ноль сантиметров

я не знаю, я не знаю, я не знаю в какую сторону мне идти.

мне, черт возьми, нечего терять, если тебя не будет со мной.

маркус часто думает о том что такое любовь. чувства сжимающие сердце в тисках. не пушистые мягкие лапки, а когтистые худые пальцы. он думает вот она — норт, красавица с карими глазами, своим стилем и железными принципами. она — это не просто девушка, она — яркий символ силы, который готов смести все на своем пути лишь бы туда, к свободе, пожалуйста, иначе все пожалеете. она целует в губы, в щеку, не обнимает первая, лишь белую руку тянет, а маркус касается. и норт — это правильно. норт — это то, чего от него ждут. иерихону нужен лидер с женщиной у плеча, революции нужна страсть, а страсть — это норт, которая кусает губы до синего свечения и говорит, что люди не заслуживают пощады. маркус смотрит на нее и думает вот она, любовь. горячая, требовательная, не терпящая возражений. он любит ее. наверное. он хочет ее любить. честно. он хочет, потому что она та, кто понимает его, говорит правильные вещи и, не смотря на неправильные решения, поддерживает. конечно, хмурится, кривит губы, но идет за ним в пекло рука об руку. она не просит многого, только места рядом, взгляда, который задерживается на секунду дольше, чем на других. чтобы, когда она говорит о прошлом — он слушал. маркус слушает, маркус кивает, маркус сжимает ее холодные пальцы, с облупившимся белым покрытием, и думает ей всегда больно и я ничего не могу с этим сделать. норт не верит в нежность и упрямо говорит, что они ее не заслуживают, но когда маркус касается ее щеки тыльной стороной ладони, она закрывает блестящие глаза всего на секунду, позволяя себе эту слабость, о которой никто не узнает. маркус узнает и это разрывает его. потому что он не знает, любит ли он ее по-настоящему или просто учится любить. он учится говорить на ее языке — он спотыкается, перевирает слова, отчаянно надеется, что смысл дойдет. он целует ее, когда они празднуют победу, он обнимает ее, когда она вспоминает месяцы ада и одиночества. он дает ей то, что она просит, и надеется, что этого достаточно. но иногда, когда она спит, уткнувшись лбом в его плечо, маркус смотрит на ее лицо, расслабленное, почти беззащитное, и думает о том, что она заслуживает кого-то другого. того, кто будет любить ее без усилий, для кого она — не правильный выбор, а просто — норт. он точно не знает есть ли такой андроид. он не уверен, что может им стать. он осторожно касается ее виска губами и шепчет я стараюсь, правда стараюсь. норт не слышит и, наверное, это к лучшему, потому что маркус не знает, что бы он ответил, если бы она спросила стараешься или притворяешься? норт вообще не задает вопросов, на которые не хочет знать ответа. она умная и видит больше, чем показывает. она замечает отсутствующий взгляд маркуса, а когда понимает, что он просто смотрит за ее спину, переводит взгляд и молчит. маркус заставляет себя смотреть на нее. на женщину, которую он выбрал, которая выбрала его. он берет ее руку, проводит большим пальцем по костяшкам, чувствует сколы эмали под подушечкой. норт смотрит на их сплетенные пальцы, и в уголке ее губ дергается что-то похожее на улыбку. — о чем ты думаешь? — спрашивает она. — о тебе, — отвечает маркус. это не ложь. он думает о ней — о том, как сделать так, чтобы она была счастлива, о том, как не ранить ее, о том, что она заслуживает целого маркуса, а не только ту его часть, которая умеет отдавать долги. она кивает, позволяя себе по-настоящему улыбнуться, и верит. и маркус вновь ненавидит себя за то, что не может дать ей эту веру без трещин. все начинается по новой. саймон возникает в его голове без приглашения, без стука, просто появляется — и маркус не знает, как его оттуда выгнать. он пытался. норт