Семь - число удачи.

Ромси-Холл медленно привыкал к новой хозяйке — или, точнее, пытался её не замечать. Для Элоизы это напоминало жизнь на чужой, строго организованной плантации, где каждое действие — от распорядка обедов до расположения ваз в гостиной — было подчинено невидимым, но железным законам сэра Филиппа. А она была сорняком, который никто не приглашал, но который уже пророс. Они сталкивались на этой почве — мелко, неловко и почти ежедневно, и каждый раз искры летели. — Занавесы в библиотеке должны быть задернуты с западной стороны после полудня, чтобы солнце не выжигало переплёты, — сухо заметил он, застав её за чтением у самого окна, с открытой книгой на коленях и ногами на подоконнике. Элоиза даже не подняла глаз. — Возможно, тогда стоит читать быстрее, пока переплёты ещё целы. Или вы позволите мне открыть их ровно настолько, чтобы не погубить ни том, ни собственное зрение? Он стиснул челюсти. Она сидела в его любимом кресле, в его библиотеке, и вела себя так, будто это её территория. — Это не просьба, — отрезал он. — Это правило дома. Она наконец посмотрела на него — с вызовом, который он уже начинал узнавать. — А я — не гостья, которую можно выдрессировать правилами. Я здесь живу. По вашей милости. Или по моей дерзости. Выбирайте сами. Филипп дёрнул шнур занавеси наполовину — рывком, сильнее, чем требовалось. — Компромисс, — произнёс он сквозь зубы. — Уже прогресс, — ответила она, но в голосе сквозила ирония. — Скоро научитесь улыбаться, когда уступаете. Ему пришлось привыкать к её внезапным вопросам за завтраком — и к тому, что они звучали как обвинения. — Почему у вас в оранжерее нумеруются грядки, но не деревья? — Потому что грядки пересаживают чаще. — Значит, деревья у вас привилегированный класс? — Она усмехнулась. — Интересная иерархия. А люди? Их вы тоже нумеруете по полезности? Он отложил вилку. Тяжело. — Если вы намекаете на детей... — Я не намекаю. Я спрашиваю. Прямо. Он промолчал. Она продолжила есть, но тишина между ними звенела. Ему также пришлось смириться с тем, что в его кабинете теперь пахло не только табаком, но и чернилами, лавандой и её упрямством. Однажды он застал её за своим письменным столом — бумаги разложены, гербарий открыт, её почерк на полях его заметок. — Это мой стол, — сказал он тихо, но в голосе была сталь. — Я знаю. — Она даже не встала. — Я старалась сидеть аккуратно. — Это не аргумент. — Тогда считайте это вторжением с научной целью. Ваши подписи... — она поморщилась, — не всегда щадят читающего. Он шагнул ближе, глядя на её правки. — Вы изменили классификацию. — Я уточнила. Ваша рука... не всегда разборчива. — Это были рабочие записи. Для меня. — Теперь они станут рабочими и читаемыми. Для всех. Он хотел вырвать бумаги из её рук. Вместо этого ушёл, хлопнув дверью чуть сильнее обычного. Позже, вернувшись, поймал себя на том, что читает именно её версии — и да, было удобнее. Это бесило ещё больше. Дети встретили её как вражеского шпиона. Аманда прятала взгляд и отвечала односложно, Оливер бубнил под нос и демонстративно отворачивался. Элоиза не пыталась их тут же завоевать — она наблюдала. Но и они наблюдали за ней: с подозрением, с обидой. В первую же бурную ночь сквозь стук дождя из-за стены послышался заглушённый всхлип. Элоиза не стала будить Филлипа или няню. Она зашла в полутёмную комнату Аманды, легла рядом — не обнимая, просто присутствуя. — Моя сестра Дафна всегда говорила, что гром — это драконы, играющие в кегли на небесных облаках... Аманда резко отвернулась к стене. — Я не маленькая. И мне не нужны ваши сказки. Элоиза замолчала. Тишина была тяжёлой. — Хорошо. Тогда просто посижу. Если захочешь — скажешь. Она осталась до утра. Утром Филлип перехватил её в коридоре. — Вы не обязаны были... — Знаю. Но я была ближе. Он помолчал. Потом, почти шёпотом: — Она не любит чужих. Особенно после... матери. — Я не чужая. Я здесь. Привыкнет. Или нет. Его взгляд потемнел. — Если нет — это будет на моей совести. И на вашей. Оливера она застала за попыткой яростно вырвать страницу из прописи. Гувернантка стояла рядом, холодно повторяя: «Бестолковый мальчишка». Элоиза не вмешалась сразу — но позже, в саду, указала ему на спутанный клубок сорняков вокруг розы. — Иногда растение кажется слабым не потому, что плохое, а потому что земля не та. Или его душат. Оливер фыркнул. — Вы думаете, я — сорняк? — Нет. Думаю, что тебе не подходит метод. Давай попробуем иначе. Как шифр. Она убедила Филиппа сменить гувернёра — не просила, заявила. За чаем, чётко и обоснованно. — Дети учатся жить, сэр Крейн, а не выживать под гнётом. Страх — плохой учитель. — Дисциплина необходима, — возразил он резко. — Без неё хаос. — Не ценой личности. Иначе вырастите не людей, а тени. Как... некоторые из нас уже выросли. Он замер. Она смотрела прямо — без вызова, но без отступления. — Вы не знаете, через что я прошёл. — А вы — через что прохожу я. Но я здесь. И пытаюсь. Он хотел спорить. Вместо этого согласился — неохотно, с тяжёлым вздохом. Позже, наблюдая, как Оливер усмехается, разгадав её первую загадку, а Аманда напевает песенку про драконов, он почувствовал укол: смесь облегчения и вины. Она делала то, что он не смог. И это жгло. ****** Старый дуб на краю сада стал её убежищем. Качели скрипели, как в Беркли, — терпеливо, устало. Здесь она могла дышать без необходимости притворяться. Тоска по дому накатила внезапно. Особенно острой она становилась под вечер — в час, когда она с Бенедиктом сидели рядом, раскачиваясь в такт, и говорили о будущем, которое пугало их обоих. Она закрыла глаза, позволяя ветру коснуться лица. Рядом тихо скрипнула вторая верёвка. Элоиза вздрогнула. Филипп сел на соседние качели — прямо, не раскачиваясь, крепко держась за верёвки. — Сначала качеля была одна, — произнёс он ровно, глядя вдаль. — Они спорили. Слёзы. Крики. Пришлось повесить вторую. Он слегка качнулся — дуб отозвался скрипом. — Мир воцарился. Хрупкий. Но мир. Элоиза усмехнулась — горько. — Мы с братом тоже сидели вдвоём. Вечерами. Говорили о том, как нас не устраивает будущее, которое нам рисуют. Она подтолкнула себя носком. — Иногда мне не хватает той тишины. Не неловкой — честной. Когда можно сидеть рядом и не решать ничего. Филипп не ответил. Он просто остался — молча, позволяя качелям задавать ритм. Но тишина вышла другой. Натянутой. — Вы жалеете, что я здесь? — спросила она вдруг тихо. Он помедлил. — Иногда. Когда вы меняете всё, что я выстраивал годами. — А вы жалеете, что предложили? Он посмотрел на неё — впервые прямо, без маски. — Нет. Но боюсь, что вы пожалеете. Она отвернулась к холмам. — Возможно. Но я уже здесь. Он не нашёл слов. Просто остался сидеть рядом — в этой хрупкой, честной тишине, где оба чувствовали: что-то сдвигается. Медленно. Болезненно. Но необратимо.