Чудо

«Ну и за что мне досталось это чудо?» — вздыхает маршал Тэлбот. И осторожно, размочив присохшую ткань, снимает с дрожащего епископа Кошона рваную перчатку. Суд был долгим, кровь свернулась, но сейчас, растревоженная, рана вновь кровоточит — хорошо хоть несильно, но промыть и перевязать лишним не будет; конечно, самому, никакого лекаря не подпустив. Неудачное место — посреди ладони, даже неглубокий порез заживать будет долго. Интересно, останется ли шрам? — И что же такое, скажите на милость, случилось на суде? — Этот… бастард поднял на меня меч! — вскидывает голову Кошон. В глазах его, заплаканных и прежде наполненных ужасом, искрится гнев, и даже дрожь ненадолго утихает. — Я защищался как мог! Если бы на вас меч подняли, вы небось тоже не стали бы стоять и смотреть? Он прав: не в характере Тэлбота стоять и смотреть на обнажённый вражеский меч. Но — с голыми руками, не попытавшись хотя бы посох как оружие использовать? «А ты, конечно, всегда по щелчку пальцев принимал идеальные решения и никогда не ввязывался в битвы, да и просто в драки, зная, что шансов победить нет никаких!» — Не стал бы, — соглашается Тэлбот. — Простите, если мои слова прозвучали дерзко: я волнуюсь за вас и досадую, что меня не было рядом. Кто позволил бы англичанину присутствовать на церковном суде? Конечно, Тэлбот мог бы вновь прибегнуть к подкупу, но решил не смущать Кошона и не гневить французский двор, поэтому дожидался завершения суда неподалёку. И теперь жалеет: да пусть бы они гневались, зато Кошон… Кошон опускает голову, уши у него розовеют, и Тэлбот ухмыляется: не привыкли, что кто-то может волноваться за вас? А вот он я, такой дурак, волнуюсь за французского епископа даже после того, как он исполнил всё, о чём я просил. «Сначала я полагал, что вашу фигуру не жаль будет сбросить с доски: вы не первый, кого я использую в своих целях, и, уж конечно, ни к кому из таких людей я не привязывался. Но чем чаще мы встречались, связанные общим делом, чем дольше я наблюдал за вами, тем более важной фигурой вы становились. Такую защищают, как короля, иначе партия будет проиграна». «Забавно, не правда ли? На момент знакомства я счёл бы партию удачной, если бы девка Жанна взошла на костёр, но сейчас, глядя на вас, дрожащего на моей кровати, я думаю, что… несколько пересмотрел приоритеты». Но — рана, надо закончить с раной. Тэлбот промывает её вином, со всей возможной нежностью накладывает повязку и, не удержавшись, целует кончики пальцев. Кошон, дёрнувшись, смотрит испуганно… и жалобно… и в глазах его то ли чудятся, то ли правда блестят слёзы. — Ну что же вы, Ваше Преосвященство, — мягко укоряет Тэлбот, ведя его пальцами по своей бороде: эй, я здесь, с вами, нечего бояться, незачем паниковать. — Всё ведь закончилось хорошо. — И тянет его к себе, обнимает за плечи, позволяя не делать мучительный первый шаг, а покориться чужой воле. Кошон льнёт всем телом, вцепляется в одежду здоровой рукой, словно английский маршал в любую секунду может оказаться не человеком, а ещё одним из голосов темноты и дня, явившимся свести с ума Его Преосвященство. И в дрожи его, в задушенных всхлипах звенит тонким истеричным колоколом (бывают ли вообще такие у церквей?): «Правда закончилось? Правда хорошо?» — Я не демон, не голос Войны и уж тем более не глас Господень, — шепчет Тэлбот, поглаживая щекотно короткие волосы на его затылке. — Я такой же человек, как и вы, я увёл вас к себе — похитил, если вам по душе притвориться, что я снова решил всё за вас; и теперь могу увезти в Англию или остаться здесь и охранять от всех, кто посмеет покуситься на вашу жизнь. «А будь моя воля, я поклялся бы, что и голоса к вам больше не явятся; но это, увы, за гранью моих возможностей. По крайней мере, пока». — Нет, — шепчет Кошон. Поднимает голову и повторяет увереннее, хотя голос его всё ещё дрожит: — Нет, вы не похитили меня. Я по своей воле с вами ушёл. — И улыбается потрескавшимися губами. Тэлбот стирает слёзы с его лица грубоватой, шершавой ладонью, и Кошон, жмурясь, по-кошачьи льнёт к ней щекой. «Ну и за что мне досталось это чудо?»