Сказка для очень взрослых

          Октябрьский Париж встретил меня промозглым дождём. Вернее это для меня, поднявшегося на борт самолёта в аэропорту имени Наполеона Бонапарта в Аяччо при приятных 25 градусах, в международном аэропорту «Париж — Шарль-де-Голль» меня приветствовал моросящим дождём и всего +14. Я выхватил такси у выхода из терминала, и вот мы уже ползём по автостраде A1 в сторону центра. Таксист, алжирец лет сорока, молча лавировал между «Рено» и «Пежо», с вкраплением «Мерседесов», «Фордов» и «Фиатов» время от времени сплёвывая в пластиковую бутылку чёрную от насвая слюну.  Тринадцать лет в Легионе – это в основном пыльные пустыни Мали, душные джунгли Гвианы или каменистые горы Афганистана, где движение – это конвои под прицелом, а не эта бесконечная река металла и резины, где каждый идиот за рулём мнит себя Наполеоновским маршалом на марше. Париж казался мне теперь чужим, как старая любовница, которую не видел с юности: всё ещё манящая своими немного увядшими прелестями, но измотанная, воняющая выхлопами и полная секретов, которые лучше не копать, чтобы не вытащить на свет какую-нибудь мерзость. Улицы кишели людьми – о, эти толпы туристов в ярких дождевиках, размахивающих селфи-палками, словно флагами капитуляции перед собственной глупостью, слоняющиеся по бульварам, как стадо овец под дождём, только вместо пастуха у них Google Maps. Я смотрел в окно и видел, как они наводняют Шанз-Элизе: азиаты с камерами, американцы в кроссовках размером с танки, африканцы с пакетами из бутиков – все смешались в один гудящий рой, где каждый норовит толкнуть тебя локтем или наступить на ногу, потому что, конечно, весь мир крутится вокруг их идеального кадра для Instagram. Пешеходы перебегают дороги, игнорируя сигналы светофоров – видимо, в Париже бессмертие выдаётся вместе с билетом на метро, – велосипедисты лавируют между ними, как камикадзе, а скутеры ревут, как пчёлы, у которых отобрали мёд. После тишины патрулей в пустыне это было оглушительно: крики уличных торговцев, торгующих фальшивыми Эйфелевыми башнями, смех парочек под зонтами, которые целуются, словно завтра апокалипсис, и гул метро, вырывающийся из вентиляций, напоминая, что под ногами – ещё один слой хаоса. Я чувствовал себя инопланетянином в этом зоопарке: эти люди спешат на работу, в кафе, на свидания, а я привык к тому, что толпа – это потенциальная засада, где каждый второй может быть с гранатой или ножом, но здесь главная угроза – чей-то зонтик, могущий угодить тебе в глаз. Но хуже всего были пробки – о да, величайшее достижение цивилизации! Машины стояли в бесконечных очередях, от Boulevard Périphérique до узких улочек Маре, где меня ждала квартира, словно награда за выживание в этом аду. Таксист матерился по-арабски, сигналя какому-то кретину на "Пежо", который пытался вклиниться, потому что, разумеется, его спешка важнее, чем у всех остальных. Гудки эхом разносились по мокрым мостовым, смешиваясь с запахом выхлопов, мокрого асфальта и свежих багетов из ближайших булочных – романтика, мать её! Я вспоминал, как в Легионе мы прорывались через блокпосты с оружием в руках, а здесь – сплошной фарс цивилизации: "Мерседесы" соседствуют с ржавыми "Ситроенами", электрокары молча ползут рядом с грузовиками, а мотоциклисты просачиваются сквозь щели, как змеи, готовые укусить любого, кто не уступит. Толпы на тротуарах не лучше – они текут рекой, обтекая кафе и витрины, где манекены в модных тряпках насмешливо смотрят на эту суету, словно говоря: "Добро пожаловать в рай, где свобода – это стоять в пробке и дышать смогом". Я откинулся на сиденье, потирая старый шрам на плече от пули, и подумал: вот она, свобода. Нет мин, нет приказов, но эта многолюдная клетка с её вечными заторами душит не хуже пули – только медленнее и с видом на Сену. Париж – город любви, говорят, но для меня он сейчас был просто лабиринтом из людей и машин, где каждый метр завоёвывается терпением, которого у отставного легионера хватает ровно на то, чтобы не вылезти и не разогнать эту толпу очередью из воображаемого FAMAS[1]. Три дня по приезду я жил в Hôtel Le