Личный круг

— И Леклер на пит-лейн! — голос Алекса Жака перекрывает рев турбин. — «Феррари» проводит пит-стоп за 2.3 секунды, Шарль возвращается на трассу… и сразу атака! Ферстаппен впереди, Леклер на свежем «софте» дышит в антикрыло. Наталья Громова поправляет гарнитуру, вглядываясь в монитор: — Мы видим Леклера в его лучшей форме, Алекс. Он агрессивен, он точен. Ферстаппен защищается, но красный болид буквально вклеен в его диффузор. — И это сработало! Леклер по внешней траектории — невероятно! Он рискует всем, бордюры, гравий — но он делает это! Шарль Леклер выходит в лидеры Гран-при! В боксах «Феррари» механики срывают голоса. Красная машина уходит в отрыв. Макс сжимает руль. В наушниках — голос инженера: «Он быстр, Макс. Жди окна DRS, мы вернем позицию». — Жду, — цедит Макс. Он смотрит на красный болид впереди. На 16-й номер на заднем антикрыле. Красиво прошел. Черт бы тебя побрал. И в этот момент камера показывает дым. — О нет, — выдыхает Жак. — О нет, только не это. Потеря мощности у Леклера! «Феррари» теряет темп, Леклер мечется по трассе — он пытается сохранить позицию, но машина убита! Громова подается к монитору: — Он не заезжает в боксы! Шарль остается на трассе на неисправном болиде! Это безумие, Алекс, у него нет скорости, его съедят через круг! — Он пытается удержать лидерство любой ценой. Любой ценой, Наталья. Вы посмотрите на эту траекторию — он блокирует Ферстаппена, хотя у него на 20 км/ч меньше на прямой! Кадр с борта: пальцы Шарля на руле — белые костяшки. Он смотрит в зеркала. Там синий. Там Макс. — И Ферстаппен сближается! DRS открыто, «Ред Булл» летит… и… ничего? — Жак замолкает. — Он не обгоняет. Макс Ферстаппен имеет преимущество в 25 км/ч, он может пройти Леклера на прямой, как стоячего… но он не делает этого. Тишина в эфире на секунду. — У него тоже проблемы? — осторожно предполагает Громова. — Нет. По телеметрии «Ред Булл» идеален. Я не понимаю, что я вижу, Наталья. Макс Ферстаппен, человек, который никогда не уступает трассу, возит за собой полумертвую «Феррари» и не атакует. В наушниках Макса — крик инженера: «Макс, какого черта?! У него отваливается мотор, пройди его, пока Перес не съел нас сзади!» Макс молчит. Смотрит на красный болид. — Не могу, — выдавливает он. — Что значит «не могу»? — Машина не слушается на выходе из второго поворота. Теряю сцепление. — По телеметрии всё в норме. — Я сказал — не слушается. Пауза. — Понял. Работаем с тем, что есть. Макс не обгоняет. Круг. Второй. Третий. Он видит, как «Феррари» виляет на прямой. Как дым становится гуще. Как Шарль до упора давит на газ, хотя мотор вот-вот взорвется. — Перес атакует Леклера! — Громова повышает голос. — Серхио имеет преимущество, он в зоне DRS, «Ред Булл» Переса против «Феррари» Леклера… и Ферстаппен закрывает траекторию! — Что?! — Жак подается вперед. — Макс Ферстаппен защищает Леклера от своего же напарника?! Он смещается влево, он буквально отрезает Переса! Это… я не подберу слово, Наталья! — Это защита позиции, Алекс. Странная, необъяснимая, но технически легальная. — Защита позиции? Чьей позиции? Макс защищает не свою позицию. Он защищает позицию Шарля Леклера. В эфире «Ред Булл» — хаос. — Макс, ты блокируешь Переса! Пропусти его, пусть атакует Леклера! — Нет. — Что значит нет? — Мы теряем очки в Кубке конструкторов. Пропусти Чеко. — Я не пропущу. — Макс, твою мать, объясни! — Я держу траекторию. Пусть обгоняет, если сможет. Перес не может. Макс возит его по внешней траектории три поворота, пока мексиканец не отстает, спасая резину. Шарль видит это в зеркалах. У него нет слов. — Последние круги! — голос Жака срывается в хрип. — Леклер на зубах, Ферстаппен за ним, как привязанный. Позади — разрывы, атаки, борьба. Но эти двое — в своем собственном космосе. Макс Ферстаппен мог бы взять серебро и уйти в отрыв. Он не берет. Он ждет.

