Сказка для очень взрослых

День прошёл суматошно. Давно уже замыслил переделать ванную комнату. Там изначально был только неимоверно древний, но рабочий душ. Хорошо что с горячей водой! Но место позволяло и я решил установить джакузи. Выбирал модель, определялся с исполнителем работ. Признаюсь, положа руку на сердце, немалую роль в моих замыслах играли весьма нескромные фантазии. М-м-м… секс в джакузи… По крайней мере, эти самые фантазии, оказались настоящими локомотивами прогресса. Не успел оглянуться, а время уже то ли для позднего обеда или для раннего ужина. Оделся и совершенно бесцельно вышел на улицу. Забрёл на Boulevard de la Tour-Maubourg в индийский ресторанчик «Khajuraho». Понравилось так что решил как то зайти сюда с Юри, благо тоже от дома недалеко. Отличная Тикка Масала, но довольно не разумно я заказал подливку с острой смесью пряностей. В какой то момент уподобился дракону способному изрыгать пламя. Звонка от Юри вечером я не дождался. Названивать самому у меня не в правилах. Работа у неё весьма специфическая и мои телефонные звонки или сообщения в Телеграм или Фейсбук, представлялись не особо уместными. Главное она предупредила… да и кто я ей? Не муж, не сожитель… Любовник? Надеюсь что уже некто больше. Хотя не исключаю, что с моей стороны такое мнение всего после двух недель знакомства, несколько самоуверенно. После вчерашнего бурного вечера и не самой спокойной ночи, уснул моментально. В первый раз на этой огромной кровати… Ну вернее в первый раз один. Ближе к рассвету проснулся по нужде и заснуть уже не смог. Вы верите в предчувствия?! Мы, вояки, верим! Кто не придаёт им значения, как правило долго не живёт. Первый раз я поймал пулю в плечо, именно потому что не придал должного внимания предчувствию. А так не лежала душа открывать дверь в тот пуштунский дом из говна и палок, вернее из сырцовых кирпичей и глины! Стоило всё же кинуть прежде гранату в оконный проём… Потом уже, стал я осторожней и мудрее, но в Мали, когда мы прочёсывали лесную саванну в окрестностях Сикасо, почти на границе с Буркино-Фасо, тоже было на душе муторно… И хотя это бедняга Бошар зацепил растяжку, а не я, поражающие элементы от взрыва старой советской МОН-50[1], чуть не оставили меня без ноги. Вот и не верь потом в предчувствия! Так вот, я проснулся от странного, сосущего чувства под ложечкой. Ни с того ни с сего. Вроде бы и дышать легко, и сердце не колотится, а внутри — холодок. Как перед десантированием в квадрат, где вчера видели боевиков-туарегов. Я лежал на спине, уставившись в балдахин, и прокручивал в голове события последних дней. Всё было хорошо. Даже слишком хорошо. И это «слишком» меня никогда не доводило до добра. В Легионе нас учили: если всё идёт гладко — жди засады. Если ты давно не получал пулю — значит, она уже летит в твою сторону. Я сходил на кухню, открыл холодильник, постоял с минуту, глядя на почти пустые полки. Закрыл. Выкурил сигарету стоя голый у окна, глядя, как серый рассвет медленно размывает темноту над крышами Маре. Вернулся в спальню, лёг, но сон не шёл. Предчувствие висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Ворочаясь на своём «сексодроме» который сейчас мне казался то слишком жёстким, а через минуту чрезмерно мягким, я вспоминал слова старого сержанта Мушича. Родом он был из прежней Югославии и возглавлял наш учебный взвод в Кастельнодари. «Боишься — значит, жив. Перестал бояться — пора хоронить» - говорил сержант. Тогда я и другие кадеты смеялся. Но жизнь научила относится к таким словам серьёзно. С возрастом я перестал относиться к предчувствиям как к чему-то мистическому. Это не «шёпот судьбы» и не голос свыше — скорее, тихая работа опыта, который складывается из сотен мелочей, замеченных когда-то краем глаза. Запах, звук, интонация, слишком правильная тишина — всё это оседает где-то глубоко внутри и в нужный момент собирается в одно короткое, тревожное ощущение: «что-то не так». И самое опасное — игнорировать его, прикрываясь логикой. Разум всегда найдёт объяснение, всегда успокоит: «показалось», «совпадение», «паранойя». Но тело… тело редко врёт. Оно первым замечает, когда мир вокруг чуть-чуть