Littré на Rue Littré. Удобствами я избалован не был, да и отель весьма неплохой. Эти три дня ушли на все вопросы связанные с наследством. Адвокат был назначен по месту жительства двоюродного деда в Нормандии. Пока он приехал в Париж, пока всё оформили. Три дня вовсе не такой уж долгий срок. К счастью, завещание было оформлено именно на Максимилиана Ленорманна, а не на родовую фамилию, от которой я отказался в ступая в Легион. Старый хрыч оказался весьма информированным, относительно моих перипетий, к чему я отнёсся весьма насторожено. Но всё оказалось, было к лучшему. Квартира оказалась довольно роскошной. В старом доме квартала Маре такими были все. Три комнаты, зал, спальная, столовая, а так же кухня, большая ванная комната, прихожая. Всё это на втором этаже с высоченными потолками. Комнаты были меблированы. Особенно впечатлила огромная кровать под балдахином. На ней можно было улечься с комфортом трём или четырём взрослым людям с одинаковым удобством и вдоль и поперёк. Табличка с клеймом мастерской вызывала уважение. Настоящий антиквариат ровесник если не дела Дрейфуса[2], то уж точно Первой Мировой. Что интересно, как я оценил, на прочности кровати возраст никак не сказался. Умели же делать вещи в те времена! Стоит заметить, что судя по книжному шкафу со старой медицинской литературой, частью даже на латыни, когда то тут жил достойный служитель Эскулапа. А вот современной бытовой техники в квартире не оказалось. Покупка, установка и подключение новых холодильника, посудомоечной и стиральных машин, телевизора, электрической и микроволновой плиты изрядно облегчили мой банковский счёт. Кроме моей квартиры, на этаже были ещё две. Вход на лестницу с улицы отдельный, а первый этаж нанимали две квартиры и небольшое уютное кафе. Большой мансардный этаж с витражными окнами, был не жилой, так как подлежал реконструкции, но никаких работ там не проводилось и судя по всему, принимая во внимание дороговизну работ, не предвиделись. По документам полученным от нотариуса, стоила квартира очень приличных денег. Цена колебалась от 850.000 до 900.000 евро. Отставному лейтенанту с пенсией 1600 евро не то что купить такую, а даже содержать, с учётом ежедневных потребностей, было невозможно. Конечно у меня имелись кое какие накопления на эти 13 лет. Они находясь на долгосрочном счёте в банке давали мне небольшую ежемесячную прибавку к пенсии. Так что, благодаря двоюродному деду, каким бы он засранцем по отношению к моей матери не оказался, я мог неплохо жить. Не особо роскошествуя, но и не особо нуждаясь. Вот только чем заняться, я даже не предполагал. Жизнь рантье, явно не для моего беспокойного характера, но я решил, что буду решать все проблемы по мере из возникновения. Пока же, воспользовался своими легионерскими связями и прошёлся по неким адресам. Всё же Легион это братство, все мы помогали и помогаем друг другу. С кем то я служил вместе, с кем то служили мои друзья. А Париж, как большой магнит притягивает к себе людей, не я первый, кто после увольнения решил осесть в большом городе. Первоначально я решил обзавестись автомашиной. Чем то не броским и вместительным. Антуан Морель, один из моих прежних подчинённых, уже несколько лет державший в Париже небольшой хозяйственный магазин Менильмонтане, пообещал мне эту проблему решить. Уже через неделю я стал владельцем пятилетнего синего дизельного Ситроена Берлинго с приличным пробегом, но в хорошем состоянии стоившем своих пяти тысяч евро. - А нужен он тебе Макс? – пренебрежительно окинув взглядом выбранное мной авто, сказал Антуан, здоровяк, начинающий от гражданской жизни стремительно набирать лишний вес, - это же почти грузовик. Обожди недельку я организую тебе Мерседес или Фольксваген с небольшим пробегом прямо из Германии. Но для человека последние годы не привыкшего к шикарным автомобилям, Берлинго меня вполне устраивал. В машинах я разбирался отлично, спасибо службе и склонности возиться с техникой. Сам облазил его на яме в гараже магазина Антуана и остался доволен приобретением. Вот только привыкнуть в дорожному движению в Париже оказалось весьма не