°°°

— Клетчатый флаг! Шарль Леклер выигрывает Гран-при на полумертвом болиде! Это невероятно! Это подвиг! Подиум. Шарль стоит на верхней ступени. Кубок в руках, шампанское стекает по вискам. Он улыбается в камеры — ослепительно, счастливо, победно. Макс — на второй ступени. Смотрит прямо перед собой. Не пьет шампанское. Их взгляды не встречаются. Никто не замечает, как пальцы Макса сжимают кубок до белых костяшек. Никто не видит, как Шарль на секунду закрывает глаза, когда объявляют его имя. Никто не знает.

°°°

Дверь в номер отеля не открывается — влетает в стену. Шарль оборачивается от окна. Бокал в руке застывает на полпути к губам. — Ты охренел?! — Макс врывается внутрь, и его трясет. — Ты охренел совсем?! Шарль медленно ставит бокал на тумбу. — Победителей обычно поздравляют, а не выносят двери. — Засунь свои поздравления в задницу, Леклер! — Макс ходит по номеру, как зверь в клетке. — Ты на сраной поломанной машине, у тебя отваливается мотор, ты едешь на 20 км/ч медленнее меня — и ты лезешь во второй поворот по внешней?! — Я тебя обогнал, — спокойно говорит Шарль. — Обогнал?! — Макс разворачивается. — Да ты себя чуть не угробил! Ты видел ту траекторию? Там было полкорпуса, Леклер! Ты рисковал жизнью ради одного ебаного обгона! — Ради победы. — Ради идиотизма! — Это гонка, Макс! — Шарль наконец срывается. Голос взлетает, ломается. — Это моя работа, моя жизнь, я не собираюсь отсиживаться в боксах, потому что у тебя там… — Что у меня?! — Я не знаю! — Шарль всплескивает руками. — Совесть? Жалость? Что это было сегодня, Макс?! Ты возил меня, как ребенка! Ты блокировал Переса! Твоего собственного напарника! Ради меня! Зачем?! — А ты не догадываешься?! — Нет! — Шарль делает шаг навстречу. — Я не экстрасенс! Ты никогда ничего не говоришь! Ты просто молча делаешь это — и я должен сам догадываться?! — Я не могу тебя обгонять, когда ты на сломанной машине! — выплевывает Макс. — Я не могу смотреть в зеркала и видеть, как твоя «Феррари» разваливается на ходу! Ты едешь на честном слове и молитвах, а я должен просто пройти тебя, как стоячего, и сделать вид, что мне плевать?! — Так сделай вид! Ты всегда умел! — Не умею! Не с тобой! Тишина. Шарль замирает. Смотрит в эти глаза — красные, бешеные, отчаянные. — Что? — выдыхает он. — Я не умею делать вид, что мне плевать на тебя, — глухо, почти неслышно. — Никогда не умел. И чем дальше, тем хуже. Макс отворачивается к окну. Сжимает подоконник так, что костяшки белеют. — Я видел дым из твоего мотора. Я видел, как ты виляешь на прямой. Я знал, что у тебя вот-вот отвалится коробка. А ты лезешь в повороты, как будто у тебя девять жизней. И я… я не мог. — Не мог что? — Не мог тебя обогнать. — Голос срывается. — Потому что знал: ты не уступишь. Ты врежешься в бордюр, сломаешь подвеску, улетишь в гравий — но не уступишь. А я не хочу видеть, как ты разобьешься блять. Шарль молчит. В груди — горький и сладкий ком одновременно. — Ты сказал инженерам, — тихо говорит он. — Что у тебя проблемы со сцеплением. — Сказал. — У тебя не было проблем. — Не было. — Ты соврал. Ради меня. Макс не отвечает. Шарль делает шаг. Еще один. — Макс. — Отстань. — Макс, посмотри на меня. Медленно, словно через силу, Макс поворачивается. Шарль смотрит на него. На этого невыносимого, упрямого, безумного голландца, который разбивает рекорды и сердца с одинаковой жестокостью. Который только что подарил ему победу — и будет молчать об этом до конца жизни. — Ты идиот, — шепчет Шарль. — Знаю. — Ты мог выиграть. — Знаю. — Ты лишился очков из-за меня. — Знаю. — Зачем? Макс смотрит