Бизнес класс

В экономе воздух всегда чуть-чуть унизителен: пахнет пластиком, чужими духами и чужими судьбами, судьбами тех, кому тесно в одном ряду. Я сидел у прохода и пытался убедить себя в том, что я аскет по своей доброй воле, будто я не человек с примитивной мечтой о бизнес-классе, а странствующий философ. Но философа из меня быстро сдуло реактивной тягой зависти. Там, впереди, за тонкой занавеской, существовал другой климат. Другая плотность времени. Другой тембр смеха. Там, как мне казалось, женщины не просто сидят — они позируют сами для себя и для каждого, кому захочется полюбоваться ими. А мужчины – властители этих красавец. Или, не красавиц, но умело держащими себя так, будто бы они на биеннале. И я ловил обрывки образов и звуков: каблук, острая коленка, блеск серьги, поворот плеча, звон стеклянных бокалов. В короткие мгновения, когда стюардесса раздвигала шторку, я видел бизнес-класс как выставку дорогой, уверенной жизни. В этом блеске плавно перемещалась легкая и стройная стюардесса с маленькой, но очень выпуклой жопкой, обтянутой в Аэрофлотовскую юбку - этакий эротический кубизм в униформе. Она обладала крупным, но очень идущем ей носом и крупными губами. Части ее лица были, пусть и несколько пошлы по-отдельности, но так гармонично подогнаны друг к другу, что она напоминала греческую богиню, вытесанную из мрамора, по современным канонам красоты и притягательности.  Она как-бы опустилась на колени перед одним из своих, на ближайшие 4 часа, повелителей — в реальности на карачки, — чтобы принять заказ. О, как я хотел туда, к ней. И мне, в целом, было абсолютно похуй на ее вопрос о том, желаю ли я перекусить тушеными телячьими щеками, или же я предпочту печеного лосося. Я просто хотелось, чтобы она стояла пере до мной на коленях.   Но вскоре шторка была закрыта, мираж рассеялся, и ко мне подваливает эдакая бабища, в той же что и на безымянной богине, но будто натянутой на бочонок форме, и представляется Маргаритой. “Алкоголь, – изрекает она, словно приговор, – употреблять, не купленный на борту, нельзя!”. Да, это не Маргарита Булгакова… – Подумал я. – Хотя обе умеют летать, только одна от любви и волшебного крема, вторая от профессиональной необходимости. Мадрид – город моей мечты, город солнца, встретила меня сухим и теплым вечерним светом. Густой воздух был пропитан запахом апельсинов, кофе, Европы - так любимой, и недоступной в России, запахом свободы. Я специально подобрал рейс так, что в делах мне надо было быть завтра. Сегодня оставался один вечер — пустой, как чистый бокал, который сам просит, чтобы его наполнили чем-то искрящимся и сладким. Я заселился в уютный отель, расположенный неподалеку от центрального вокзала, кинул сумку, проверил электронную почту, убедился, что намеченные на завтра деловые встречи стоят в календаре как три гвоздя. Всё должно было быть правильно, все было схвачено, вечер был моим. Я направляюсь в так любимый мной парк Ретиро. Это не просто парк, это легкие города, его тихая душа, его память. Под ногами шуршит опавшая листва, солнце пробивается сквозь кроны вековых деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. Я иду по аллеям, мимо фонтанов, мимо Хрустального дворца, который кажется невесомым среди уже желтеющей зелени. Мысли текут, как воды Тахо, спокойно и неспешно. И вот мое любимое летнее кафе уже рядом. Я заказываю кружку холодной, и от этого обжигающей Estrella. Пузырьки танцуют в кружке, как маленькие искры предстоящего карнавала. Вскоре я случайно познакомился с веселой компанией из троих chicos latinos и одной chica negra. Познакомился как знакомятся в городах, которым всё равно, кто ты: у стойки, где