просто, но мы и не такие вершины покоряли. Ещё лёжа в госпитале, решил систематизировать кое какие записки о службе в легионе, признаться грешил писательством, если выдавалась свободная минута. Продолжил писать и служа на Корсике последние три года. Результат – дюжина рассказов посвящённых службе в Легионе. Перед увольнением связался с подполковником Лораном Моро, главным редактором нашего журнала «Képi Blanc»[3] на предмет издать в журнале рассказы. Теперь появилось время съездить в Обань, отвезти в редакцию при Центр взаимопомощи Иностранного легиона, свою писанину. Лоран Моро, просмотрев рассказы, достаточно высоко их оценил и пообещал издать их в последующих номерах «Képi Blanc», мы обговорили мой гонорар и ещё пару недель я весьма весело провёл в Обане и в Марселе, так как особого желания ехать в промозглый Париж не было. Не скрою, в Обане пару раз я имел обстоятельные, не спешные и весьма полезные беседу с нашим «гестапо». Всё же положение моё в гражданской жизни было щекотливое. Но мы с офицером контрразведки отлично поняли друг друга и у меня появились кое какие, пока смутные планы планы на будущее. В середине ноября я наконец вернулся в Париж уже окончательно. Непривычная гражданская жизнь постепенно начинала входить в колею. Я познакомился с одной милой старушкой – мадам Фонтрэ, худощавой и на диво суетливой, напомнившем мне своим обликом галку или сороку. Классическая парижская старой закалки: седой пучок всегда идеально заколот, на носу золотая оправа очков, от неё неизменно пахло лавандой и нафталином. Она могла часами торчать у окна своей квартиры на первом этаже, делая вид, что поливает герань, а на самом деле сканируя всех входящих и выходящих. Она, живущая в квартире на первом этаже, узнав во мне нового соседа этажом выше отчего то восприняла меня изначально подозрительно и в целом не очень хорошо. Но её отношение изменилось ко мне кардинально, стоило мне показаться у дома в военной форме, когда я ездил по делам в Федерацией обществ ветеранов Иностранного легиона. Уж не знаю по какой причине, но наверное мадам Фонтрэ, всю жизнь, с юного возраста питала к мужчинам в форме самые нежные чувства. С того дня, уста её источали в мой адрес настоящий мёд, а слезящиеся старческие глаза, казалось покрывали меня маслом. Он неё я узнал, что одна из квартир рядом со мной на втором этаже дома пустует. Хозяева, пожилая семейная пара, люди весьма состоятельные, постоянно жили за пределами Франции. На «Золотом берегу» — Коста-Дорады у них был свой дом. Про жильцов третьей квартиры, которых я до сей поры так же не видел, той что напротив, она говорила крайне неохотно. Обмолвилась что там живёт «падшая женщина». Я, поднимаясь по лестницу и вспоминая её слова, только улыбался. Стращать солдата «падшими женщинами», сродни попыткам испугать медведя мёдом! И вот, я встречаю вечер своего 32 дня рождения пялясь в окно на дождливые французские улицы с сердцем полным скуки и решаю, то ли залипнуть с книгой и бутылкой коньяка на диване или с водкой в кресле у телевизора. Хочется курить. Я давно уже решил покончить с этой привычкой, но резко завязывать не собирался. Дабы дымить поменьше решил не курить в квартире, в выходить постоянно пустующий подъезд, на лестничную площадку. Каждый раз банально лень выходить из квартиры, поэтому, надеялся, буду курить реже. Облокотившись на стену, словив руки на груди, затягиваюсь синими Gitanes Blondes[4], медленно, стравливаю из лёгких дым. Дверь квартиры напротив открывается, Первым вышел мужчина — типичный парижский буржуа средних лет: аккуратная седина на висках, дорогой серый кашемировый плащ, блестящие туфли из телячьей кожи и едва уловимый запах дорогого Creed[5]. На его лице, человека не ожидавшего видимо увидеть в подъезде ещё кого-то, заметное смущение. А ещё, — смесь довольства и лёгкого стыда, явно говорящее что он только что потратил несколько сотен евро на то, чего дома жена не даёт уже лет десять. Он бросил на меня быстрый испуганный взгляд и поспешно отвёл глаза, поправляя шарф, чтобы скрыть след помады на воротнике. За ним показалась молодая, привлекательная