смещается, когда привычный порядок трещит по швам. Я не раз ловил себя на том, что перед неприятностями появляется это странное напряжение — как будто воздух становится гуще, а звуки глохнут. И если раньше я пытался идти наперекор, доказывая самому себе, что не поддамся страху, то теперь научился останавливаться. Переждать. Прислушаться. Потому что в какой-то момент понимаешь простую вещь: предчувствие — это не слабость. Это инструмент. Такой же, как оружие, как карта, как холодный расчёт. И сегодня, лёжа в полумраке своей спальни, глядя в потолок, я чувствовал именно это. Тихое, липкое, не дающее покоя. Что-то не так. Ясно что уже не до сна. Я встал пошёл в ванную и долго стоял под струями душа. Потом заварил на кухне крепкого, сладкого кофе и сел в зале за ноутбук, включив рядом настольную лампу. Сразу бросилось в глаза мигающее сообщение почтовой программы. Письмо от подполковника Моро, главного редактора нашего легионного журнала «Képi Blanc». Он сегодня по делам службы будет в Париже в Северном центре предварительного отбора Иностранного легиона, том самом, в Форт-де-Ножан. Хочет переговорить со мной, сетует, что не записал мой номер. Ну что же, буду там к десяти утра, как он просит. Тут как раз всё очевидно, я же на днях отправил ему свою повесть. Наверное хочет обговорить вопрос её публикации в журнале. Нет…вряд ли этот холодок на сердце, связан с Лораном Моро и моей писаниной! Семь утра. Думаю можно уже позвонить. Я набрал номер Юри. Длинные гудки. Потом короткие — сбросила. Или не смогла ответить. Или не захотела. На душе стало ещё паршивее. Но не прошло и пяти минут, как она перезвонила. Голос усталый, явно ночь выдалась бессонной. - Милый, извини, не могла ответить. Домой вернусь часов в девять, может позже. Позвоню или напишу. - Юри, у меня дела с утра, меня не будет. Увидимся вечером! – непроизвольно голос мой сух и явно холоден. Тут же жалею о таком и добавляю, впустив в интонации побольше позитивных эмоций: -  Но ты всё равно напиши как вернёшься и как следует отдохни… Она явно торопливо прощается и в динамике короткие гудки… Ну что же, я знаю кто она и чем занимается. Что бы я не говорил о том что «патологически не ревнив», ну ведь вру же сам себе!!! Сейчас меня невыносимо бесит мысль о руках других мужчин касающихся моей Юри! Моей ли? Максимилиан Ленорман, не выдаёшь ли ты в который раз желаемое за действительное?! Из рук всё буквально валится… Одеваюсь и выхожу в кафе на первом этаже перекусить. Затем не торопясь, что бы проветрить мозги ноябрьской прохладой, отправлюсь в Форт-де-Ножан. Кафе встретило меня знакомым звоном колокольчика над дверью и густым запахом кофе, хлеба и чего-то жареного — успокаивающего, почти домашнего. Внутри было тепло, мягкий жёлтый свет ламп отражался в зеркалах, а за стойкой, как всегда, стоял Рашид — в своей неизменной белой рубашке и тёмном фартуке. Он сразу поднял взгляд, узнал, кивнул: — О, месье Ленорман. Сегодня один? Я пожал плечами, усаживаясь за стойку: — Сегодня — да. Сделай что-нибудь посытнее, Рашид. Не только кофе. Он прищурился, будто оценивая моё состояние: — Понимаю… Тогда омлет с сыром и ветчиной, свежий хлеб… и, пожалуй, добавлю немного картофеля-фри. Вам сейчас нужно не только кофе. — Именно, — кивнул я. Он принялся за дело — уверенно, без лишних движений. Сковорода зашипела, запах жарящегося масла мгновенно усилился. Я наблюдал за его работой, цепляясь за эту простую, понятную рутину, как за якорь. — А где ваша мадемуазель? — как бы между прочим спросил он, помешивая омлет. — Та, с тёмными волосами… Юри, да? — Работает, — коротко ответил я. Рашид понимающе хмыкнул: — Работа, работа, — покачал он головой, — Вечно она мешает людям быть счастливыми. Мадемуазель у вас… энергичная. Я уже привык, что вы вдвоём заходите. Я усмехнулся, но ничего не ответил. Он поставил передо мной тарелку — щедрую, дымящуюся. Рядом — корзинку с тёплым хлебом и чашку крепкого кофе. — И ещё одна была вчера, — продолжил он, облокотившись на стойку. — Молодая. Светлая. Очень… как это… живая. Смеялась так, что даже мои старые кастрюли на полках подпевали. Я поднял взгляд и посмотрел на него с лёгким удивлением — обычно Рашид не лез в чужие дела. — Сьюзан. — Да-да, — оживился он. — Очень приятная. Улыбка такая… сразу видно — характер есть. Ваша подруга? Я сделал глоток кофе, задержал его во рту, будто выигрывая время: — Можно и так сказать. Рашид чуть усмехнулся: — У вас интересная компания, месье Ленорман. — Это мягко сказано, — буркнул я. — Вы, месье Макс, счастливый человек. Такие женщины… они не каждому даются. Наверное я посмотрел на него уже иначе, он тут же кивнул и вернулся к стойке. Но, уже из за стойки добавил: — Заходите все вместе. Когда вас трое… как-то живее всё получается. Я посмотрел на тарелку, на пар, поднимающийся от еды. На пустой стул рядом. — Посмотрим, — тихо сказал я. И впервые за утро мне стало чуть легче. Я смотрел в окно, на серое ноябрьское небо. Одиночество… Я уже начал забывать это чувство. Сегодня оно было другим — не колючим, как раньше, а тягучим, как этот утренний свет сквозь запотевающее стекло. Я скучал по Юри. И, это уже не казалось странным, по Сьюзи тоже. Когда я уже расплачивался с Рашидом, мне позвонил «дядюшка Доминик». Что-то в голосе капитана Морена мне подсказало - причина моих дурных предчувствий напрямую связана с «гестапо». Ну что же… Будем решать проблемы по мере их возникновения. К тому же Доминик Морен намеревался встретиться со мной в том же Форт-де-Ножан.            Я вышел из кафе, поднял воротник куртки и направился к станции метро «Saint-Paul». Ноябрьский ветер пробирал до костей, а серое небо давило на плечи тяжёлым одеялом. Предчувствие никуда не делось — оно просто переместилось глубже, под рёбра, и теперь тихо пульсировало в такт шагам. Как и в прошлый раз, решил не брать машину, хотя помнится тогда пожалел о своём решении промокнув под дождём. Но пробки в этот час могли превратить поездку в ад, а мне очень нужно было проветрить голову. Осенний Париж по дороге приветствовал меня уже привычной хмурью: мокрый асфальт, редкие прохожие в пальто, запах каштанов из уличной тележки, который я уже перестал замечать. В подземку спустился с облегчением — там было тепло, сухо и многолюдно. А ещё… никому не было до меня дела! Вагон метро встретил меня привычной смесью запахов — мокрой одежды, кофе из бумажных стаканов и едва уловимой затхлостью подземелья. Я встал у двери, держась за поручень, и смотрел, как за стеклом проносятся тёмные стены тоннеля, освещённые редкими лампами. На станции «Bastille» вошло много народу. Я невольно напрягся, когда рядом встал высокий парень в капюшоне. Привычка, будь она неладна. Легион за несколько лет въелся в подкорку глубже, чем хотелось бы. «Всегда контролируй пространство вокруг», — учили нас. Даже в мирном Париже. Пары месяцев на гражданке всё же недостаточно что бы вытравить из себя то, чем жил долгие годы. Вагон бил по мозгам какофонией звуков: чужая речь на трёх языках, объявления станций, шуршание курток. Я закрыл глаза на минуту. По телу тут же начала разливаться тяжёлая усталость, но голова, наоборот, была ясной и слишком быстрой. Мысли скакали: Юри, её усталый голос, её молчание. Потом Моро, моя повесть о войне и родных людях, который он назвал «неплохим». Потом капитан Доминик и его папка с делом о двух парнях из Тарба. Всё смешалось в один тугой комок, давило где-то в груди. Поезд нырнул в туннель, и свет за окном погас — только отражения пассажиров в тёмном стекле напротив. Я смотрел на них, но видел себя — того, кем был когда-то. Солдата, который умел только стрелять и приказывать. Теперь я живу в Париже, пишу повести, сплю с двумя женщинами и чувствую, как земля уходит из-под ног. Станции мелькали одна за другой: «Bastille», «Gare de Lyon», пересадка на «Nation», потом линия 1 до «Porte de Vincennes». За окном мелькали уже более серые, рабочие районы восточного Парижа. Здесь уже не было туристического лоска Маре — только бетон, тупые, непонятные граффити и усталые лица людей, едущих по своим делам. Я поймал своё отражение в стекле. Напряжённое лицо, сжатая челюсть. «Что ты нервничаешь, Ленорманн? — мысленно спросил я себя. — Встреча с Моро? Или просто боишься, что твоя новая жизнь, которую ты только начал строить, сейчас даст трещину?» Поезд вынырнул на поверхность. Серый свет ноябрьского дня ударил в глаза. Я смотрел на проносящиеся мимо многоэтажки, на мокрые крыши, на голые деревья. На станции «Château de Vincennes» я вышел, поднял воротник куртки ещё выше и направился в сторону форта. Ветер усилился. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Юри: «Я дома. Всё нормально. Очень устала. Позвоню позже. Целую.» Я смотрел на экран несколько секунд, потом убрал телефон обратно в карман. Предчувствие никуда не делось. Оно только стало сильнее. Я прищурился на осеннее затянутое тучами солнце.. Форт-де-Ножан приближался — и вместе с ним приближалось то, самое гадостное чувство изводившая меня с раннего утра. Не встречи. А какая-то неопределённость. Может быть, сегодня я наконец пойму, что не так. Кем я становлюсь и что готов потерять. А так же то, что терять вовсе не хочу! Вдох — выдох. Да, что то размяк ты Максимилиан Ленорманн, расклеился… Может и правда, не для тебя вся эта жизнь посреди ежедневных парижских пробок и в толчее туристов со всего мира?!           У входа в форт меня тормознул легионер стоявший на посту. Я как и писал мне Моро, сказал что мне требуется пройти в штаб Вербовочной группы Французского Иностранного легиона. Легионер, дюжий парень лет тридцати, пристально и неторопливо оглядел меня с головы до ног. Остановил взгляд на том месте куртки, где прикреплён был красно-зелёный маленький значок с гранатой, улыбнулся самыми углами губ и указал в сторону одного из строений форта. В груди заметно потеплело. Мы все одна большая семья. Один легионер, всегда узнает другого…           Подполковника Моро, в этот раз бывшего в хорошо сшитом тёмно-синем костюме, я нашёл в комнате обработки документов кандидатов, где он живо беседовал с капитаном-легионером. Завидев меня, он махнул мне рукой и я в ожидании пока он освободится, просто глазел в окно. Во дворе форта, среди деревьев почти потерявших уже листья, выложены белыми бордюрными камнями дорожки-тропинки и старые пушки на постаментах, как напоминание о богатой воинской истории. И там снуют группки молодых и не очень молодых мужчин всех цветов кожи, изо всех сил напускающих на себя бравый и самоуверенный вид, но буквально сходящих с ума от волнения. - Максимилиан, - окликнул меня Моро, - пойдёмте, есть разговор. Мы не стали заходить в один из кабинетов, как прошлый раз с Домиником, в просто отошли дальний конец коридора. Я не самый лучший физиономист, но подполковник, явно чувствовал себя не уверенно. - Не стану юлить, лейтенант, но боюсь я не могу опубликовать вашу повесть в журнале! – он сосредоточенно глянул на меня, поправляя галстук. - Нужны правки? – удивился я. Признаться уж в этом вопросе от сегодняшней поездки в форт я подвоха не чувствовал, - не проблема, я же не профессиональный писатель, подскажите, что… - Нет, нет! – он довольно резко перебил меня Моро, - правками текста и редактурой, ничего не исправить. Дело в самом произведении! Не скрою, я с интересом прочёл вашу повесть! И поверьте, до сих пор под впечатлением от прочитанного. А в том месте, где графиня умирает рядом с телом мужа… хм… даже прослезился. Вы талантливы, лейтенант! Я готов повторить это как и тогда, принимая ваши рассказы. Но… Просто… Как бы вам это сказать помягче… Ваша повесть, при всех её несомненных достоинствах, создана не для нашей аудитории, не для наших читателей… Сейчас сложные времена, Максимилиан! Нужно что то оптимистичное и жизнеутверждающее! А вы, да, талантливо и очень красочно, но вытаскиваете на свет Божий, то что современные французы хотели бы забыто как страшный сон и не вспомнить никогда! Тема коллаборационизма во Второй Мировой войне, весьма тяжёлая тема. А у вас она кроме всего прочего, прямо таки режет по живому. Молодая француженка, представительница одной из лучших фамилий страны, выходит замуж за немецкого офицера и рожает от него ребёнка… Да, да… я всё понимаю! Любовь… Но вы могли бы переработать финал, без всех этих ужасов. Ведь сцена когда молодую графиню насилуют а потом убивают маки… Она… она просто смещает акценты! Настоящими героями в вашей книге становятся не патриоты, борющиеся с оккупантами, а женщина-коллаборационистка и её муж-немец. Он до последнего защищает жену и ребёнка, а она отказывается оставить его. В результате они погибают…э-э-э… весьма страшной смертью!  