Когда-нибудь сегодня.

Это не было красиво. Это не было тем моментом из фильмов, когда герои смотрят друг на друга, и музыка нарастает, и всё вдруг становится ясно. Шейн просто закрыл ноутбук, снял очки, протер линзы краем футболки и сказал в пустоту кухни: — Я подал заявку. Илья, который в этот момент пытался открыть банку с оливками и уже готов был просто разбить её об столешницу, замер. — Какую заявку. — В агентство. Пауза. Илья поставил банку. Оливки пока не сдавались. — Ты… — Он не договорил. Сглотнул. — Шейн. Мы не говорили об этом. — Мы говорили. Полгода назад. Ты сказал: «Когда-нибудь». — Шейн снова надел очки, и это движение было таким будничным, словно он обсуждал список покупок. — Сегодня я решил, что «когда-нибудь» — это достаточно. Илья смотрел на него долго. Потом подошел, взял его лицо в ладони — так, как делал всегда, когда нужно было убедиться, что Шейн не шутит. — Ты правда хочешь? — Я не стал бы подавать заявку, если бы не хотел. — Боже, — выдохнул Илья. — У тебя даже интонация не поменялась. — А должна была? — Не знаю. — Илья вдруг улыбнулся, криво, растерянно, совсем не по-ильински. — Наверное, я думал, ты будешь нервничать. — Я нервничаю. Илья ждал. — Я просто не вижу смысла делать из этого драму, — сказал Шейн. — Мы хотим ребенка. У нас есть деньги, стабильность, две свободных спальни. Я прочитал все исследования. Мы подходим по всем критериям. Драма начнется потом. Илья фыркнул. — Оптимист. — Реалист. — Одно и то же. Шейн не стал спорить. Он взял руку Ильи и прижал к своей щеке, закрывая глаза. Илья почувствовал, как под кожей у него бьется пульс — слишком частый, слишком быстрый для человека, который только что рассуждал о спальнях и критериях. — Ладно, — сказал Илья тихо. — Когда-нибудь, значит, сегодня. --- Агентство прислало анкету донора через три недели. Шейн обработал её как научную статью: выделил маркером ключевые пункты, составил таблицу совместимости, распечатал два экземпляра и разложил на кухонном столе с идеальной симметрией. Илья читал молча. Потом отложил листы и сказал: — Ты серьезно выделил цветом «склонность к математике»? — Это важный показатель когнитивных способностей. — Боже, Шейн. Мы не собаку породистую заводим. — Я знаю. — Тогда к чему это? Шейн помолчал. Потом убрал маркер в пенал, закрыл крышку. — Я хочу, чтобы у ребенка было все, — сказал он тихо. — Даже то, что нельзя гарантировать. Даже то, над чем мы не властны. Я хочу хотя бы попытаться выбрать самое лучшее. Илья смотрел на него. На ровные строчки таблицы. На аккуратные галочки в графах «генетические заболевания — исключено». На колонку с результатами психологического тестирования донора. — Твой отец тоже хотел для тебя всего, — сказал Илья. — И ничего не выбирал. Просто любил. — Мой отец — исключение. — Твой отец — правило. Шейн не ответил. Он снова надел очки и уткнулся в анкету, но Илья видел, как дрогнули пальцы, перебирающие край листа. — Ладно, — сказал Илья. — Давай посмотрим на эту твою математику. --- Они выбрали донора через месяц. Шейн остановился на кандидатке с высшим биологическим образованием и отрицательным резусом. Илья — на женщине, которая в графе «хобби» написала «вязание и хоккей». — Это ничего не значит, — заметил Шейн. — Значит. Она вяжет свитера. И смотрит хоккей. Это отличная комбинация. — Гены не передают любовь к вязанию. — А вдруг? Шейн вздохнул. В графе «выбранный донор» появилась фамилия женщины, которая любила хоккей. --- Суррогатная мать нашлась через полгода. Эмили — сорок два года, трое своих детей, двое уже взрослых, муж-дальнобойщик, дом в пригороде Торонто. Она носила детей для пар уже четыре раза и говорила об этом так же спокойно, как о выпечке хлеба. — Я вам не мать, — сказала она на первой встрече, глядя на них поверх очков для чтения. — Я носитель. Вы родители. Давайте сразу расставим точки. Шейн кивнул. Илья вдруг выдохнул — он сам не заметил, что задержал дыхание. Они подписали договор в феврале. --- Первое УЗИ Шейн пропустил. Не потому что не хотел — потому что у него был финал чемпионата, и он не мог подвести команду. Он отыграл три периода как во сне, пропустил глупую шайбу, забил две и не запомнил ни одной. Илья сел в приемной клиники один, сжимая в кулаке ключи от машины так, что они впивались в ладонь. Эмили лежала на кушетке, гель на животе был холодным, датчик скользил по коже, и вдруг — звук. Илья слышал его раньше. В фильмах, в рекламе, у друзей, у которых уже были дети. Но это было другое. Это было его. — Сердцебиение сто сорок, — сказала врач. — В пределах нормы. Илья кивнул. Он не мог говорить. В горле стоял ком размером с хоккейную шайбу. Вечером Шейн сидел на краю кровати и смотрел на распечатку снимка. — Тут ничего не видно, — сказал он. — Ему семь недель. Что ты хочешь увидеть? — Не знаю. — Шейн провел пальцем по серому размытому пятну. — Чтобы было понятно. Илья сел рядом. — Это голова, — он ткнул в смазанную точку. — Это ноги. Видишь? Уже похож на человека. — Откуда ты знаешь? — Врач сказала. — Ты запомнил? — Я все запомнил. Шейн молчал долго. Потом наклонил голову, прижался виском к плечу Ильи. — Я боюсь, — сказал он. — Я знаю. — Я не умею быть отцом. — Твой отец умел. — Он — исключение. Илья повернулся, взял его лицо в ладони. — Твой отец не исключение. Он был просто человеком, который тебя любил. И ты будешь человеком, который любит. Это не требует умения. Это требует только — не переставать. Шейн закрыл глаза. — Ты говоришь как дешевый мотивационный плакат. — Я говорю как русский. Мы умеем в пафос, когда надо. — Когда надо? — Когда мой муж сидит и боится, что станет плохим отцом. Тогда надо. Шейн почти улыбнулся. Почти. — Ты будешь хорошим, — сказал Илья. — Ты не умеешь быть плохим. Даже когда пытаешься. --- Ребенок должен был родиться в октябре. В июне Шейн сломал ребро на тренировке. Илья орал на тренера, потом на врача, потом на Шейна, который пытался убедить всех, что «дышать больно, но играть можно». — Ты идиот, — сказал Илья, когда они остались вдвоем в раздевалке. — Ты кретин. Ты… Он не договорил. Сел рядом на скамейку, уронил голову в ладони. — Ты не имеешь права, — глухо сказал он. — Ты не имеешь права рисковать. У нас ребенок. Через четыре месяца. А ты прыгаешь под шайбы как ненормальный. Шейн смотрел на его согнутую спину, на торчащие позвонки, на то, как дрожат пальцы, сцепленные в замок. — Я буду осторожнее, — сказал он. — Ты всегда так говоришь. — Сегодня я правда буду. Илья поднял голову. Глаза красные, злой, усталый. — Ты обещаешь? — Да. — Скажи это нормально. Как человек. Шейн помолчал. Потом сказал: — Я обещаю, что доживу до того дня, когда наш ребенок увидит мою фамилию на Кубке Стэнли. Илья фыркнул. — А если не увидит? — Тогда я обещаю, что доживу просто так. Потому что ты меня убьешь, если я не доживу. — Это не обещание. Это шантаж. — Это брак. Илья улыбнулся. Сквозь злость, сквозь усталость, сквозь все. — Пошли домой, — сказал он. — Эмили прислала фото живота. Там уже видно, как оно пинается. — Оно? — Оно. Пока не узнаем — оно. Шейн кивнул. Встал, поморщился от боли в ребрах, но ничего не сказал. Дома на столе лежала фотография. Черно-белая, смазанная, как и в первый раз. Но теперь там действительно было видно: крошечный силуэт, поджатые ноги, рука у лица. — Спокойный, — сказал Шейн. — Спит. — Еще не родился, а уже весь в тебя. — Я не сплю. — Ты не спишь, потому что у тебя синдром отличника. А он спит, потому что у него нет дедлайнов. Шейн долго смотрел на снимок. — Илья. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты не испугался. Илья подошел ближе. Встал за спиной, обхватил руками, прижался подбородком к макушке. — Я испугался, — сказал он тихо. — Просто испуг у меня выглядит как злость. Ты должен был уже привыкнуть. — Привык. — Хорошо. Они стояли так долго. За окном темнело, холодильник гудел, фотография лежала на столе, и внутри у Эмили — в часе езды от них — билось крошечное сердце, сто сорок ударов в минуту. --- Она родилась двадцать четвертого октября. Шейн был на выезде в Калгари. Илья сидел в приемной один и ненавидел всю хоккейную лигу, всех тренеров, всех, кто не дал Шейну вылететь первым же рейсом. Эмили родила за четыре часа. Девочка, два килограмма шестьсот двадцать грамм, пятьдесят один сантиметр, крик — как пожарная сирена. Илья взял её на руки и забыл, как дышать. Она была крошечная. Красная, сморщенная, с забавной темной прядкой на затылке и совершенно недовольным выражением лица. — Ты похожа на папу, — сказал Илья. — Тоже все время злишься. Она не оценила. Продолжала орать. — Я серьезно. У него такое же лицо, когда я ем перед телевизором. Мы тебя назовем… Он запнулся. Они не выбрали имя. Они говорили об этом сто раз, перебирали варианты, спорили, сходились и расходились. Шейн хотел что-то классическое, Илья — что-то редкое. Шейн предлагал Элизу, Илья — Варвару. Шейн говорил, что Варвара в Канаде будет мучиться, Илья говорил, что Элиза звучит как имя героини Джейн Остин, а не как имя нормального человека. Они так и не решили. — Ладно, — сказал Илья девочке. — Побудешь пока «ты». Она затихла. Открыла глаза — темные, совсем как у Шейна — и уставилась на него в упор. Илья почувствовал, как у него внутри что-то переворачивается. — Привет, — сказал он шепотом. — Я твой папа. Второй. Тот, который не умеет готовить и слишком громко разговаривает. Тот, который сбежал из своей страны, потому что там не любили таких, как он. Тот, который до сих пор не знает, как правильно менять подгузники. Она моргнула. — Но я научусь, — сказал Илья. — Ради тебя. Я всему научусь. --- Шейн прилетел в шесть утра. Он не переоделся, не зашел в раздевалку, не взял сумку — просто сел в такси и назвал адрес клиники. Форма все еще была на нем, волосы мокрые после душа, под глазами — синие тени. Илья сидел в кресле у окна, держа на руках спящий сверток. — Она спит, — тихо сказал он. — Не разбуди. Шейн подошел медленно, словно боялся спугнуть. Остановился в полуметре. — Можно? Илья протянул ему девочку. Шейн взял её так, будто она была сделана из хрусталя и ледяной крошки. Замер, прижимая к груди. Смотрел. — У неё твои волосы, — сказал он. — В роддоме сказали, что это временно. Может посветлеть. — Не важно. — И глаза пока темные. Потом могут измениться. — Не важно. Шейн смотрел на неё. Она спала, чуть нахмурив брови, сжимая крошечные кулачки у подбородка. — Она тебя ждала, — сказал Илья. — Врач сказала, она первые три часа вообще не спала. Просто лежала и смотрела на дверь. — Это невозможно. Новорожденные не фокусируют зрение. — Я просто говорю, что видел. Шейн молчал долго. Потом наклонился и поцеловал девочку в лоб — осторожно, едва касаясь. — Привет, — сказал он. — Я твой папа. Тот, который во всем разбирается заранее. Илья усмехнулся. — Тот, который прочитал сто книг по уходу и все равно боится взять на руки. — Я уже взял. — И не уронил. Прогресс. Девочка пошевелилась, сморщила нос и снова засопела. — Нам нужно имя, — сказал Шейн. — Я знаю. — Я думал об этом в самолете. — И? — Анна. Илья поднял бровь. — Анна? — Это библейское имя. Означает «благодать». У него есть варианты на разных языках. Энн, Ханна, Аня. Она сможет выбрать то, что ей подходит. Илья смотрел на него. Потом на девочку. — Анна, — повторил он. — Аня. Она не открыла глаз, но чуть повернула голову — будто прислушивалась. — Ей нравится, — сказал Илья. — Откуда ты знаешь? — Она не заплакала. Шейн кивнул. Осторожно, словно это было самым важным решением в его жизни, сказал: — Анна Ильинична. Илья замер. — Что? — Отчество. Если ты хочешь. — Шейн… — Она будет жить в Канаде, ей не обязательно его использовать. Но я подумал, что это важно. Твоя культура, твой язык. Чтобы у неё была связь. Илья смотрел на него. В глазах блестело, и он злился на себя за это, но ничего не мог поделать. — Ты идиот, — сказал он. — Почему? — Потому что нельзя так просто — брать и давать людям то, о чем они боялись даже просить. Шейн посмотрел на дочку. — Ты не просил, — сказал он. — Я сам решил. --- Анна Ильинична Розанова-Холландер проснулась в три часа ночи и потребовала еду. Шейн вскочил раньше, чем открыл глаза. — Я возьму, — сказал он, уже нашаривая бутылочку в затемненной комнате. — Спи. Илья не спал. Он лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к звукам: шаги Шейна, скрип кресла-качалки, тихое чмоканье. Анна ела жадно, с присвистом, как будто боялась, что еду отнимут. — Перерыв слишком большой, — донеслось из темноты. — Она голодная. — Она ела три часа назад. — Для новорожденного три часа — это вечность. — Шейн. Ей пять дней. Она не умрет от голода за три часа. — Ты не знаешь. Илья вздохнул. Поднялся, накинул халат, подошел к креслу. Шейн сидел, ссутулившись, держа бутылочку под идеальным углом, как учили на курсах. Анна сосала, зажмурившись, и одной рукой цеплялась за его палец. — У неё холодные руки, — сказал Шейн. — У неё всегда холодные руки. Врач сказала, это нормально. — Я куплю ей варежки. — Ей пять дней, Шейн. — Я закажу онлайн. Доставка завтра. Илья не стал спорить. Он опустился на пол рядом с креслом, положил голову на колено Шейна. — Она вырастет самой утепленной девочкой в Торонто, — сказал он. — У неё будут варежки на все сезоны. — Это разумно. — Ты неразумный. Шейн не ответил. Он смотрел, как Анна допивает смесь, как её веки тяжелеют, как бутылочка становится легче. — Я думал, будет страшнее, — сказал он тихо. — А сейчас не страшно? — Сейчас страшно по-другому. Раньше я боялся, что сделаю что-то не так. А теперь я боюсь, что ей будет больно. Илья поднял голову. — Ей будет больно. Это неизбежно. — Я знаю. — Она будет падать. Болеть. Ссориться с друзьями. Думать, что её никто не понимает. Ей будет больно много раз. — Я знаю. — И ты не сможешь это исправить. Шейн посмотрел на него. — Я знаю, — сказал он. — Но я буду рядом. Каждый раз. Илья кивнул. — Этого достаточно. --- В три месяца Анна научилась улыбаться. Первая улыбка досталась Илье, и он потом полдня ходил с таким видом, будто выиграл Олимпиаду. — Она просто скопировала выражение лица, — сказал Шейн. — Это рефлекс. — Это была любовь. — Рефлекс. — Ты просто завидуешь, что она улыбнулась мне, а не тебе. Шейн надел очки и уткнулся в планшет. — Я не завидую. — Ты завидовал, когда она в первый раз взяла меня за палец. — Я не завидовал. Я констатировал факт. — Ты сказал: «Надо было купить кольцо, чтобы она за него держалась». — Это было