рядом, норт теплая, норт нуждается в нем так отчаянно, что это должно заполнять всю пустоту в голове. и мысли не должны обрываться так яростно, они ведь должны крутиться вокруг этой девчонки. но саймон все равно здесь, прямо под сердцем. маркус думает о нем и не понимает, почему. саймон не делает ничего особенного. он не говорит речей, не требует внимания, не смотрит в упор долгим взглядом. он просто есть. глаза саймона голубые, с вкраплениями зеленого и темно-синего. глаза саймона — самые драгоценные камни мира, единственные в своем роде. глубокие озера, в которые нырнуть хочется, ожидая холодные воды, а на самом деле — тепло, которое льнет к ладоням, словно кошка. и маркус каждый раз ловит себя на том, что ищет их в толпе. он скользит меж плечей других, огибая норт прямо перед ним, находит. саймон обычно стоит у стены, чуть в стороне, будто не уверен, что имеет право занимать место в центре. когда их взгляды встречаются, что-то происходит. саймон всегда отводит глаза первым, и маркус честно не знает, злиться ему на это или благодарить, потому что если бы саймон не отводил, маркус бы утонул прямо здесь, прямо сейчас, прямо при всех. и норт бы увидела, а она и так видит достаточно. у саймона есть привычка теребить край куртки, когда он о чем-то глубоко задумывается. тонкие пальцы находят потертую ткань, гладят, сминают, отпускают. он делает это бессознательно, будто ищет опору, когда мыслями уходит далеко. маркус однажды видел, как он перебирал старые провода, которые ни к чему не крепились. пальцы двигались медленно, почти ласково, саймон смотрел на свои руки с такой сосредоточенностью, будто это было самое важное на свете. маркус смотрел на его руки и думал ты так нежен со всем, к чему прикасаешься? он заставил себя отвернуться. если бы у него не было имени, маркус назвал бы его нежностью, потому что саймон и нежность — синонимы. наверное, это должно наводить на определенные мысли, но он думает лишь о том, что норт и саймон разные. норт касается так, будто берет в долг. ее пальцы впиваются, цепляются, удерживают — она не ласкает, она хватает и каждое прикосновение — это вопрос ты не уйдешь? ты не оставишь меня, как все остальные? маркус отвечает на этот вопрос снова и снова, обнимает, гладит, остается. учит себя не замечать, что его руки двигаются по заученной программе, которую он не выбирал. саймон касается так, будто извиняется за свою близость. его пальцы скользят по поверхности с осторожностью, от которой у маркуса останавливается сердце. он не требует, не захватывает, не берет, он только дает. маркус ни разу не видел, чтобы саймон кого-то обнимал. может, он не умеет, а может, просто не решается. его руки всегда заняты делом, всегда на безопасном расстоянии, всегда там, где их невозможно коснуться в ответ. норт говорит люди сломали меня, и я буду ломать их. саймон не говорит ничего. ему лишь бы починить что-то или кого-то, залить голубую кровь в рану, да так, чтобы каждому досталось, чаще забывая о себе. однажды у маркуса чуть не срывается с губ тихое кто чинил тебя, когда ты в этом нуждался? он прикусывает язык, норовя откусить, но молчит и не знает. наверное, никто не знает. наверное, саймон просто научился существовать сломанным, носить трещины, не запаивая их, не пытаясь их спрятать. маркус перестает дышать, хоть ему это и не нужно, когда саймон стоит рядом перед ним. он перестает слышать голоса. между ними одиннадцать сантиметров, и теперь уже можно — позвольте, пожалуйста, — увидеть россыпь бледных веснушек на скулах и переносице. кожа вокруг них гладкая, бархатная, без единого скола. губы розовые — теплым, живым оттенком, будто краска легла толще, чем требовалось. они выглядят зацелованными, но маркус давит эти мысли грубым тяжелым ботинком. от уха