Навсегда занявший первенство моего сердца.

Единственной здравой мыслью, возникшей при виде осенней мороси, которая длилась вот уж трое суток без перерыва, были пожелания всего самого наилучшего ангелам, устроившим на небесах то ли излишне трогательный парный сеанс психотерапии, то ли массовую истерику.

«Нашли время», — брезгливо думал Кевин, хлюпая громоздкой обувью по лужам, напоминающим маленькие болотца. — «Могли бы найти более подходящее время, а не самое начало сезона. Надеюсь, за причинённые людям неудобства они умрут во второй раз и будут устраивать массовые истерики в аду, полыхая синим пламенем».

Кевин не верил в абсурдные сказки про ангелов, рассказанные человеком, лица которого даже не помнил, хотя те часто напоминали о себе отголосками. Сейчас он не помнил ни лица рассказчицы, ни голоса. Но помнил того, кто обещал напоминать Кевину, если он забудет то немногое, что знал о матери и судорожно хранил в крохотном детском сердце. Будучи ещё наивным восьмилетним ребёнком с покалеченной памятью, неистово скорбящим по матери, он доверился другому ребёнку, который отчаянно обещал запомнить всё, что расскажет Кевин. Тот мальчишка обещал напоминать ему, чтобы Кевин никогда не забывал. Он всегда говорил, что люди живы, пока о них помнят, и если о Кейли Дэй как о матери забудет Кевин, то этот мальчишка ему напомнит. Все его рассказы Рико Морияма унёс в могилу, как и обещал. Левая нога погрузилась в грязь глубже ожидаемого, и, остервенело вытаскивая её, Кевин проклял погодные условия уже раз тридцатый за минувшие трое суток. Берцы, и без того с налипшей засохшей грязью, стали ещё грязнее. Теперь более предпочтительным вариантом во избежание морального беспорядка было не смотреть вниз, дабы не ранить собственное достоинство. Руководствуясь подобным мышлением, Нил годом ранее часто огрызался: «Если я не вижу своей ошибки, значит — её нет». Тогда он хоть и получал в ответ на глупость выразительный недовольный взгляд зелёных глаз, абсолютно не согласных с подобной философией, как и их обладатель, но сейчас Кевин не мог не согласиться с данной логикой. Он не замечает грязь — её нет. Если её нет — ему не нужно протирать обувь в четвёртый раз за сутки, ведь грязь и прочие гадости Дэй на дух не переносил. Неистовые удары дождя по лицу и влажным волосам и рядом не стояли с ударами того, кто снится ему во страшных снах. Нечасто Кевину Дэю приходилось спать спокойно. Его сон был глубоким лишь под воздействием достаточно большого количества алкоголя в крови. Иначе же он, раз за разом, подскакивал на кровати, чувствуя, как неприятно к позвонкам липнет хлопковая ткань, промокшая от пота. Это повторялось с такой регулярностью, что он интуитивно стал проводить параллели с мерзкойпластинкой в кабинете тренера Морияма, которая, казалось, застряла (столь часто играла именно эта пластинка, от которой прослезился бы сам Сатана) в электропроигрывателе. Она неизменно шипела мелодию, прерываясь на скрип, от которого из ушей шла кровь, а когда мелодия утихала на минуту, предаваясь ещё более отравляющим слух шипящим звукам, появлялись сладкие надежды об окончании этой каторги. Как бы не так, ведь назло наивным надеждам смертников, прелестная игла снова продолжала ездить по потрёпанной пластинке, призывая грешников кричать громче, моля о пощаде, а двух тогда ещё мальчишек — затыкать уши в попытке не оглохнуть от дивного звучания. Надежды на человеческий сон без кошмаров разбивались в прах с тем же успехом, с каким они с Рико наивно надеялись на прекращение адского звука из тренерской. Сны без участия в них одного человека уже были невозможны. Кем для него был Рико Морияма? Мог ли Кевин за глаза называть его другом? Это было бы наглой ложью, как и если бы он