рациональное наблюдение. Илья засмеялся. Анна на его руках тоже заулыбалась — уже осознанно, широко, беззубо. — Смотри, — сказал Илья. — Она смеется над тобой. — Она не смеется. У неё газы. — У неё газы, которые смеются над твоим занудством. Шейн посмотрел на дочку поверх планшета. — Ты будешь копия отец, — сказал он. — Такая же невыносимая. Анна радостно пустила пузырь. --- В восемь месяцев она поползла. В год — пошла. В полтора — сказала первое слово. Это было «папа». Илья стоял в дверях кухни, держа в одной руке чашку, в другой — телефон, и смотрел, как Анна тянет ручки к Шейну, который только что вернулся с тренировки, еще в форме, уставший, с мокрыми волосами. — Па-па, — сказала Анна. Шейн замер. — Она сказала, — выдохнул он. — Я слышал. — Она сказала «папа». — Я слышал, боже мой. Шейн опустился на корточки, раскинул руки. — Еще раз, — попросил он. — Пожалуйста. Скажи еще раз. — Папа! — Анна топнула ногой, требуя, чтобы её немедленно взяли на руки. Шейн взял. Прижал к груди, уткнулся лицом в её пушистые темные волосы. Илья смотрел на них и думал: вот оно. Вот зачем он уехал из страны, где его ненавидели. Вот зачем терпел боль, одиночество, чужой язык, чужую культуру, чужую жизнь. Вот зачем каждый день выходил на лед и разбивал себя в хлам. Ради этого. Ради того, чтобы стоять на кухне и смотреть, как его муж держит на руках их дочь, а дочь впервые в жизни называет его по имени. — Ты тоже папа, — сказал Шейн, поднимая голову. — Она должна и тебя называть. — Она скажет. — Когда? — Когда будет готова. Не дави. Шейн кивнул. Прижал Анну ближе. — Папа, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Папа-папа-папа. — Да, — сказал Шейн. — Я здесь. --- Она сказала «папа Иля» через две недели. Илья сидел на полу в детской, собирая пирамидку, и вдруг почувствовал, как маленькая ладошка хлопает его по плечу. — Папа Иля, — сказала Анна. — Смотри. Она показывала на кольцо от пирамидки, которое почему-то надела на ногу. Илья повернулся медленно. — Что ты сказала? — Папа Иля, смотри. — Она уже потеряла интерес к словам и полностью сосредоточилась на том, как снять кольцо с лодыжки. — Аня. — М? — Повтори. Она подняла голову, посмотрела на него своими темными глазами — совсем как Шейн, совсем как в тот первый день. — Папа Иля, — сказала она терпеливо, словно объясняла прописную истину. — Ты. Илья моргнул. Раз. Другой. — Да, — сказал он. Голос сел. — Я. Анна кивнула и вернулась к пирамидке. Вечером он рассказывал это Шейну и не мог остановиться. Каждую деталь. Интонацию. Жест. Взгляд. — Она сказала «ты», — повторял Илья. — Не «папа Иля», а «ты». Как будто я всегда был. Как будто не надо объяснять. — Ты всегда был, — сказал Шейн. — С того самого дня, как она открыла глаза и посмотрела на дверь. Илья замолчал. Посмотрел на свои руки. — Я не верил, что это случится, — сказал он тихо. — Что у меня будет семья. Что я буду кому-то нужен не за заслуги, а просто так. — Теперь веришь? Илья поднял голову. — Теперь я боюсь в это поверить. Шейн взял его руку. — Тогда не верь. Просто будь. --- В три года Анна спросила, где она была раньше. — Ты была у тети Эмили в животике, — объяснил Илья. — Она тебя носила, пока ты не выросла. — А потом? — А потом ты родилась. И мы тебя забрали домой. — А почему я не росла у вас в животике? Илья замер. Шейн, который сидел за кухонным столом с ноутбуком, поднял голову. — Потому что у пап не бывает животиков для детей, — сказал он ровно. — Это могут только мамы. — А у меня есть мама? — У тебя есть тетя Эмили. Она помогла нам тебя сделать. — А другая мама? — Нет. Только два папы. Анна обдумала это. — А у других детей есть мамы. — У других детей есть разные родители. У кого-то мама и папа. У кого-то две мамы. У кого-то один папа. У кого-то бабушка. У тебя — два папы. — Это мало? — Это нормально, — сказал Шейн. — Это ровно столько, сколько нужно. Анна посмотрела на него. Потом на Илью. — Ладно, — сказала она. — Тогда я пойду рисовать. Она ушла в детскую, оставив после себя разбросанные фломастеры и тяжелую тишину. — Она спросит еще, — сказал Илья. — Да. — И мы будем отвечать. — Да. — И однажды она поймет, что это не нормально. Что у всех — мама и папа, а у неё — два мужика, которые играют в хоккей. Шейн закрыл ноутбук. — Тогда мы скажем ей, что норма — это не то, что бывает у всех. Норма — это то, что работает. Илья усмехнулся. — Опять твои книжки. — Нет. Это я сам. --- В пять лет Анна попросила щенка. Илья сказал «да» раньше, чем Шейн успел открыть рот. — Мы не готовы к собаке, — сказал Шейн. — У нас гастрольный график, у неё школа, у тебя тренировки, у меня… — У неё будет собака, — сказал Илья. — Посмотри на неё. Она умрет без собаки. Анна стояла посреди кухни с самым трагическим выражением лица, на которое только способны пятилетние дети, и тихо подвывала. — Она не умрет, — сказал Шейн. — Она прекрасно жила пять лет без собаки. — Она страдает. — Она манипулирует. — Она ребенок. У неё нет ресурсов для манипуляции. — У неё твои гены. У неё полно ресурсов. Илья пропустил это мимо ушей. — Мы возьмем маленькую, — сказал он. — Гипоаллергенную. Которую можно оставлять с няней. — Илья. — Шейн, посмотри на неё. Шейн посмотрел. Анна стояла, сцепив руки в замок, и смотрела на него огромными глазами, в которых блестели непролитые слезы. — Папа, — сказала она дрожащим голосом. — Я буду самая счастливая девочка в мире. Шейн вздохнул. — У неё твои глаза, — сказал он Илье. — Ты знаешь. — Знаю. — Ты специально научил её так смотреть. — Нет. Это врожденное. Шейн снял очки, потер переносицу. — Какая порода? Анна взвизгнула и повисла у него на шее. — Спасибибиби! — Мы еще не выбрали собаку. — Спасибо спасибо спасибо! Илья улыбнулся. — Корги, — сказал он. — Я уже нашел заводчика. Шейн посмотрел на него долгим взглядом. — Ты все спланировал. — Я просто люблю нашу дочь. — Ты невыносим. — Это тоже врожденное. --- Корги назвали Блин. Потому что он был рыжий, круглый и всё время пытался улечься на сковородку, которую Илья забыл на плите. — Он умрет, — сказал Шейн в ужасе. — Он зажарится. — Он не зажарится, сковородка холодная. — Он идиот. — Он щенок. Щенки все идиоты. — Наш ребенок выбрал идиота. — Наш ребенок выбрала любовь всей своей жизни. Не оскорбляй его. Анна сидела на полу, тиская Блина, который пытался откусить ей прядь волос. — Маленький, — ворковала она. — Рыжик. Блиночек. — Видишь, — сказал Илья. — Полная идиллия. Шейн смотрел на дочь, на собаку, на Илью, который стоял в проходе с чашкой кофе и совершенно беззащитной улыбкой. — Да, — сказал он. — Вижу. --- В семь лет Анна пришла из школы и спросила, почему у неё нет мамы. Не так, как в три года. Не любопытно. Не нейтрально. Тяжело. Илья варил борщ — он научился у бабушки по скайпу, созванивался с ней раз в неделю, записывал рецепты в толстую тетрадь. Анна стояла в дверях кухни, сжимая лямку рюкзака. — Сегодня на уроке рисовали семью, — сказала она. — Все рисовали маму и папу. А я нарисовала тебя и папу Шейна. Илья выключил плиту. — Это хороший рисунок? — Нормальный. Но Миша спросил, где моя мама. Я сказала, что у меня два папы. А он сказал, что так не бывает. — Бывает. — Я знаю. Но он сказал, что это неправильно. Илья вытер руки