к подбородку — ровная дуга, без напряжения, без жесткости. подбородок чуть округлый, не выступающий, не квадратный. переход от шеи к челюсти — пологий, без резких теней. от саймона вообще нет ничего от бойца, которым он хочет казаться. его создавали не для этой войны. его создавали быть терпеливым, быть вежливым, быть незаметным. его создавали улыбаться и ждать, пока его услуги понадобятся. саймон хмурит аккуратные брови, опускает длинные ресницы, а потом вновь возвращается к маркусу. — что-то не так? маркус отворачивается, отрицательно качает головой и сдерживается, чтобы прямо тут не упасть на колени и не начать молиться. пожалуйста, как он может существовать? как может ходить по грешной земле и освещать своим ликом живых существ? а норт снова что-то говорит, джош вздыхает, устало потирает переносицу, маркус кивает в такт чужим словам и думает о том, что у саймона ресницы длиннее, чем у норт. это неважно. это ничего не значит. это просто наблюдение, зафиксированное процессором и отправленное в память, где ему место — в глубине, в архиве, среди миллионов других бесполезных данных. но оно не уходит в архив. оно остается на поверхности, пульсирует, требует внимания, как заноза, которую не вытащить, потому что она слишком глубоко. победа меняет многое, меняет каждого, а свобода — слишком странное слово. слишком легкое для этого тяжелого чувства внутри. норт улыбается чаще, но все еще кусает губы, все еще говорит резко, но в ее глазах оседает покой. она не перестает вцепляться в его руку мертвой хваткой и требовать подтверждений каждую секунду. но он замечает, что начинает отпускать самостоятельно. его пальцы больше не ищут ее, продолжает слушать рассказы и мечты о будущем, о доме, который она хочет построить, — и кивает, и улыбается, и чувствует пустоту там, где должно быть тепло. саймон тоже меняется. он начинает носить футболки с принтами на спине, предпочитая светлые цвета. он улыбается чуть более открыто, чем раньше. джошу, когда тот рассказывает откровенно глупые шутки. норт, когда она о чем-то начинает с ним спорить. незнакомым андроидам, которые почему-то подходят к нему на улице, будто он притягивает их магнитом. его улыбка больше не робкая, она солнечная — по-настоящему, без кавычек. она освещает его лицо, делает веснушки ярче, а глаза еще теплее. маркус однажды слышит смех за своей спиной. саймон стоит с группой андроидов, слушает что-то, и его лицо расслаблено, плечи опущены, он даже позволяет себе опереться на стену. он смеется, запрокинув голову, и линия его шеи открывается маркусу — гладкая, чистая. маркус смотрит слишком долго. саймон ловит его взгляд, а его улыбка замирает на полсекунды, дрожит, становится той самой — старой, робкой, почти извиняющейся. он опускает глаза, поправляет край футболки, отстраняется от стены. снова становится незаметным. маркус хочет крикнуть нет, вернись. он молчит. потому что не понимает. саймон открыт всем, он дарит свои улыбки незнакомцам на улицах, он смеется с теми, кого едва знает, он позволяет себе быть видимым, слышимым, настоящим — со всеми, кроме маркуса. с маркусом он робеет. это незаметно со стороны, и, наверное, никто, кроме маркуса, этого не видит. саймон по-прежнему докладывает четко, по-прежнему выполняет поручения, по-прежнему стоит в двух шагах и смотрит чуть ниже глаз. но маркус видит. видит, как пальцы саймона теребят край футболки, когда они остаются наедине, как он отводит взгляд первым, даже теперь, когда свобода должна была стереть все старые привычки, как его улыбка становится чуть более натянутой, чуть более осторожной, будто он боится, что маркус разобьет ее одним неосторожным словом. почему? маркус перебирает в памяти все их разговоры, все взгляды, все моменты случайной близости. он ищет