женщина лет тридцати, высокая, стройная, всего на полголовы ниже меня. Без сомнения, именно её достопочтенная мадам Фонтрэ мне охарактеризовала как «падшую». Почему я так решил? А что ещё можно подумать, про женщину, вышедшую в подъезд в откровенном костюме кролика из латекса с сетчатыми чулками и развратным узким кожаный ошейником с серебряным кольцом на шее?! Они с мужчиной шепчутся, и он стараясь не смотреть на меня спускается по лестнице на парижскую улицу. Как только он исчез из виду, она повернулась ко мне; достав сигарету откуда-то из своего скандального наряда и зажгла ее с искусной легкостью, подходя к тому месту, где я стою. С полузакрытыми глазами и на сказала смущенно – Привет. Вы ведь мой новый сосед? Прости, не хотела, чтобы вы видел меня в таком… испачканном виде. Действительно, волосы красотки лежали неряшливо, словно растрёпанные ветром, в то время как её забавный кожаный костюм спереди в каких то характерных, узнаваемых пятнах. Проклятье, да это же наверняка сперма! - прострелила голову мысль. Но мне, откровенно в это вечер, на всё плевать И вместо отвращения я почувствовал… совсем другое. Тело отреагировало быстрее разума. - Ну... Любая работа, достойна уважения. Особенно если сделана на совесть - лениво выпуская струю дыма, слегка улыбаюсь я. - Ой, а вы оказывается философ... На совесть, говорите? – прикрывает она глаза, будто вспоминая - Ну, если честно... иногда совсем не до совести. Просто хочется скорее домой, смыть всё это... и забыться. Она поворачивается ко мне, наклоняется чуть ближе, голос становится тише: - Но спасибо... что не смотрите сверху вниз. Это много значит для меня. Даже если я вся такая "использованная", я всё ещё не всё потеряла в душе. - Не заморачивайтесь. И мужчина и женщины иной раз пользуются такими услугами. И поверьте, я знаю много людей, внутри много более грязных и подлых, чем те кого они называют "шлюха – я медленно ей киваю. Вижу, что слова мои в ней оседают глубже, чем просто рядовая вежливость. - Интересно, сколько же "чистых" на самом деле грязнее меня? - горько усмехается соседка, - я хотя бы знаю, что продаю. А они, много таких встречала — свою душу продают за сущую мелочь и даже не замечают этого. Тонкая сигарета с ароматом вишни и ментола догорает в её тонких пальцах. - Вы... странный сосед. Не лезете с моралью. Не шарахаетесь, как от прокажённой или заразной – она смотрит на меня чуть теплее, - и не смотрите на меня с жалостью... или осуждением или как на сломанную вещь из секонд-хенда. Даже... симпатизируете как-то. Она устало улыбается и добавляет - Это… непривычно. Даже не знаю, как себя с вами вести. - Я не кусаюсь и не нудный святоша из местной церкви. Не собираюсь вас осуждать в любом случае. Она тихо смеётся. Смех такой грудной, приятно будоражащий. - Может… всё же перейдём «ты»? А то «вы» как-то… слишком далеко нас друг от друга ставит. Хорошо? - Я Макс! А тебя как зовут? - Я — Юри. Приятно познакомиться, Макс.  [1] FAMAS (фр. Fusil d'Assaut de la Manufacture d'Armes de St-Étienne — штурмовая винтовка разработки оружейного предприятия MAS в Сент-Этьене) — французский автомат калибра 5,56 мм, имеющий компоновку «булл-пап». Неофициальное название — «клерон» (фр. Clairon — «горн»). [2] Дело Дрейфуса — судебный процесс в декабре 1894 года во Франции и последовавший за ним социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба, еврея родом из Эльзаса (на тот момент территории Германии) капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935) [3] Képi Blanc (с фр. — «Белое кепи») — официальный журнал Французского Иностранного легиона, выходящий ежемесячно с 1947 года и повествующий об истории и деятельности Иностранного легиона. Доступен исключительно по подписке. [4] Gitanes («Жита́н», с фр. — «цыганка») — культовая марка французских сигарет, основанная в 1910 году. В настоящее время принадлежит группе Imperial Tobacco. Она является своеобразной частью французского стиля. Gitanes ценятся за крепкий вкус и качество. [5] Creed — известный французский бренд мужской парфюмерии, который предлагает широкий спектр ароматов.