назвал его врагом. Вышло бы ещё более абсурдно, назови он Рико своим братом. Кевин предполагал, что ни один из перечисленных ярлыков ему не подходил и не мог обозначить всего, что между ними произошло. Дойдя, наконец, до нужного надгробия, недовольный, что перед его персоной грязь не раздвигается, как море перед Моисеем, Кевин замер. Надгробие было ухоженным, как и ожидалось, учитывая репутацию умершего: чёрный заборчик ограждал могилу, грязи на плитке, под которой находилось само тело, не было, лишь тёмный мрамор слегка покрыт влажными каплями дождя. Но отвращало Кевина вовсе не ухоженность, а крупные букеты алых, мокрых насквозь, роз, лежащих на мраморе. Его всего передёрнуло, будто он увидел что-то столь неприятное, вроде бесконечного круговорота грязи на своей одежде от отвратительной погоды, а не цветы. Дело было в том, что Рико терпеть не мог цветы. Дело было и не в аллергии, упаси боже, просто Морияма был до невозможности упрям. Он, разумеется, улыбался и кивал, принимая дары в виде букетов от «настоящих фанатов» (он никогда не мог понять, как люди могут называть себя «настоящими фанатами», фанатея при этом по «ненастоящим людям». Они не видели их настоящими и фанатели лишь по глянцевой обложке), но никто, кроме разве что Кевина, не видел, как Рико, раздражённый, не знал, куда девать эти букеты, ведь цветы терпеть не мог, а тренер Морияма, страдающий к тому же аллергией на пыльцу, считал, что избавиться от них испортит репутацию. Он как сейчас помнил, как Рико на первом из их выигранных совместных матчей, казалось бы, в только начавшейся карьере, едва не проткнул себе шипастыми ветвями глаза. После этого он передал во владение Кевина всё живое, включая цветы, аргументируя свой выбор тем, что цветы ему идут гораздо больше. Кевин помнил, как они вместе несколько часов вытаскивали алые лепестки из его волос. От сладких воспоминаний его оторвала надпись, в которую уставились собственные глаза. Он застыл, как громом поражённый. Кевин, кажется, только сейчас осознал в полной мере, что Рико действительно мёртв. Что он не ушёл, раздражённый, посреди ночи выпустить пар на корт, чтобы не причинить в порыве ярости ему боли, хлопнув дверью так, что дрожал не только Кевин, но и стены. Что он не оставил его в комнате, уйдя к тренеру и не позволяя Кевину пойти следом, хотя знал, что получит от хозяина вдвойне. Он мёртв. Он больше никогда не позовёт его расслабиться на ночную тренировку, несмотря на то, что им не останется времени на сон, и больше никогда не назовёт по имени. Больше никогда. Все его воспоминания вживую разбивались о холодный камень, на котором каллиграфическим почерком были вырезаны слова: «Королю, сохранившему первенство до самого конца и овладевшему тысячами сердец». Единственное сердце, которым ты овладел полностью и безвозвратно, растоптав его вклочья, было моим.И ты навсегда будешь в этом первым. —Думал Кевин. Он мелко дрожал, чувствуя, как пронизывающий ветер щипает нос. Или это были внезапно подошедшие к глазам слёзы, которым пролиться было не суждено? Мог ли Кевин скорбеть по человеку, который в детстве стал для него новым миром после разрушения старого? Да. Но точно не после того, как этот же человек, гонясь за признанием людей, лишь документально считавшихся его семьёй, разрушил их мир своими руками вместе с его карьерой. Кевин наконец заговорил, и голос его казался столь слабым, что он почувствовал себя ещё хуже, чем было раньше. — Ты снишься мне на протяжении двух месяцев безостановочно, — отвернувшись от взгляда карих глаз, полных укора, Кевин облокотился поясницей о ограждение. — Просишь прийти. — Он закусил губу, а металл ограждения под руками казался ледяным. — Когда ты оставишь меня в покое? — задал он вопрос в