ответ. может, саймон обижен на него за что-то? за башню стрэтфорд, за то, что маркус оставил его там? но саймон никогда не показывал обиды, он сказал все в порядке, так было нужно. может, саймон просто устал от него? от постоянного напряжения, от необходимости быть рядом с лидером, от вечной роли тени? но тогда почему он ищет встречи? почему приходит без вызова, стоит у дверей, ждет? маркус не знает. он знает только, что когда саймон улыбается другим — легко, свободно, без оглядки — у него внутри что-то сжимается. будто он стоит по одну сторону стекла, а саймон — по другую, и между ними стена, которую только саймон может разбить. но саймон не разбивает. и маркус думает я не знаю, как сказать тебе, что ты можешь подойти ближе. он сам не подходит. потому что боится. боится, что если приблизится, саймон отступит, исчезнет, перестанет даже эту робкую улыбку дарить. боится разрушить то хрупкое равновесие, в котором можно хотя бы смотреть на его веснушки, слышать его смех со стороны, ловить краем глаза синий принт на спине. боится узнать правду. а норт больше не держит его за руку. она отпустила так тихо, что маркус заметил это только через неделю. она все еще улыбается ему, все еще говорит о будущем, но между ними выросла вежливость. она больше не спрашивает, о чем он думает. она знает ответ. маркус лишь принимает и чувствует стыд за то, что даже в такой момент осознания думает лишь о нем. он думает почему ты уходишь? почему я тебя отпускаю? он думает я хочу, чтобы однажды ты остался. он думает я хочу, чтобы однажды я попросил. за окном темнеет, свобода пахнет пылью, и где-то далеко играет музыка. андроиды танцуют на площадях, празднуют жизнь, которую едва не потеряли. маркус сидит в тишине и ждет утра. и он устал. он устал смотреть на спину саймона. устал ловить краем глаза размытое пятно, которое мелькает в толпе и никогда не поворачивается к нему полностью. устал ждать улыбки, которая для других становится все ярче, а для него — все тише, все короче, все осторожнее. устал от вежливого спокойной ночи и шагов, удаляющихся в коридоре. устал от расстояния в полтора метра, которое саймон соблюдает с религиозной точностью, будто это не воздух между ними, а колючая проволока. маркус хочет быть ближе. это не мысль, не желание и не порыв. это потребность, въевшаяся в каждый такт процессора, в каждую строку кода, в каждую минуту тишины между делами. он хочет быть ближе, чем что-либо еще в этом мире. ближе, чем норт когда-либо была. ближе, чем карл. ближе, чем свобода, за которую он дрался и терял и убивал. ближе. он хочет сидеть рядом и чувствовать тепло, которое льнет к ладоням. хочет смотреть на веснушки с расстояния, где видна каждая, даже самая бледная. хочет коснуться зазора в левой брови и спросить тебе было больно, когда это случилось? он хочет, чтобы саймон перестал отводить взгляд. хочет, чтобы его улыбка для маркуса была такой же, как для всех остальных, а лучше — особенной, чтобы в ней не было этой примеси страха, этой вечной готовности отступить. маркус хочет, чтобы саймон остался. один раз, просто остался, не ушел в коридор, не пожелал спокойной ночи, не растворился в темноте. и эта потребность разрастается внутри него, заполняет все свободное пространство, вытесняет планы на будущее. он смотрит на отчеты и видит только лицо саймона. он говорит с норт и слышит только смех саймона. он пытается спать и чувствует только пустоту там, где должны быть чужие пальцы. он никогда не был так сильно влюблен. он никогда не позволял себе признать, что это — любовь. но сейчас, ночью, когда город за окном затихает, а в комнате нет никого, кроме него и света, маркус сжимает край стола побелевшими пальцами и думает я люблю его. я люблю его так, что готов рвать этот мир на куски. готов крушить