кто-то из них не смог выговорить название коктейля, а я помог, потому что на чужих ошибках всегда хочется выглядеть трезвым. Темнокожая девушка смеялась над моими шутками так, будто знала меня долгие годы. Они называли меня «руссо», и это звучало не как национальность, а как роль русского дикаря в развитой Европе в комедийном спектакле. Мы шли по улицам, и вечер переходил в ночь и крошился на эпизоды: вывеска, глоток, тост, чей-то рассказ про страстную, но несчастную любовь, шутки о дешевой проститутке, у которой одна нога была явно короче другой, печально ковылявшей по улице Монтера. Мы все пятеро уже не обмениваемся, но обнимаемся взглядами, улыбками. «Мы идем в «Fabric» – говорит один из моих спутников, – хочешь с нами? Там сегодня… будет жарко.» Его глаза блестят, как у голодного хищника, предвкушающего добычу. Спутница же, напротив, по-матерински, с мягкой иронией смотрит на меня: «Тебе ведь хватит сил держаться на ногах до самого утра с нами… Со мной?» Не рискнуть казалось невозможным. Ну хотя-бы на пару часиков сказал я сам себе, хотя уже знал что вру себе, и двумя часами дело не ограничится. “Fabric” оказалась не просто клубом, а пещерой Али-Бабы, набитой современными сокровищами. Музыка долбила в виски, сливаясь с биением моего сердца. Света было мало, но его хватало для танцев, для того, чтобы тела сливались в едином ритме. Нам принесли шампанское. Стол ломился от бутылок, за которые, как я смутно помнил, платил всегда я. И тогда моя новая знакомая, подмигнув, протянула мне что-то маленькое и черное. “Попробуй, Руссо. Это мой первый подарок тебе в эту ночь. Ты не пожалеешь.”. И я проглотил “черный кубик” без раздумий. Музыка стала громче, цвета – ярче. Через полчаса я уже не только слышал музыку, я ощущал ее всем телом, купался в ней, а она несла меня на своих нежных волнах.  Моё тело двигалось само по себе, подчиняясь невидимой энергии, что разлилась по венам. Тоже самое происходило и с моими спутниками. Теперь мы все уже были почти одним целым. Свобода была опьяняющей, почти осязаемой. Я танцевал, пил шампанское, смеялся. А потом память стала работать, как недобросовестный монтажёр: вырезала сцены, оставила только неубедительные склейки. И вдруг пустота. Черная, бездонная. Обрыв. Утро пришло неожиданно и без предупреждения. Я проснулся не от света и не от будильника, а от неприятного вкуса и сухости во рту. В голове – гулкий колокол, бьющий о стенки черепа. Не моя комната. Точно не моя. Скромная, до неприличия простая мебель. Белые стены. Хватаю телефон – экран мертв. Скачок к зеркалу. Не свое отражение. Или свое, но… Избитое. На подбородке – глубокий шрам, словно кто-то неаккуратно провел скальпелем. Разбит не в драке – об асфальт, я это чувствую, прямо нутром. Мой недавно купленный легкий плащ от D&G висит на вешалке. Грязный, в пятнах, с дыркой от сигареты. Брюки, раскиданные на стуле, украшает постыдное пятно, может что-то пролил на себя, а может и хуже. Я бросаюсь к телефону, который инстинктивно поставил на зарядку. Банковская программа. Открываю. Счёт пуст. Почти три моих зарплаты… исчезли, растворились в испанской ночи, да еще и кредитная карта с лимитом в 1 миллион почти пуста. На часах 07:40. Первое совещание назначено на 09:30. Еще есть шанс. Нужно добраться до гостиницы, переодеться, замазать шрам. С этими мыслями, пытаясь придать лицу уверенное выражение, я выхожу из комнаты. Коридор. В нем я увидел людей. Они ходили медленно, будто их включили на половинной мощности. Кто-то смотрел сквозь стены, кто-то разговаривал сам с собой, кто-то просто сидел и раскачивался, как маятник усталой мысли. У некоторых дрожали руки. У некоторых лица были так изношены, как будто время их не проживало, а жевало. В этот момент меня накрыло двумя чувствами одновременно: страхом и стыдом. Страхом — потому что я не понимал, что это за место. Стыдом — потому что я понял, что я не посторонней тут, а один из этих людей. Я поймал проходящую девушку в белом. Молодая, собранная, с усталым внимательным взглядом. — Простите… — голос у меня был чужой, хриплый. — Где я нахожусь? Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который искренне надеется, что всё это недоразумение. Добрая, но какая-то печальная улыбка. “Клиника по лечению зависимостей, – произносит она на ломаном английском. – Наконец ты пришёл в себя. У тебя была белая горячка. Ты бредил. До этого ты три дня был в запое. Тебя привезли из гостиницы. Хорошо, что они связались с твоей женой, она оплатила пребывание у нас. Иначе ты бы оказался в благотворительном вытрезвителе с латинасами.” Она замолкает, потом добавляет: “Она скоро приедет сюда, чтобы забрать тебя.” Слова вошли в меня, как иглы. — Три дня? — переспросил я. — Но… я же прилетел вчера. Она чуть качнула головой, будто видела такие попытки договориться с реальностью тысячу раз. — Ты прилетел. Потом был запой. Тебя привезли ночью. Ты сначала сопротивлялся, потом уснули. Потом… просыпались, ругались, опять засыпали. Я стоял, держась за дверной косяк, как за край мира. — Я… — сказал я, и дальше слова не пошли. Она смягчилась — на долю секунды, но я заметил. — Тебя зовут Иван, да? — уточнила она по бумажке. — У тебя есть жена. Она в России. Мы ей позвонили. Она едет. — Едет? — я почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая волна: смесь облегчения и ужаса. — Зачем? — Ты сам звонили ей. Не один раз - сказала медсестра. — Просил забрать тебе. Говорил, что тебе страшно. «Страшно» — слово, которое я бы в трезвой жизни не выбрал. Слишком честное. Слишком детское. И от этого ещё более точное. Я вернулся в палату и сел на край кровати. Моя жизнь, которую я считал в целом приличной, внезапно выглядела как чемодан, который открылся на ленте выдачи багажа и высыпал наружу то, что обычно прячут между носками: слабость, пустоту, жадность к впечатлению. Я думал о самолёте. О бизнес-классе. О той женщине с большим носом, которая смеялась так, будто ей всё разрешено. И вдруг понял вещь, от которой стало особенно горько: меня тянуло туда не из-за девушек и не из-за удобных кресел. Меня тянуло туда, где люди выглядят так, будто не знают слова «провал». А я, похоже, знаю. Я попытался восстановить вечер в Мадриде: где мы были, что пили, кто предложил «ещё по одной», в какой момент «ещё по одной» перестало быть количеством и стало способом не возвращаться в себя. Но память держала оборону. Она не отдавала мне подробностей — только общий приговор. Осмотрел свои руки их с маниакальной настойчивостью. К счастью, никаких следов от игл шприца. Хоть что-то. Под душем, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и остатки этого кошмара, я думаю о жене, о ее лице, о ее разочаровании. Дверь открывается. Входит сестра моей жены, Лена. Её лицо — маска скорби. “Света очень расстроена, – говорит она, и голос ее кажется тоньше нити. – Попросила меня забрать тебя в Москву.” В руках у нее – билеты. Вылет через шесть часов. И – с ироничной усмешкой, почти невидимой на ее траурном лице – добавляет: “Эконом-класса уже нет. Придется лететь бизнесом. Все как ты любишь.” Её взгляд пронзает меня. “Надеюсь, ты откажешься от шампанского, которое там предлагают?” Через 4 часа я курю сигарету на веранде бизнес-зала в Барахасе. Курю как последнюю сигарету перед расстрелом. Теперь вся роскошь бизнес-класса кажется наказанием.