в его глаза. Проваливается. Тонет. — Потому что там, на трассе, — очень тихо, — я не могу думать о победе, когда думаю о тебе. А я думаю о тебе каждую секунду. Шарль вдыхает — рвано, прерывисто, будто выныривает из ледяной воды. И бросается вперед. Этот поцелуй не похож на предыдущие. В нем нет ярости — только голод. Долгий, вымороженный, бешеный голод. Макс стонет ему в рот, прижимает к стене, запускает пальцы в волосы, все еще влажные после душа. — Я убью тебя, — выдыхает Шарль между поцелуями. — Если еще раз такое сделаешь. — Попробуй. — Я серьезно, Макс. Не смей жертвовать гонкой ради меня. — Не жертвую. — Макс целует его скулу, висок, угол губ. — Инвестирую. Шарль смеется — нервно, мокро. Тянет Макса за воротник вниз, на себя. — Ты невозможный. — Знаю. — Ты сводишь меня с ума. — Знаю. — Ты… ты сегодня чуть не убил своего инженера. Он думал, у тебя инсульт. — Пусть думает. Макс проводит большим пальцем по его скуле. Шарль прикрывает глаза — всего на секунду. — Никто не узнает, — шепчет Макс. — Я буду молчать. — Я знаю. — Я всегда буду молчать. Шарль открывает глаза. Смотрит долго, изучающе. — Я тоже, — говорит он. Это не обещание. Это констатация. Они оба знают правила этой безумной игры. Шарль тянет его за воротник вниз, и Макс подчиняется — легко, будто только этого и ждал. Их первый поцелуй был ударом. Второй — признанием. Этот — согласием. Макс толкает его к стене, и Шарль не сопротивляется. Наоборот — подается навстречу, открывает рот, впускает глубже. Язык Макса — горячий, настойчивый, влажный. Шарль стонет ему в гортань и чувствует, как вибрация отдается в собственном позвоночнике. — Я думал о тебе, — выдыхает Макс ему в губы. — Всю гонку. Каждый круг. — Я знаю. — Ты не должен был знать. Никто не должен. — Я знаю, — повторяет Шарль. — Но я знал. Он проводит ладонями по груди Макса вниз, нащупывает край футболки, тянет вверх. Макс помогает — сдирает с себя одежду, не глядя бросает на пол. Шарль смотрит. На плечи, на ключицы, на тонкую полоску волос, уходящую вниз. Потом поднимает взгляд. — Ты с ума меня сводишь, — говорит он просто. Макс не отвечает. Он слишком занят — расстегивает пуговицы на рубашке Шарля, целует каждый открывшийся сантиметр кожи. Ключица. Грудина. Шарль запрокидывает голову, открывая горло, и Макс вжимается губами туда, где пульс бьется часто-часто, как мотор на предельных оборотах. — Я не могу дышать, когда ты рядом, — шепчет Макс в его шею. — Не могу думать. Не могу ничего, кроме… — Кроме? Макс поднимает голову. Смотрит в упор. — Кроме этого. Шарль тянет его за ремень. Пальцы дрожат — то ли от нетерпения, то ли от адреналина, который до сих пор не выветрился из крови. Пряжка поддается со звоном. Макс перехватывает его руки, прижимает запястья к стене над головой. — Не торопись, — хрипло. — Я никуда не уйду. — Откуда мне знать? — Шарль дергает подбородком. — Ты всегда уходишь. — Сегодня не уйду. — Обещаешь? — Вру, если скажу «да». — Макс целует угол его губ. — Но сегодня — точно нет. Шарль выдыхает. Расслабляет плечи. — Этого достаточно. Они добираются до кровати, спотыкаясь о собственную одежду. Шарль падает спиной на прохладные простыни, Макс нависает сверху. Свет из окна падает на его спину, очерчивает каждый мускул. Шарль проводит ладонями по его бокам вверх, до лопаток. Чувствует, как под пальцами перекатываются мышцы. Макс напряжен, как тетива лука. — Ты боишься? — тихо спрашивает Шарль. — Да. — Чего? Макс молчит долго. Потом опускает лоб на его плечо. — Что мне этого будет мало. Что я захочу еще. Что не смогу остановиться. Шарль гладит