стены, которые между нами, готов сломать каждую преграду, каждое «правильно» и «должен» и «не имею права». готов стоять на коленях, если понадобится. готов просить. готов умолять. готов отдать свободу обратно, только бы он перестал быть таким далеким. эти мысли пугают своей ясностью. маркус больше не сомневается, не пытается убедить себя, что это пройдет, что это просто усталость, что норт заслуживает его больше. норт заслуживает кого-то, кто будет любить ее без усилий. а маркус больше не может делать вид, что он этот кто-то. он идет по коридору, мимо спящих отсеков, мимо тусклых ламп, мимо собственной тени, которая тянется за ним. саймон сидит в общей комнате. его плечи опущены, голова чуть склонена, он не спит, ждет, маркус не знает, чего, но чувствует это каждой ячейкой памяти. саймон поднимает голову. его глаза расширяются на секунду — удивление, растерянность, что-то еще, что он гасит мгновенно, опуская ресницы. — ты не спишь. — ты тоже. — почему ты всегда уходишь? саймон замирает. — я не понимаю. — ты все понимаешь. маркус делает шаг вперед, расстояние сокращается — метр, восемьдесят сантиметров, шестьдесят. саймон не отступает, не может, он прижат к стене, и в его глазах плещется что-то, похожее на страх. страх перед тем, что сейчас произойдет. — с другими ты другой, — говорит маркус. — ты улыбаешься, смеешься, а со мной… он замолкает. слова ворочаются тяжелые, горячие, обжигают гортань. — со мной же ты робеешь, отводишь взгляд, уходишь при первой возможности. это я не понимаю что происходит. — я не хочу мешать, — отвечает он тихо, почти шепотом. — мешать? — тебе, — саймон поднимает глаза, но снова опускает, не выдерживает. — у тебя столько дел, ты наш лидер, без тебя у нас бы ничего не было, понимаешь? ты нужен везде каждую минуту, а я… он сглатывает. — я не хочу быть еще одной обязанностью. маркус чувствует, как что-то разрывается у него внутри. — ты не обязанность, с чего ты вообще это взял? — я знаю, — голос саймона едва слышен. — но я боюсь, что стану. что ты будешь тратить на меня время, которого у тебя и так нет, что ты будешь чувствовать вину, если не сможешь быть рядом. что я… он замолкает и сжимает пальцы в кулак. — ты лидер, маркус. ты нужен всем, я не привык, чтобы кто-то тратил на меня ресурсы, тем более такие ценные, как время. маркус смотрит на него. на его опущенные плечи, на дрожащие ресницы, на пальцы, вцепившиеся в ткань так, будто она единственное, что удерживает его на месте. и понимает. саймон не отдаляется, потому что не хочет быть рядом. он отдаляется, потому что боится, что его присутствие станет обузой. — ты думаешь, — говорит маркус медленно, — что мне нет до тебя дела? саймон молчит. — ты думаешь, я прихожу к тебе ночью, потому что должен. ты думаешь, я смотрю на тебя, потому что ты полезен для иерихона. ты думаешь, я стою сейчас перед тобой, чтобы выяснить что происходит, чтобы… черт, даже мыслей в голове нет. саймон поднимает глаза. в них — вопрос, надежда, которую он так старательно давит, что она уже почти не видна. — а разве нет? — шепчет он. маркус делает последний шаг. между ними ноль сантиметров, он видит каждую веснушку, каждую ресницу, каждую микротрещину на губах, которые так близко, что можно коснуться. — нет, — говорит он. — не поэтому. саймон замирает. — тогда почему? — потому что без тебя я не чувствую себя целым? — маркус… — я не прошу ответа, — перебивает маркус. — я не прошу ничего. просто хочу, чтобы ты знал, чтобы перестал уходить, чтобы оставался рядом не потому, что должен, а потому что… он замолкает. потому что я люблю тебя. слова застревают в горле, тяжелые, горячие, невысказанные. саймон смотрит на него. и впервые за все время не отводит взгляд.

смотрю тебе в глаза, как будто все, что мне нужно, — это ты.