пустоту, хотя отчётливо понимал, что ответа не последует, если он, разве что, окончательно не сошёл с ума. Потирая оледеневшие руки, что стали ещё бледнее от холода, и жалея, что не взял с собой перчаток, Кевин понял, что давно уже сошёл с ума. Приехал поздно вечером на кладбище, на которое простым смертным нет прохода, не сказав никому ни слова, едва не влез в драку с охранником, который совсем не желал его пропускать, но после аргумента в виде крупной суммы всё-таки это сделал. Он чувствовал чувство, что знал, кажется, всю свою жизнь лучше самого себя. Оно, даже при радостных событиях, всегда было на периферии. Было всегда, сколько он себя помнил: когда по незнанию в детстве проронил фразу, способную заставить Рико, ещё мальчишку, трястись и нервно сглатывать ком в горле; когда упомянул мать в присутствии Хозяина; или когда смотрел на результат собственных действий, в лице Жана, на котором не осталось и живого места от его, Кевина, поступка. Он не считал это предательством: разве можно назвать так борьбу за собственную жизнь, когда весь твой мир рушился родными руками человека, раньше бережно возводившего тот самый мир из осколков? Его жизнь висела на волоске, и если бы он не ушёл.. Если бы не сбежал тогда..Тогда на его месте у надгробия сейчас бы сидел Рико, не брезгуя испачкать тёмную ткань штанов в грязи. Это чувство, что грызло его всю жизнь, никак не насладившись до конца, звалось виной. И Кевина она душила теми же родными руками, которыми это делал лежавший сейчас пред ним под землёй человек: мозг принимал лишь факт, что его касаются родные, вечно разгорячённые ладони, и какая тогда, в сущности, разница, что они душат, а не лелеют? Кевин был виноват, и сейчас чувствовал это особенно остро, не помня, как сполз на землю, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Когда Кевин узнал о смерти Рико, он не верил, но после сенсаций и сотен прочитанных им статей СМИ не верить уже было абсурдно. Спустя трое суток, за которые Кевин смыкал глаза лишь для моргания, ему пришло приглашение на похороны от тренера Мориямы. Он не знал, почему тот так поступает и не ожидал, что тренер будет заниматься этим. Он ушёл в отставку сразу после смерти племянника, и тот факт, что организацию закрытых похорон взял на себя именно он, уже смущал. Тёплых чувств к Рико он никогда не имел, поэтому всё это казалось просто бредом. Он не пришёл и о приглашении никому не сказал. Он должен был, в конце концов, прийти. Рико не был ему родственником и не был врагом. Не был другом или звездой экси. Он был чем-то гораздо более глубоким, что никогда не забудется, намертво прилипнув к памяти. Но после двух месяцев одинаковых снов, которым не было конца и края, он сделал то, что ему снилось. Раз за разом его звали на кладбище, как бы странно это ни звучало. — Прости, — выдавил он глухо, заставляя себя говорить. — Я должен был прийти тогда. Это было неправильно с моей стороны. — Он тягостно сглотнул ком, вставший в горле. — Прости, — повторил Кевин уже тише и яростно вытер глаза рукавом, хотя это было бесполезно. Подняв глаза, он остро ощутил, как по щекам текут горячие слёзы. Не ведая даже их причины, Кевин уставился взором в ограждение. Его лицо было на уровне матовых чёрных прутьев, и прямо на Кевина, с надгробия, смотрело его лицо. Прутья отделяли его так, что перед ним возникло ощущение, будто Рико смотрит на него из-за решётки, что едва, но подняло настроение чуть выше ада. Ветер, внезапно ставший тёплым, видимо, с большим расположением к смертным, потрепал Кевина по волнистым волосам, взъерошивая их. Он наводил на воспоминания, как один человек с ужасно тёплыми руками постоянно трепал его по волосам, да столь грубовато, что вечно сбивал аккуратную причёску.