетели им не нужны, потому как... упомнить не смог ту причину. Панегирик хвалебный о мести. Свист замаха рассёк мягкотелость — омыл жидким сведомым железом. Дальше они поскакали, растерзавши невинность. В такой же бордовый рассвет облачившись. Морендо его рассмеялся внезапно блаженно. В безмолвии онемел очень быстро и скоро. Улыбки там нет — была бы без меры жестокой. Другое лицо бы слепила.