Эхо искаженного спектра

Мусорная тварь лопнула с мерзким, чавкающим звуком, но вместо привычного фейерверка слизи и отходов из ее брюха вырвалась черная воронка. Рудо выругался, когда гравитация схватила его за шкирку и с силой швырнула внутрь. В глазах потемнело, лопнули барабанные перепонки от давления, а когда он открыл глаза — мир изменился. Он упал посреди знакомого штаба «Уборщиков». Вот мониторы, вот старая кофеварка, вот диван, на котором он сам не раз засыпал в ожидании вызова. Но цвета… Красный стал слишком глубоким, пульсирующим, как вены на глазу. Черный — бездонным, пожирающим тени. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным металлическим привкусом раздражения. — О, смотри-ка, нашелся. Голос Занки прозвучал резко, с дребезжащей ноткой пренебрежения. Рудо обернулся. Занка стоял, прислонившись плечом к стене. Его обычная усталая, но теплая забота испарилась. Вместо нее на лице застыла брезгливая гримаса, а пепельный волосы стали красными. Рядом с ним стояла Рию с чистыми белыми волосами, но с чернатой на конце. Обычно разговорчивая, веселая, сейчас смотрела на Рудо с откровенным вызовом, словно видела перед собой не коллегу, а таракана, забежавшего на чужую территорию. — Стой и молчи, — процедил Занка, делая шаг вперед. — Это что за цирк? Ты чего такой дерганый? — Я… я не… — «Я не»? — передразнила Рию. Она подошла вплотную, слишком близко, и грубо схватила Рудо за подбородок, задирая голову вверх. — Где твой запал, а, Суребрек? Где крики «да пошли вы», где твои вечные попытки убить нас? Трясешься, как мышь. Смотреть противно. Занка хмыкнул и, не спрашивая разрешения, дернул Рудо за воротник, проверяя, как тот отреагирует. Рудо дернулся, но Занка толкнул его обратно к стене, не сильно, но ощутимо. — Тихий. Скучный. Может, подменили тебя? — голос Занки сочился ядом. — Давай, рыкни. Или ты ссышь? Рию, наблюдая за этой сценой, лениво провела костяшками пальцев по щеке Рудо, царапая кожу. Это не было похоже на дружеское подкалывание. Это была проверка границ, игра кошки с мышью. Рудо чувствовал, как ледяной пот стекает по спине. Это были не его люди. Лица — те же, души — чужие. В этот момент тяжелая дверь с металлическим скрежетом отъехала в сторону. Вошел Энджин. Рудо показалось, что в комнате резко упала температура. Сначала он увидел силуэт — все та же сутулая, усталая манера двигаться. Но потом взгляд упал на волосы. Исчез белокурый пепел. Исчезла та мягкость, которую придавал Энджину его светлый оттенок. Сейчас его волосы были цвета воронова крыла, густо-черные, словно впитали в себя всю тьму этого места. Глаза, обычно спокойные и безмятежные, скользнули по ним равнодушно, как по предметам интерьера. Энджин не сказал ни слова. Он просто прошел мимо, задев плечом Занку, вынуждая того посторониться. Тишина, с которой он двигался, была оглушительнее любого крика. Он даже не взглянул на Рудо. Словно его не существовало. Это задело сильнее, чем грубость других. Энджин исчез в коридоре, оставив после себя лишь запах озона и холода. Несколько минут Рудо пытался прийти в себя, игнорируя тычки и насмешки, пока Занка не потерял интерес и не отошел к дивану. Рудо сделал шаг к выходу, надеясь найти хоть какой-то привычный угол, но сильная рука перехватила его за локоть и без церемоний потащила в боковую подсобку. Энджин. Он захлопнул дверь ногой, и щелчок замка прозвучал как приговор. — Ты не отсюда, — голос Энджина был ровным, констатирующим факт, без тени удивления. — Твой запах другой. Ты — ошибка. — Энджин, послушай… — Рудо попятился, упираясь спиной в стеллаж с ветошью. — Я не знаю, что здесь происходит, но ты не такой. В моем мире ты… — В твоем мире меня нет, — оборвал Энджин. — Здесь есть только я. И здесь ты мешаешь. Он шагнул вперед. Рудо уперся ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Отвали! Я не знаю, какое дерьмо вы тут курите, но руки убрал! Энджин даже не шелохнулся. Он склонил голову набок, разглядывая сопротивление Рудо, как ученый — подопытное насекомое. — Значит, характер все-таки есть. Просто прячешь глубоко, — выдохнул он, и в этом выдохе не было ни капли тепла. — Пошел ты. Рудо развернулся, намереваясь уйти. Пробить стену, выбить дверь, найти портал обратно — что угодно, лишь бы не стоять здесь, под этим взглядом. Удар пришелся в поясницу, жесткий, профессиональный. Рудо рухнул на колени, выдохнув весь воздух из легких. Он не видел, как Энджин переместился — просто вдруг оказался сзади, нависая черной тенью. — Я не давал разрешения уходить, — голос над ухом звучал все так же ровно. Будто Энджин обсуждал отчет по утилизации отходов, а не бил человека под дых. Рудо попытался встать, оперся рукой о стену, но Энджин схватил его за волосы и с силой швырнул лицом в бетон. Хруст. Кровь брызнула из разбитой губы и рассеченной брови, заливая глаз. — Ты буянишь, — констатировал Энджин, разглядывая красные разводы на своих пальцах. — Шумный, непослушный, грязный. Как мусор. — Сам ты мусор, — выплюнул Рудо сквозь разбитые губы. Кровь текла по подбородку, капала