полотенцем. Слишком тщательно. Слишком долго. — Иди сюда, — сказал он. Анна подошла. Остановилась в шаге, не поднимая глаз. — Ты злишься? — спросила она. — Нет. — А почему у тебя лицо такое? — Потому что я не злюсь на тебя. Я злюсь на мальчика, который сказал глупость. — Он не хотел обидеть. — Я знаю. Но он все равно сказал глупость. Анна помолчала. — А у меня правда нет мамы? — спросила она. — Совсем-совсем? Илья присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — У тебя есть тетя Эмили. Она тебя родила. — Но она не мама. — Нет. — А почему она не захотела быть мамой? — Она хотела. Просто она — мама для других детей. А для тебя она сделала самое важное: помогла тебе появиться на свет. Анна кусала губу. — А у меня есть где-то биологическая мама? — Есть. Женщина, которая поделилась своей клеточкой. Мы ее не знаем. Она живет в другом городе, и у неё своя семья. — Она меня не хочет? Илья взял её руки в свои. — Она хотела, чтобы у тебя была семья. Поэтому она помогла нам. Это был её подарок тебе. — Подарок? — Да. Самый большой, какой можно сделать. Анна смотрела на него долго. Потом спросила: — А ты не жалеешь, что у меня нет мамы? Илья почувствовал, как у него сжимается горло. — Нет, — сказал он. — Я жалею, что у тебя спрашивают такие вопросы. Что ты вообще должна об этом думать. Но я не жалею, что ты — наша дочь. — Потому что если бы у тебя была мама, тебя бы не было у нас. Ты была бы у кого-то другого. А я не хочу, чтобы ты была у кого-то другого. Я хочу, чтобы ты была у нас. Анна молчала долго. Потом шагнула вперед и уткнулась лбом ему в плечо. — Ты пахнешь луком, — сказала она. — Я варю борщ. — Борщ — это по-русски? — Да. — А почему ты варишь русский борщ, если мы живем в Канаде? — Потому что я русский. — А я? — Ты канадка. Которая умеет варить русский борщ, если захочет. — Научишь? — Научу. Она постояла еще немного. Потом отлипла и посмотрела на плиту. — Борщ пригорел. — Черт. Илья бросился к плите. Анна хихикнула. Вечером они ели слегка подгоревший борщ, и Анна сказала, что это самый вкусный суп в мире. Шейн посмотрел на Илью поверх её головы. Илья чуть заметно покачал головой: потом. Потом они поговорят. Потом он расскажет, как у него внутри все переворачивается каждый раз, когда Анна задает эти вопросы. Потом он признается, что боится: вдруг однажды она решит, что двух пап недостаточно. Но сейчас — борщ, дочка, корги под столом, выпрашивающий кость. Сейчас — достаточно. --- В девять лет Анна попросила хоккейную форму. — Нет, — сказал Шейн. — Почему? — Анна смотрела на него с тем самым выражением, которое делало её неотличимой от Ильи в моменты крайнего упрямства. — Потому что я знаю, что такое хоккей. Это больно. Это травмы. Это конкуренция, которая убивает удовольствие от игры. — Но вы же играете. — Мы — профессионалы. — Я тоже хочу быть профессионалом. — Ты хочешь быть ветеринаром. — Можно быть ветеринаром и играть в хоккей. — Нельзя быть ветеринаром и играть в хоккей на профессиональном уровне. — А на непрофессиональном? Шейн открыл рот. Закрыл. Илья, наблюдавший за этой сценой с дивана, тихо наслаждался. — Папа Шейн, — сказала Анна терпеливо. — Ты сам сказал, что хоккей — это лучший спорт в мире. Что он учит дисциплине, командной работе и терпеть боль. — Я не говорил про боль. — Ты говорил. Когда у тебя спросили, почему ты не бросил после сотрясения. Шейн замолчал. — Я запишу её в секцию, — сказал Илья, поднимаясь с дивана. — Завтра же. — Ты не помогаешь. — Я помогаю. Я помогаю нашему ребенку заниматься тем, чем она хочет. — Она хочет, потому что мы этим занимаемся. Это не осознанный выбор. — Шейн. — Илья подошел ближе. — Ты тоже начал, потому что твой отец возил тебя на каток. Ты сделал это осознанным выбором потом, когда вырос. Дай ей шанс. Шейн смотрел на Анну. Она стояла, сжав губы, и ждала. — Ты будешь носить защиту, — сказал он. — Да! — Всю. Шлем, щиток на лицо, наколенники, налокотники, ракушку. — Я девочка, мне не нужна ракушка. — Ракушка нужна всем, — отрезал Шейн. — И ты не выйдешь на лед, пока я не проверю, что все застегнуто. — Хорошо! — И если тебе не понравится — ты скажешь. — Скажу. — И не будешь терпеть боль. — Не буду. Шейн выдохнул. — Ладно. Анна взвизгнула и бросилась ему на шею. — Ты лучший! Ты самый лучший папа на свете! — Я знаю, — сказал Шейн, но обнял её в ответ. Илья смотрел на них и думал, что никогда не устанет от этого зрелища. --- Её первая тренировка была в субботу утром. Шейн приехал за час, проверил лед, переговорил с тренером, убедился, что в аптечке есть все необходимое. Илья сидел на трибуне с Блином на поводке и снимал всё на телефон. — Хватит, — сказал Шейн, садясь рядом. — Никогда. — Она просто учится кататься. — Она учится кататься. Мой ребенок. Наша дочь. В хоккейной форме. — Илья. — Я отправлю это маме. Шейн замер. — Ты… переписываешься с мамой? Илья не ответил. Смотрел на лед, где Анна, держась за бортик, делала первые неуверенные шаги на коньках. — Она написала первой, — сказал он наконец. — Год назад. Извинилась. — За что? — За всё. Сказала, что была глупая. Что боялась. Что папа до сих пор не разговаривает, но она… хочет знать, как я. Шейн молчал. — Я не простил, — сказал Илья. — Ещё нет. Может, никогда не прощу. Но я подумал… у неё есть право знать внучку. — Ты хочешь, чтобы Анна познакомилась с бабушкой? — Не знаю. Может быть, когда-нибудь. Когда она вырастет. Когда поймет. — А сейчас? — Сейчас я просто посылаю ей фотографии. Чтобы она знала: у меня всё хорошо. У меня семья. У меня дочь. И я справился. Шейн взял его руку. — Ты справился, — сказал он. — Мы справились. Илья кивнул. На льду Анна оторвалась от бортика, сделала три неуверенных шага и упала. Илья вскочил. — Сиди, — сказал Шейн. — Она сама. Анна поднялась. Посмотрела на трибуны — нашла их глазами — и помахала рукой. — Я в порядке! — крикнула она. — Видишь, — сказал Шейн. — Она справится. Илья сел обратно. Блин тявкнул. Анна снова упала. Илья зажмурился. — Это будет долгий сезон, — сказал Шейн. — Заткнись. — Я просто констатирую факт. — Заткнись и обними меня. Шейн обнял. На льду их дочь училась вставать. На трибуне её отец учился не бежать каждый раз, когда она падает. Прогресс. --- Анне было одиннадцать, когда Илья впервые сказал ей по-русски: «Я тебя люблю». Она посмотрела на него, склонив голову. — Что значит «тибя лублу»? — Это значит, что ты — самое важное, что у меня есть. — А почему ты не говоришь это по-английски? — Потому что по-русски это звучит… правильнее. Анна подумала. — Тогда научи меня тоже. — Чему? — Говорить по-русски. Чтобы я могла тебе отвечать. Илья смотрел на неё долго. — Хорошо, — сказал он. — Начнем прямо сейчас. --- В тринадцать Анна привела домой парня. Шейн сидел за кухонным столом с таким лицом, будто готовился к допросу военнопленного. — Тебя как зовут? — спросил он. — Итан. — Сколько тебе лет? — Четырнадцать. — Чем занимаются твои родители? — Мама — архитектор. Папа — стоматолог. — Ты играешь в хоккей? — Нет, сэр. — Почему? — Шейн, — сказал Илья из коридора. — Оставь ребенка в покое. — Я просто знакомлюсь. — Ты проводишь собеседование на должность космонавта. — Это важный этап. Итан нервно сглотнул. Анна закатила