А у читателя подспудно возникает вопрос… а стоило ли всё случившееся этого? И вопрос данный просто вопиет!!! Я выслушал его молча. Молчать было трудно, но я всё же сдержал всё что рвалось из груди. Я не словом не обмолвился что всё написанное почти документальная повесть и уж тем более умолчал, что она имеет ко мне самое непосредственное отношение. - Месье Моро, что же, благодарю вас! И да, вы правильно поняли, переписывать концовку я не стану. Она… она не далека от истины. Я наводил справки о том, что происходило в конце 1944 и в начале 1945 годов… - Лейтенант! Дорогой мой! Кто же спорит, что все эти и подобные им эксцессы, действительно имели место?! Да, случались и бессудные расправы и неоправданная жестокость, но таким сложным было то время! Давайте всё же, все мы, французы, закроем эту тяжёлую страницу нашей истории! Или… знаете что, напишите про Аскское кровопролитие[2] или убийство в Орадур-сюр-Глан[3]… - Я подумаю над вашим предложением, господин подполковник… - ответил я и кивнув ему развернулся к выходу. - Не опускайте руки! Ваша повесть, - уже вслед мне добавил Моро, - несомненно найдёт своего читателя… В Париже много небольших издательств, которые будут рады столь качественному литературному произведению…           Я остановился на крыльце, достал из кармана пачку Gitanes, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. В груди было пусто… ну как пусто, не совсем, всё ещё ныло то самое мерзкое ожидание неприятностей. Ну что же, судя по всему, столь хорошо начинавшееся сотрудничество с «Kеpi Blanc» сегодня завершилось. По крайней мере, я не представляю, что должно произойти что бы я ещё хоть раз принёс Моро свою писанину! Да и ладно! Баловство всё это, вся эта писательская свистопляска! Что мне, на кусок хлеба не хватает?! Но дело принципа, повесть о моих предках убитых в 1944 году, я издам! Не знаю пока где и когда, но издам! Действительно, не может быть, что бы в Париже не нашлось издательства. Я выбросил в урну окурок и достал смартфон. Пора напомнить о себе капитану Морену. Контрразведчик наоборот, сегодня был в форме. Я обратил внимание, на его награды на форменной куртке. Доминик Морен, явно получал звание и нашивки за выслугу не за штабную работу. Ну хоть этот, не смотря на его смурное лицо, не станет мне читать лекции о толерантности. Мы прошли с капитаном в тот же кабинет что и в первый раз, где он угостил меня крепким, хорошим кофе. Вот прям ко времени! После сигареты, страсть как хотелось несколькими глотками промочить горло! Он тоже на стал тянуть время и как только я пригубил кофе заявил: - Всё плохо Ленорманн! Всё просто пошло по пизде! Я лишь вопросительно взглянул на «дядюшку Доминика» понимая, что нет смысла его расспрашивать, он и так сейчас всё расскажет. - Вчера отправился к их магометанскому чёрту, дядюшка одного из насильников, которого нашпиговали картечью наши парни… Ясно было, что он не жилец, но я надеялся, что он хотя бы до начала декабря протянет, а мы тем временем успеем обстряпать всё дело. Но не вышло! И самое скверное не это… Хуже всего, что прокурор полностью попал под влияние леваков и теперь задумал набрать политические очки на этом деле. Он закрутил гайки местной жандармерии и парней должны будут перевести в другую тюрьму, а так же ускорить расследование дела и направить его в суд. А в суде… Ну ты поднимешь, что их ждёт! Таким образом… я свёртываю всю операцию! У нас более нет поддержки на уровне местных правоохранителей, увы… лет десять-пятнадцать, всё было проще. Но теперь… мы не можем отбить двух французских парней, у французской полиции, что бы они потом служили французскому Президенту… - Что? Действительно всё?! – я нервно барабанил пальцами по столу глядя в окно, - парни, без вариантов сдохнут в Гвианских болотах? - Я хочу этого не больше чем бы! – капитан Морен, открыл ящик стола, достал сигаретную пачку, но закуривать не стал, нервно бросил её обратно в стол и сильно толкнул ящик стола, отчего он громко