на форму, но он упрямо поднимался, дрожа на полусогнутых ногах. — Слышишь? Чертов кусок… Удар в живот сложил его пополам. Следующий — в челюсть — отбросил к стеллажу. Рудо завалился на бок, хватая ртом воздух, чувствуя, как немеет половина лица. — Упрямый, — в голосе Энджина мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо. Скучных я не люблю. Он подошел ближе. Рудо, цепляясь здоровой рукой за полки, попытался встать. Пальцы скользили по металлу, оставляя кровавые отпечатки, но он поднялся. Снова. С губ свисала нитка крови, глаз заплыл, но он стоял. Смотрел в эти пустые, черные глаза и не отводил взгляд. — Я… не… сломаюсь, — выдохнул он. — Понял? Меня так просто… не возьмешь. Энджин замер. На мгновение Рудо показалось, что он увидел в этом непроницаемом лице тень удивления. Но оно исчезло быстрее, чем вспышка молнии, сменившись чем-то новым. Чем-то, отчего воздух в подсобке стал вязким, как смола. — Не сломаешься, — повторил Энджин. — Значит, ломали неправильно. Рудо не успел среагировать. Хватка на запястье — стальная, невыносимая. Рывок. Хруст. — А-А-А! Первый крик вырвался из горла сам, разодранный, животный. Рука повисла плетью, кость торчала под неестественным углом, белая, страшная. Рудо зажал рот здоровой ладонью, пытаясь сдержать рвотный позыв от боли. Энджин смотрел на него. Ждал. — Пошел… ты… — прохрипел Рудо, чувствуя, как сознание плывет. Второй хруст прозвучал приглушенно, словно где-то далеко, хотя боль пришла мгновенно, ослепляющая, выжигающая мозг. Рудо упал, не в силах больше держаться на ногах. Обе руки теперь висели вдоль тела сломанными крыльями, бесполезные, чужие. — Я сказал — не дергайся, — Энджин вытер пальцы о штанину. На его лице не было ни тени эмоции. Ни сожаления, ни злости. Ничего. Рудо лежал на грязном полу, пытаясь отползти, отталкиваясь ногами, но Энджин наступил ему на лодыжку, фиксируя на месте. Не сильно, но достаточно, чтобы лишить иллюзии свободы. — Смотри на меня. Рудо зажмурился. Тогда Энджин опустился рядом, взял его за подбородок — осторожно, почти нежно, и заставил открыть глаза. — Ты думаешь, твое сопротивление что-то значит, — сказал он, вглядываясь в расширенные от боли зрачки. — Ты думаешь, это делает тебя сильным. Но сила не в том, чтобы терпеть боль. Сила в том, чтобы признать: ты ничего не можешь изменить. Он расстегивал форму Рудо медленно, методично. Пуговицы поддавались с тихим щелчком. Ткань сползала с плеч, открывая бледную, дрожащую кожу. — Пожалуйста… — голос Рудо сел окончательно, превратившись в хриплый шепот. — Не надо… — «Не надо», — повторил Энджин, проводя пальцами по ключице, надавливая, оставляя синяки. — А если надо? Если я так хочу? Рудо дернулся, пытаясь ударить коленом, но сломанные руки отозвались такой дикой болью, что перед глазами поплыли черные пятна. Энджин даже не обратил внимания. Он раздвинул его ноги, устраиваясь между ними, все так же спокойно, все так же неумолимо. — Здесь ты не Суребрек, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Здесь ты просто вещь, которую нашли не на своем месте. А вещи должны лежать там, где им положено. Рудо почувствовал чужое дыхание на своей шее и понял: молить бесполезно. Сопротивляться — бессмысленно. Он закусил губу, сдирая кожу зубами, и смотрел в потолок, где дрожала одинокая лампочка. Вторжение было жестоким. Энджин не готовил его, не пытался сделать больно — ему было все равно. Он просто брал свое, размеренно, тяжело дыша в ухо, и от этого безразличия хотелось умереть. Рудо чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает кровь, смешанная со смазкой, как сломанные руки при каждом толчке бьются о бетон, но новой боли уже не было. Только старая, пульсирующая в такт сердцебиению, и пустота. Энджин двигался неторопливо, смакуя. Иногда он останавливался, вслушиваясь в сбитое дыхание Рудо, и тогда тишина давила на уши сильнее ударов. — Ты перестал кричать, — заметил он, вытирая влажные пальцы о бедро жертвы. — Хорошо. Значит, учишься. Рудо молчал. Он смотрел в лампочку и считал удары своего сердца. Один. Два. Три. Если считать, можно представить, что тебя здесь нет. Что это сон. Что когда-нибудь он закончится. Энджин кончил в него без предупреждения, глубоко, и замер на несколько секунд, придавив своим весом. Рудо показалось, что он слышит его сердцебиение — ровное, спокойное. Не сбилось ни на удар. Потом Энджин поднялся, одернул форму. Достал из кармана платок, тщательно вытер руки, убрал платок обратно. Даже не взглянул на тело, оставшееся на полу. — Не уходи, — бросил он через плечо, открывая дверь. — Я еще не закончил. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. Рудо остался один. Он не плакал. Слез не было — только кровь, засохшая на щеках, и соленый привкус на губах. Он лежал, поджав колени к груди, сжимая сломанными руками собственную рубашку, и смотрел в одну точку. Вспышка. Искра. Сейчас здесь погаснет свет, и тогда станет совсем темно. Тогда можно будет закрыть глаза и не открывать. Он не знал насколько здесь останется, но понимал, что надолго...