глаза. — Пап, пожалуйста. — Я ничего не делаю. — Ты смотришь на него как на шпиона. — Я просто смотрю. — Ты смотрел добрее, когда Блин погрыз твой ботинок. — Блин — собака. Он не знал, что делает. А этот… — Шейн, — сказал Илья. — Иди помоги мне с ужином. — Я не умею помогать с ужином. — Тогда просто постой на кухне и помолчи. Шейн вышел с видом мученика. Илья сел напротив Итана. — Слушай сюда, — сказал он тихо, по-русски. — Я не знаю, какой ты мальчик. Может, хороший. Может, нет. Но моя дочь — самое дорогое, что у меня есть. Если ты её обидишь, я найду способ сделать твою жизнь очень неприятной. Ты меня понял? Итан смотрел на него с ужасом. — Я… я не говорю по-русски, сэр. — Это не важно. Главное, что я говорю. Он улыбнулся. Очень дружелюбно. Итан кивнул. — Аня, — позвал Илья. — Ужин готов. Анна вошла в кухню, подозрительно оглядывая обоих отцов. — Вы его не убили? — Мы просто разговаривали, — сказал Шейн. — О чем? — О хоккее. — Папа Шейн. У нас во дворе нет хоккейной коробки. — О хоккее в целом. Анна посмотрела на Илью. — А ты? — Я спрашивал, как его бабушка. — У него бабушка живет во Флориде. — Очень интересно. Анна вздохнула. — Вы невыносимы. — Мы тебя любим, — сказал Илья. — Это не оправдание. — Это единственное оправдание. Она покачала головой, но, проходя мимо, чмокнула Илью в макушку, а Шейну сжала плечо. Итан смотрел на это всё с легким недоумением. — У вас… интересная семья, — сказал он. — Да, — ответил Шейн. — Нам повезло. --- В пятнадцать Анна сказала, что хочет поступать в медицинский. — Ветеринарный? — уточнил Шейн. — Нет. Человеческий. Илья уронил вилку. — Ты хочешь быть врачом? — Да. — Но ты всегда хотела лечить животных. — Я передумала. — Когда? — Когда папа Шейн пропустил игру из-за сотрясения. Я сидела в больнице и смотрела, как врачи его штопают. И думала: я хочу так же. Я хочу помогать людям, которые ломают себя ради спорта. Шейн смотрел на неё. — Это опасно, — сказал он. — Я знаю. — Это тяжело. Учиться десять лет. — Я знаю. — Ты будешь видеть смерть. — Я знаю. — И всё равно хочешь? — Да. Шейн помолчал. — Ладно, — сказал он. — Тогда тебе нужна будет хорошая подготовка по химии. — Я уже записалась на курсы. — И по биологии. — Тоже. — И по физике. — Папа Шейн. Я всё уже нашла. Шейн кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я оплачу. Анна улыбнулась. — Спасибо. — Не за что. Ты будешь отличным врачом. — Я знаю. Илья смотрел на них и чувствовал, как у него внутри разливается что-то теплое и тягучее, похожее на тот самый подгоревший борщ. — А ты что молчишь? — спросила Анна. — Я думаю, — сказал Илья. — Как так вышло, что моя дочь выросла такой правильной. — Это гены, — сказал Шейн. — Чьи? — Мои. — Твои гены — это тревожность и синдром отличника. — Это идеальные гены для врача. Анна засмеялась. — Вы оба ужасные. — Но ты нас любишь, — сказал Илья. — Это единственное оправдание, — ответила Анна его же словами. --- В восемнадцать она уехала учиться в Монреаль. Шейн собирал её сумку неделю. Проверял по списку, перекладывал вещи, добавлял теплые носки, убирал теплые носки, потому что «в Монреале холодно, но в общежитии топят так, что можно задохнуться», потом снова добавлял. — Она не на Северный полюс едет, — сказал Илья. — Там есть магазины. — Я знаю. — Тогда зачем ты кладешь ей третью аптечку? — В первой — лекарства от простуды. Во второй — от аллергии. В третьей — антисептики и бинты. — Она будет жить в двадцать первом веке. — Микротравмы случаются в любом веке. Илья вздохнул. Подошел, забрал у Шейна третью аптечку. — Хватит. — Илья. — Хватит. Ты делаешь только хуже. Она видит, что ты паникуешь, и ей тоже становится страшно. Шейн замер. — Я не паникую. — Ты паникуешь уже три дня. — Я просто… хочу, чтобы у неё было всё. — У неё всё есть. У неё есть мы. Шейн снял очки, потер переносицу. — Она так далеко, — сказал он тихо. — Шесть часов на машине. — Это далеко. — Мы будем звонить каждый день. — Это не то же самое. — Знаю. Илья обнял его. Просто подошел и обнял, как делал всегда, когда слов было недостаточно. — Она вернется, — сказал он. — На каникулы. На лето. На праздники. Она всегда будет возвращаться. — Откуда ты знаешь? — Потому что это её дом. Потому что мы — её дом. Куда бы она ни уехала, она будет знать, где её место. Шейн уткнулся лицом в его плечо. — Я не хотел быть таким отцом, — глухо сказал он. — Который не отпускает. — Ты не не отпускаешь. Ты переживаешь. Это нормально. — Мой отец не переживал. — Твой отец переживал. Просто он не показывал. Или ты не видел. Шейн молчал. — Ты хороший отец, — сказал Илья. — Лучший из всех, кого я знаю. Ты дал ей то, чего у меня никогда не было. Ты дал ей уверенность, что мир не рухнет. Теперь она может идти дальше. Шейн поднял голову. — А ты? — спросил он. — Что дал ей ты? Илья улыбнулся. — Я дал ей знание, что даже если мир рухнет — есть кто-то, кто поймет. --- Они уехали в Монреаль всей семьей. Шейн вел машину. Илья сидел рядом с картой, хотя навигатор давно проложил маршрут. Анна на заднем сиденье играла с Блином, который уже плохо видел и почти не слышал, но всё равно вилял хвостом, когда она чесала его за ухом. — Остановка через час, — сказал Шейн. — Перекусить. — Я не голодна, — сказала Анна. — Ты всегда голодна. — Я волнуюсь. — Еда помогает при волнении. — Папа Шейн. — Что? — Я правда справлюсь. Шейн посмотрел на неё в зеркало заднего вида. — Я знаю, — сказал он. — Я просто… привыкаю. — Ты привыкнешь. — Да. — И папа Иля привыкнет. — Я уже привык, — сказал Илья, не оборачиваясь. — Я отпустил тебя в тот день, когда ты впервые пошла сама. — Мне был год. — И ты упала четырнадцать раз, прежде чем дошла до дивана. — Ты считал? — Я всё считал. Анна помолчала. — Вы будете скучать по мне? — спросила она тихо. — Да, — сказали они одновременно. — Я тоже буду скучать. — Это нормально, — сказал Илья. — Скучать — значит, есть по кому. --- Общагу она нашла сама. Шейн только проверил замки и убедился, что окна закрываются герметично. — Здесь холодно, — сказал он. — Папа Шейн. Октябрь. В Монреале всегда холодно в октябре. — Ты купила обогреватель? — В комнате центральное отопление. — Оно не всегда работает хорошо. — Я куплю обогреватель. — Обещаешь? — Обещаю. Она стояла в дверях своей новой комнаты — голые стены, старая мебель, огромное окно во двор, — и смотрела на них. — Ну, — сказала она. — Вроде всё. Илья кивнул. — Да. Всё. Пауза. — Мы можем еще немного постоять, — сказал Шейн. — Да, конечно. Они стояли. — Я напишу, как доеду, — сказала Анна. — Хорошо. — И буду звонить по воскресеньям. — Хорошо. — И на День благодарения приеду. — Хорошо. — Папа Шейн. — М? — Ты плачешь? — Нет. У меня аллергия. — На что? — На отъезд детей. Анна шагнула вперед и обняла его. Крепко, как в детстве, когда падала и разбивала коленки. — Я тебя люблю, — сказала она. — Я тебя тоже. Потом она обняла Илью. — Береги себя, — сказал он. — И помни: ты всегда можешь вернуться. — Я помню. — И русский не забывай. — Не забуду. — И если кто-то тебя обидит… — Папа Иля. Я знаю. Ты найдешь способ сделать его жизнь неприятной. — Очень неприятной. — Я помню. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. — Ладно, — сказала она. — Идите уже. — Да. — Правда идите, а то я сейчас тоже разревусь. — Хорошо. Шейн кивнул. Развернулся. Пошел к лифту. Илья задержался на секунду. — Аня. — М? — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Она улыбнулась. — Я знаю, пап. Ты говорил. Тысячу раз. — Я буду говорить ещё тысячу. — Я знаю. Он кивнул и пошел догонять Шейна. --- В машине они долго молчали. Шейн сидел, сжимая руль, и смотрел прямо перед собой. Илья смотрел в окно на серое октябрьское небо. — Она выросла, — сказал Шейн. — Да. — Когда это случилось? — Не знаю. В какой-то момент мы перестали учить её, а она начала учить нас. Шейн помолчал. — Чему она нас научила? Илья повернулся. — Что можно начинать сначала, — сказал он. — Сколько угодно раз. Что не обязательно повторять ошибки своих родителей. Что семья — это не кровь. Семья — это выбор. Шейн кивнул. — Она выбрала нас, — сказал он. — Хотя могла бы выбрать кого-то другого. — Да. — Почему? Илья улыбнулся. — Потому что мы научили её, что норма — это не то, что бывает у всех. Норма — это то, что работает. Шейн почти улыбнулся. — Я говорил это? — Ты говорил. Пятнадцать лет назад. Она запомнила. — Я не помню. — Я помню. Я всё помню. Шейн завел двигатель. — Поехали домой, — сказал он. — Да. Они выехали со студенческой парковки. Город оставался за спиной, серый и чужой. Впереди была трасса, шесть часов дороги, пустой дом и старый корги, который всё равно будет ждать у двери. — Знаешь, — сказал Илья. — Я думал, будет больнее. — Будет, — ответил Шейн. — Когда приедем домой. Когда увидим её комнату. Когда поймем, что она не придет к ужину. — Ты всегда умеешь утешить. — Я просто констатирую факты. — Ты невыносим. — Я знаю. Они ехали молча. За окном мелькали клены, уже почти голые, готовые к зиме. — Шейн. — М? — Мы справились. Шейн посмотрел на него. Коротко, на секунду отрывая взгляд от дороги. — Да, — сказал он. — Мы справились. --- Дома их встретил Блин. Старый, седой, почти слепой, но всё ещё виляющий хвостом. Илья опустился на корточки, почесал его за ухом. — Ну что, старик, — сказал он. — Остались только мы с тобой и этот зануда. Блин лизнул его руку. Шейн прошел в гостиную, остановился у окна. — Илья. — М? — Я хочу ещё одного. Илья замер. — Ребенка? — Да. Илья поднялся с колен. — Шейн. Нам почти пятьдесят. — Я знаю. — У нас карьера. У нас график. У нас дочь в университете. — Я знаю. — И ты хочешь начать сначала? Шейн повернулся. — Я хочу, чтобы у Анны была сестра. Или брат. Я хочу, чтобы она не была одна, когда нас не станет. Илья смотрел на него. — Ты всё уже решил, — сказал он. — Нет. Я просто… подумал. Мы можем не торопиться. Мы можем взять паузу. Но я хочу, чтобы эта возможность была. — Ты боишься, что пожалеешь. — Да. — Или что я пожалею. — И это тоже. Илья подошел ближе. — Я никогда не пожалею, — сказал он. — Ни об одной минуте. Ни об одной бессонном ночи. Ни об одном подгоревшем борще. Это была лучшая часть моей жизни. — Тогда почему ты не хочешь повторить? — Потому что я боюсь, что во второй раз мне повезет меньше. Шейн взял его руки. — Не повезет, — сказал он. — Мы будем делать всё то же самое. Волноваться. Паниковать. Покупать варежки летом. Учиться заново. — Это звучит ужасно. — Да. Илья усмехнулся. — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. --- Они позвонили Анне через три дня. — У вас что, совсем мозгов нет? — спросила она. — Вам сколько лет? — Это биологически нерелевантно, — сказал Шейн. — Современная медицина позволяет… — Папа Шейн. Замолчи. Он замолчал. — Вы уверены? — спросила Анна тише. — Да, — сказал Илья. — Вы справитесь? — Мы уже справлялись. Один раз. — Это был я, — вставил Шейн. — Илья просто стоял рядом. — Я больше, чем стоял. — Ты паниковал. — Я волновался. Это разные вещи. Анна вздохнула. — Ладно, — сказала она. — Но я не буду менять подгузники. — Мы не просим. — И с собакой гулять — тоже не буду. — Мы справимся. — И если это будет мальчик, а он захочет играть в хоккей — вы его не замучаете тренировками. — Мы постараемся. Анна помолчала. — Я рада, — сказала она наконец. — За вас. За него. За нас. — Спасибо, — сказал Шейн. — Только назовите его не Антон. Я ненавижу имя Антон. — Почему? — Потому что в моей группе был Антон, и он подкладывал кнопки на стул. — Мы не назовем его Антон, — пообещал Илья. — И не Илья-младший. Это слишком пафосно. — Хорошо. — И не Шейн. — Почему? — Потому что ты уже есть. Один Шейн Холландер на семью — достаточно. Шейн посмотрел на трубку. — Ты очень похожа на Илью, — сказал он. — Я знаю. Это комплимент. — Это констатация факта. — Папа Шейн. — М? — Я вас люблю. Обоих. — Мы тебя тоже, — сказали они одновременно. Анна повесила трубку. Илья посмотрел на Шейна. — Знаешь, — сказал он. — Кажется, у нас всё-таки получилось. — Да, — ответил Шейн. — Кажется, да. --- Эмили согласилась быть суррогатной матерью во второй раз. — Вы с ума сошли, — сказала она, но улыбалась. — Вам почти пятьдесят, у вас дочь-студентка, вы на пике карьеры. — Мы знаем, — сказал Шейн. — И вы всё равно хотите? — Да. Она посмотрела на них долгим взглядом. — Ладно, — сказала она. — Я старая для этого. Но ради вас — сделаю. — Спасибо, — сказал Илья. — Не за что. Просто… будьте счастливы, ладно? Вы заслужили. Они обещали. --- Ребенок должен был родиться в апреле. Мальчик. Шейн уже составил список имен, отсеял Антона, отсеял Илью-младшего, отсеял Шейна-второго. Осталось три варианта. — Дэвид, — сказал он. — В честь моего отца. — Хорошо, — сказал Илья. — Марк. — Тоже хорошо. — Или Михаил. Илья поднял голову. — Михаил? — Это русское имя. Означает «кто как Бог». И у него есть вариант Майкл, если он захочет. Илья смотрел на него. — Ты предлагаешь назвать нашего сына в честь моего отца? — Нет. Я предлагаю назвать его именем, которое носил твой отец. Это разные вещи. — Чем они отличаются? — Тем, что он не будет твоим отцом. Он будет самим собой. Просто у него будет имя, которое напоминает тебе, откуда ты пришел. Илья молчал долго. — Михаил, — сказал он наконец. — Миша. — Тебе нравится? — Да. — Тогда Миша. — А второе имя? Шейн помолчал. — Александр, — сказал он. — В честь твоего деда. Ты говорил, он был хорошим человеком. Илья закрыл глаза. — Ты помнишь. — Я помню всё, что ты мне рассказывал. — Я не рассказывал про деда. Один раз. Пять лет назад. — Я запомнил. Илья открыл глаза. — Михаил Александрович, — сказал он. — Звучит как имя писателя. — Или революционера. — Или хоккеиста. — Или просто хорошего человека. Илья кивнул. — Да, — сказал он. — Просто хорошего человека. --- Миша родился четвертого апреля. Шейн был на тренировке, когда позвонила Эмили. Он вылетел из раздевалки, не переодеваясь, не объясняя, не забирая сумку. Илья уже был в клинике. — Он маленький, — сказал Илья, когда Шейн ворвался в палату. — Еще меньше, чем Аня. Шейн подошел к кроватке. Миша лежал, завернутый в голубое одеяло, и спал. Крошечный, красный, с темной прядкой на затылке. — У него твои волосы, — сказал Шейн. — У Анны тоже были. — Теперь снова. — Это гены. Они сильные. Шейн протянул руку, коснулся крошечной ладошки. Миша сжал его палец во сне. — Здравствуй, — сказал Шейн. — Я твой папа. Илья смотрел на них и думал, что никогда не устанет от этого зрелища. Никогда. --- Анна приехала через два дня. Она