хлопнул, - Блядские исламисты! Ещё дюжина-другая лет и они совсем возьмут страну за горло! Ну ты то меня понимаешь[4]… Но мне дали указания. И ты и я знаем, что такое приказ. Личное дело, вернешь мне в ближайшее время, лучше завтра. Извини, я как то не подумал, не вспомнил, нужно было сказать что бы ты привёз его сегодня. Несколько секунд мы сидели молча. Я всё так же постукивал по столу пальцами глядя в окно, в капитан, пыхтел и хмурился, сложив руки на груди. - Доминик… Ты на службе. Ты связан дисциплиной и приказом. Но чисто гипотетически… Вот только представь… Если эти парни, вдруг потеряются? Ну или сбегут? Или вознесутся в чертоги Апостола Петра!? Или их украдут инопланетяне? Я так понимаю, слишком большой риск если они объявятся в Кастельнодари или Обане? Ведь окажись они в Пиренеях, это почти рядом с Тарбом и принимая во внимание огласку всей истории, это исключено? - Да, чёрт меня побери! Именно так! – кивнул мне капитан. - Ну нельзя отметать вариант, что два неизвестных парня, Жак и Анри или Филипп и Николя… захотят вступить в Легион, но по каким то причинам не смогут начать с Форт-де-Ножан и Обани? А вот… ну чисто гипотетически, один окажется на службе в 3-м пехотном в Куру[5], а второй на Коморских островах, в 5-м пехотном[6]? - Чисто гипотетически… Раньше мы такие вопросы решали. Да, решали негласно, но на уровне взаимодействия с местными властями. Сейчас, увы, всё не так. Всё против нас. Прокурор, жандармерия, и чёртова левацкая общественность с одной стороны и боюсь теперь уже не получится сдерживать Национальный Фронт, которые спят и видят этих парней в роли «мучеников». - Капитан… И всё же. Ты же ничего не теряешь. Но легион может приобрести двоих бойцов, и мы сохраним парням жизнь. Не мне рассказывать, что они в тюрьме полной земляков убитых, долго не протянут. А если что… формально вы ни при чём. - А неформально? Максимилиан, надеюсь ты хорошо понимаешь, что если попадёшься, то… - Да, понимаю. Ты просто вытащишь меня и в какой-то дыре, в жопе этого гнилого мира, появится ещё один наёмник с военным опытом…  - Зачем это тебе, сынок? Ты кажется до сих пор прихрамываешь, посте того ранения? У тебя есть где и на что жить в Париже! Почему?! Вот ответь мне, почему тебе не сидится спокойно на заднице? - Доминик, мне есть что терять! И кажется именно сейчас, в последние дни в моей жизни появилось то, что очень не хочется утратить! Но… Есть долги, которые я ещё не отдал. И за два месяца, жизни в Париже, я понял, что задыхаюсь в этом городе. Я не собираюсь бросать свою новую жизнь, но мне душно и пришло время немного проветриться! Капитан Доминик Морен задумчиво покачал головой и вздохнул. [1] МОН-50 — противопехотная осколочная мина направленного поражения. Предназначена для поражения живой силы противника, в том числе в грузовом и легковом транспорте. Разработана в СССР в 1960-х — 1970-х годах. [2] Аскское кровопролитие — акция устрашения, организованная войсками СС во время Второй мировой войны во французской деревне Аск. В результате покушения неустановленных личностей на немецкий военный поезд в ночь с 1 на 2 апреля 1944 года в окрестностях вокзала Аск, были расстреляны 86 штатских. [3] Ма́ссовое уби́йство в Орадур-сюр-Глан — карательная операция нацистов в оккупированной Германией части Франции. 10 июня 1944 года рота войск СС разрушила деревню Орадур-сюр-Глан (департамент Верхняя Вьенна) и истребила 642 жителя деревни, включая женщин и детей. [4] 2-й иностранный парашютно-десантный полк, в котором служил Максимилиан Ленорманн, традиционно комплектуется европейцами. Арабы, негры и азиаты в этом подразделении практически отсутствуют. [5] 3-й иностранный пехотный полк(3e régiment étranger d'infanterie / 3e REI), расположен в г. Куру (Kourou), заморский департамент Французская Гвиана. Входит в состав сил СВ Франции в Гвиане [6] 5-й иностранный пехотный полк[англ.] (5e régiment étranger / 5e RE), расположен на Коморских островах (о. Майотта, Индийский океан). Образован в 1930 году, расформирован в 2000 году и воссоздан в 2024 году. Так как действие романа происходит в 2018 году, имеется притянутость фактов, но автор счёл это допустимым.