его по затылку. Пальцы путаются в светлых волосах. — А если я тоже не захочу останавливаться? Макс поднимает голову. В глазах — темнота и свет одновременно. — Тогда мы в заднице. — Мы всегда в заднице, — Шарль почти улыбается. — Давно пора это признать. Макс целует его. Медленно, глубоко, окончательно. Шарль тянется к тумбочке, нашаривает смазку. Макс наблюдает за его движениями — как двигаются пальцы, как напрягается предплечье. Он перехватывает тюбик, выдавливает на ладонь. Пальцы — прохладные, шершавые от мозолей — касаются бедра. Шарль вздрагивает. Макс замирает. — Можно? — Да. Да, только… Шарль сглатывает. — Только не нежно. Макс смотрит на него. Ждет. — Я не стеклянный, — выдыхает Шарль. — Я не разобьюсь. Просто… — Что? — Не делай вид, что это ничего не значит. Это самое страшное. Макс наклоняется, касается губами его виска. — Это не может быть «ничего». Ты — не «ничто». Шарль закрывает глаза. Кивает. Первый палец входит медленно. Шарль выдыхает сквозь зубы, но не отворачивается. Смотрит в потолок, считает удары сердца. Второй — легче. Третий — уже почти привычно. — Иди сюда, — шепчет он. — Хватит. Макс убирает руку, занимает место ладони бедрами. Смотрит сверху вниз — на разметавшиеся по подушке темные волосы, на прикушенную губу, на расширенные зрачки. — Ты уверен? — Если ты сейчас спросишь еще раз, я тебя ударю. Макс почти смеется. Почти. Он входит — медленно, но без пауз. Шарль выгибается, вцепляется ногтями в его плечи. Больно. Хорошо. Наконец-то. Макс замирает внутри, дает привыкнуть. Дышит часто, рвано. — Двигайся, — просит Шарль. — Не думай. Просто двигайся. Макс двигается. Сначала — сдерживая себя. Потом — забывая, зачем сдерживать. Шарль подмахивает ему в такт, кусает собственную ладонь, чтобы не кричать. Макс отводит его руку, переплетает пальцы, прижимает к подушке. — Не надо тихо. Я хочу слышать тебя. — Соседи. — Плевать. — Пресса. — Плевать. — Твоя команда. — Плевать. На все. Плевать. Шарль сдается. Позволяет себе застонать — громко, открыто, без стыда. Макс ловит эти звуки ртом, глотает их, отвечает своими. Темп нарастает. Движения теряют плавность, становятся отчаянными. Шарль обхватывает ногами его талию, тянет на себя, ближе, глубже. Ему мало воздуха, мало кожи, мало этого тела, в которое он врезается на трассе каждый уикенд. Макс целует его мокрый висок, скулу, угол губ. — Я рядом, — шепчет он. — Я здесь. Я с тобой. Шарль кончает без предупреждения — резко, судорожно, выгибаясь дугой. Макс ловит его крик своим ртом и проваливается следом, утыкаясь лицом в мокрую шею. Несколько секунд — только дыхание. Тяжелое, сбитое, общее. Макс перекатывается на спину, прикрывает глаза тыльной стороной ладони. Шарль смотрит на потолок. Потом поворачивает голову. — Ты как? — Жив. — Это уже хорошо. Макс убирает руку от лица. Смотрит в сторону. — Я не должен был… — Должен, не должен. — Шарль перебивает. — Устал считать, что мы кому-то должны. Макс молчит. Шарль тянется, кладет ладонь ему на грудь. Чувствует, как бьется сердце — быстро, ровно, сильно. — Останься, — говорит Шарль. — Сегодня. Макс накрывает его ладонь своей. — Я же сказал — не уйду. — Мало ли. Ты много чего говоришь. — Не о тебе. Шарль улыбается. Устало, счастливо. — Это правда. О нас ты молчишь. — Я умею только молчать. — Я знаю. — Шарль придвигается ближе, утыкается носом в плечо. — Я уже привык. Макс обнимает его в ответ. Молча. Крепко. В номере темнеет. За окном — огни города, где завтра снова будут интервью, камеры и бетонные стены паддока. Но сегодня — только здесь. Только они. Никто не узнает.