стояла в дверях палаты, сжимая в руках пакет с подарками, и смотрела на брата. — Он похож на сморщенный гриб, — сказала она. — Аня, — сказал Илья. — Что? Правда похож. У меня сохранились фотографии, я в его возрасте была красивее. — Ты была такая же. — Я была прекрасна. — Ты была сморщенным грибом. Анна фыркнула. Подошла к кроватке, наклонилась. — Привет, — сказала она тихо. — Я твоя сестра. Та, которая будет учить тебя плохому. Миша не открывал глаз. — Он не реагирует, — сказала Анна. — Он спит, — сказал Шейн. — Скучный. — Он новорожденный. — Все равно скучный. Она ещё немного постояла. Потом протянула руку и осторожно, двумя пальцами, погладила брата по голове. — Ладно, — сказала она. — Может, ты вырастешь и станешь интересным. Миша пошевелился, сморщил нос и снова засопел. — Он тебя узнал, — сказал Илья. — Откуда ты знаешь? — Он не заплакал. Анна улыбнулась. — Всё как тогда, — сказала она. — Ты тоже так говорил. Про меня. — Я помню. — Ты всё помнишь. — Да. Она посмотрела на него. Потом на Шейна. Потом снова на брата. — У нас теперь целая команда, — сказала она. — Да, — ответил Шейн. — четыре человека. — И корги. — И корги. — Это нормально? Шейн посмотрел на Илью. Илья посмотрел на Анну. Анна посмотрела на Мишу. — Норма, — сказал Шейн, — это не то, что бывает у всех. Норма — это то, что работает. Анна кивнула. — Тогда у нас всё нормально. — Да, — сказал Илья. — У нас всё хорошо. --- Миша проснулся в три часа ночи. Шейн вскочил раньше, чем открыл глаза. — Я возьму, — сказал он, уже нашаривая бутылочку. — Спи. Илья не спал. Он лежал и слушал, как Шейн ходит по комнате, тихо разговаривая с сыном. — Ты не должен кричать по ночам, — говорил Шейн. — Это нарушает циркадные ритмы. Твои и наши. Миша чмокал, требуя еды. — Хорошо, я понимаю, ты голоден. Но можно выражать это менее экспрессивно. — Он ребенок, — сказал Илья в темноту. — Он не умеет выражать иначе. — Я знаю. Я просто… проговариваю. — Ты нервничаешь. — Да. — Снова? — Снова. — Пройдет. — Когда? — Когда он вырастет. Или когда мы привыкнем. Или никогда. Шейн вздохнул. — Ты не утешитель, — сказал он. — Я честный. — Это хуже. — Знаю. Шейн замолчал. Миша наконец нашел бутылочку и жадно присосался. — Я помню, — сказал Шейн тихо. — Как это было с Аней. Я тоже боялся. Думал, что не справлюсь. Что сделаю что-то не так. — И что? — Я ошибался. Много раз. Я неправильно держал бутылочку. Неправильно пеленал. Неправильно выбирал смесь. — И? — И она выросла. Несмотря на меня. — Благодаря тебе. Шейн не ответил. — Ты хороший отец, — сказал Илья. — Я уже говорил. И скажу еще тысячу раз. — Ты говоришь это слишком часто. — Потому что ты забываешь. Шейн посмотрел на Мишу. На его закрытые глаза, на пальчики, вцепившиеся в одеяло. — Я не забываю, — сказал он. — Я просто не верю. — Поверишь. — Когда? — Когда он скажет тебе «папа». Когда пойдет. Когда упадет и встанет сам. Когда принесет из школы рисунок, на котором будет два папы и корги. Когда вырастет и уедет, и ты будешь сидеть в пустом доме и вспоминать, как держал его вот так, ночью. Шейн молчал. — Тогда ты поверишь, — сказал Илья. --- Мише было три года, когда он впервые спросил про дедушку. — У меня есть дедушка? — спросил он, сидя на полу и пытаясь надеть носок на Блина. — Есть, — сказал Илья. — Папа Шейна — дедушка Дэвид. Он живет в Ванкувере. — А у тебя? Илья замер. — У меня тоже есть, — сказал он. — Он живет в России. — А почему он не приезжает? — Потому что… он старый. Ему тяжело путешествовать. — А мы можем поехать к нему? Илья посмотрел на Шейна. — Когда-нибудь, — сказал Шейн. — Когда ты вырастешь. — А он хороший? Илья молчал долго. — Он мой отец, — сказал он наконец. — И он дал мне жизнь. Этого достаточно. Миша обдумал это. — А ты на него похож? — Нет. Я похож на маму. И на дедушку Александра. — А кто такой дедушка Александр? — Папа моей мамы. Он был хорошим человеком. — Он умер? — Да. Когда я был маленьким. — Ты скучаешь? — Да. До сих пор. Миша кивнул. Снял носок с Блина, натянул на руку. — Я тоже буду скучать по тебе, когда ты умрешь, — сказал он буднично. — Миша, — сказал Шейн. — Нельзя так говорить. — Почему? Это правда. — Потому что… это грустно. — Но это правда. — Правда бывает разная. Некоторые правды не нужно произносить вслух. Миша подумал. — Ладно, — сказал он. — Тогда я буду скучать молча. Илья смотрел на него и чувствовал, как у него внутри разливается что-то теплое и горькое одновременно. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросил Миша. — За то, что ты есть. Миша кивнул, приняв это как должное. — Я пойду рисовать, — сказал он. — Нарисую дедушку, которого никогда не видел. — Хорошо. — Как он выглядит? Илья закрыл глаза. — У него были седые волосы. И голубые глаза. И он всегда носил свитер с оленями, даже летом. — Странно. — Да. Он был странный. — Как я? — Как ты. Миша улыбнулся и убежал в детскую. Шейн подошел к Илье, положил руку на плечо. — Ты справился, — сказал он. — Да. — Ты говоришь о нем. Это уже много. — Я не знаю, простил ли я его. — Ты не обязан. — Я знаю. Но Миша спросил. И я не хотел врать. — Ты не соврал. Ты сказал правду: он дал тебе жизнь. — Этого мало. — Этого достаточно. Для начала. Илья кивнул. — Знаешь, — сказал он. — Когда Миша спросил, хороший ли он, я хотел сказать «нет». Я хотел сказать, что он был жестоким и холодным, и я ненавидел его много лет. — Почему не сказал? — Потому что Миша — ребенок. И потому что я не хочу, чтобы он знал, что отец может быть таким. — Он узнает. Когда вырастет. — Тогда я расскажу ему правду. Всю. Но сейчас… сейчас пусть думает, что у него был дедушка в свитере с оленями. — Это тоже правда, — сказал Шейн. — Просто не вся. — Да. Илья посмотрел в сторону детской, откуда доносилось сосредоточенное сопение. — Он вырастет и узнает, — сказал он. — Что мир несправедлив. Что родители ошибаются. Что любовь не всегда спасает. — Но он будет знать и другое. — Что? — Что его отец разорвал этот круг. Что он стал другим. Илья долго молчал. — Да, — сказал он наконец. — Это он будет знать точно. --- В пять лет Миша попросил клюшку. Не хоккейную форму, как Анна. Не тренировки и секции. Просто клюшку. — Зачем? — спросил Шейн. — Гонять шайбу во дворе. — С кем? — С тобой. Шейн посмотрел на него. — Ты хочешь играть в хоккей? — Не знаю. Я никогда не пробовал. — Тогда почему клюшка? — Потому что у тебя и папы Ильи есть. И у Анны есть. А у меня нет. Шейн купил клюшку на следующий день. Не детскую, пластиковую, а настоящую, деревянную, чуть укороченную под рост. — Это моя? — спросил Миша, глядя на нее круглыми глазами. — Твоя. — Настоящая? — Настоящая. — Как у тебя? — Как у меня. Миша взял клюшку. Взял неправильно, перехватив посередине, как палку. — Надо держать за рукоятку, — сказал Шейн. — И лезвием вниз. — Я знаю. — Тогда почему ты держишь неправильно? — Я держу, как хочу. Шейн посмотрел на Илью. — У него твой характер, — сказал он. — Знаю. Это моя расплата за все грехи. Миша уже бежал во двор, волоча клюшку по асфальту. — Не тащи! — крикнул Шейн. — Испортишь лезвие! — Я осторожно! — Ты не осторожно, ты… — Шейн, — сказал Илья. — Это клюшка. Он ребенок. Она переживет. — Она стоит двести долларов. — Она стоит того, чтобы он был счастлив. Шейн замолчал. Миша во дворе пытался поддеть клюшкой засохший лист. — Видишь, — сказал Илья. — Счастлив. — Он убивает инвентарь. — Он учится. Шейн вздохнул и вышел во двор. — Дай сюда, — сказал он. — Я покажу. Миша протянул клюшку. Шейн опустился на корточки, показал хват, постановку рук, угол наклона. — Вот так, — сказал он. — Попробуй. Миша попробовал. — Не получается, — сказал он. — Получится. Нужно время. — Сколько? — Сколько потребуется. Миша снова попробовал. Клюшка выскользнула, стукнула его по ноге. — Больно, — сказал он. — Терпи. — Зачем? — Потому что без этого не научишься. Миша подумал. — А если я не хочу учиться? — Тогда не учись. — Но ты же учился. — Я хотел. — А если я не хочу хотеть? Шейн посмотрел на него. На его упрямо сжатые губы, на сведенные брови, на клюшку, которую он держал неправильно и не собирался перехватывать. — Тогда не надо, — сказал Шейн. — Клюшка никуда не денется. Ты можешь просто… держать её. Играть с ней, как хочешь. Не обязательно становиться хоккеистом. — Правда? — Правда. Миша кивнул. Снова подцепил клюшкой лист, подбросил в воздух. — Смотри, — сказал он. — Он летит. — Вижу. — Как птица. — Да. — Я хочу научиться летать. — Люди не летают. — А если очень захотеть? Шейн помолчал. — Тогда, наверное, можно. — Как? — Не знаю. Я никогда не хотел достаточно сильно. Миша посмотрел на него. Внимательно, как умеют только дети. — А чего ты хотел? — спросил он. — Выигрывать, — сказал Шейн. — Быть лучшим. Доказать, что я чего-то стою. — И доказал? — Не знаю. Наверное. — А сейчас чего хочешь? Шейн посмотрел на дом, где в окне кухни стоял Илья с чашкой кофе. — Чтобы вы были счастливы, — сказал он. — Ты. Анна. Илья. — Мы счастливы, — сказал Миша. — Разве ты не видишь? Шейн смотрел на него. На клюшку в маленьких руках. На лист, который кружился в воздухе. На вечернее солнце, золотящее траву. — Вижу, — сказал он. — Теперь вижу. --- В семь лет Миша написал письмо дедушке в Россию. Илья помогал ему переводить. — Дорогой дедушка, — диктовал Миша. — Меня зовут Миша. Мне семь лет. Я живу в Канаде с папой Шейном и папой Ильей. У меня есть сестра Аня и собака Блин. Блин старый и почти ничего не слышит, но я его все равно люблю. — Дальше, — сказал Илья. — Папа Илья говорит, что ты носишь свитер с оленями. Я тоже хочу такой. Ты можешь мне его прислать? Я буду носить и вспоминать тебя. Илья перестал писать. — Что? — спросил Миша. — Ничего. — Ты плачешь? — Нет. — Плачешь. Я вижу. — У меня аллергия. — На что? — На письма. Миша посмотрел на него с сомнением. — Ладно, — сказал он. — Дальше. Я учусь во втором классе. У меня есть друзья. Иногда меня дразнят, потому что у меня два папы. Но я не обижаюсь. Потому что папа Шейн сказал, что норма — это не то, что бывает у всех, а то, что работает. А у нас работает. — Дальше. — Я играю в хоккей. Не очень хорошо, но папа Шейн говорит, что это не главное. Главное — получать удовольствие. Я получаю, но иногда все равно хочется выигрывать. Илья писал. — Я тебя никогда не видел, — диктовал Миша. — Но папа Илья говорит, что ты хороший. И что ты дал ему жизнь. Это самое главное, что можно дать. Спасибо тебе за это. Твой внук Михаил. Илья отложил ручку. — Ты правда хочешь отправить это письмо? — спросил он. — Да. — Он может не ответить. — Ничего. — Он может быть… не таким, как ты думаешь. — Это ничего. — Почему? Миша посмотрел на него. — Потому что он — твой папа, — сказал он. — А ты — мой. Я хочу, чтобы он знал, что у тебя все хорошо. Илья закрыл глаза. — У меня всё хорошо, — сказал он. — Правда. — Я знаю, — ответил Миша. — Поэтому я и пишу. --- Ответ пришел через три месяца. Конверт был мятый, с российскими марками, надписанный неровным старческим почерком. Илья держал его в руках час, прежде чем открыть. Внутри была открытка. Дешевая, с золотым тиснением и надписью «С днем рождения!» — хотя у Миши день рождения был полгода назад. И короткое письмо. «Миша, здравствуй. Спасибо за письмо. У меня нет свитера с оленями, я их никогда не носил. Наверное, папа перепутал. Я купил тебе шапку. Обычную, вязаную. Не знаю, пригодится ли в Канаде. У вас там тепло, говорят. Ты пишешь, что у тебя два папы. Я не понимаю этого, но ты ребенок, тебе виднее. Главное, чтобы ты был сыт и здоров. Твой дед Илья Розанов-старший». К открытке была приколота фотография. Старый мужчина в выцветшей рубашке, с седыми волосами и усталыми глазами. Стоял у забора, на фоне берез. — Он похож на тебя, — сказал Миша, разглядывая снимок. — Нет. — Похож. Только старше. Илья смотрел на фотографию. — Да, — сказал он наконец. — Наверное. — Ты будешь таким, когда состаришься? — Надеюсь, нет. — Почему? — Потому что я хочу улыбаться на фотографиях. Миша кивнул. — Тогда улыбайся, — сказал он. — Чего тебе стоит? Илья посмотрел на сына. На его серьезное лицо, на шапку, которую он уже натянул на голову — большую, сползающую на глаза. — Ничего, — сказал он. — Наверное, ничего. Он улыбнулся. Миша кивнул, удовлетворенный. — Пошли покажем папе Шейну, — сказал он. — Он обрадуется. — Чему? — Тому, что ты улыбаешься. Илья посмотрел на фотографию в своей руке. — Да, — сказал он. — Наверное, обрадуется. --- Шейн стоял у плиты и помешивал суп, когда они вошли. — Папа Шейн, — сказал Миша. — Смотри, что нам прислали. Шейн обернулся. Посмотрел на открытку, на фотографию, на шапку, съехавшую Мише на глаза. — Это от дедушки? — спросил он. — Да! Шейн посмотрел на Илью. — Ты в порядке? Илья кивнул. — Он написал, что не понимает, как у Миши два папы, — сказал Илья. — Но при этом послал ему шапку. — Это прогресс. — Да. — Ты рад? Илья помолчал. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, я уже не ждал ничего. Ни ответа. Ни признания. Ни… — Ни того, что он все-таки твой отец. — Да. — Он все-таки твой отец. — Да. — И ты все-таки его сын. — Да. Шейн выключил плиту. — Это не отменяет того, что было, — сказал он. — И не делает его хорошим человеком. — Я знаю. — Но это значит, что он попытался. — Да. — Этого достаточно? Илья посмотрел на Мишу, который уже убежал в гостиную показывать шапку Блину. — Не знаю, — сказал он. — Но это начало. --- В десять лет Миша принес из школы рисунок. На рисунке были два папы, сестра, корги и маленький мальчик с клюшкой. Все улыбались. — Это мы, — сказал Миша. — Наша семья. Учительница написала внизу: «Прекрасная работа, Миша!» — Ты не нарисовал дедушку, — сказал Илья. — Он далеко, — ответил Миша. — Я нарисую его в следующий раз. — А бабушку? — Бабушку тоже. — А тетю Эмили? — Она же не родственница. — Она помогла тебе родиться. Значит, родственница. Миша подумал. — Тогда я нарисую всех, — сказал он. — Большой-большой рисунок. Чтобы все поместились. — Хорошо. — И Блина тоже. — Блин уже есть. — Тогда еще одного Блина. — Зачем? — Чтобы ему не было одиноко. Илья улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Рисуй. --- В двенадцать Миша впервые спросил, почему у него две фамилии. — Потому что у тебя два папы, — объяснил Шейн. — Мы оба хотели, чтобы твоя фамилия напоминала о нас. — А можно я выберу одну? — Когда вырастешь — да. — А сейчас? — Сейчас ты Розанов-Холландер. Миша помолчал. — Это длинно, — сказал он. — В школе учителя путаются. — Пусть путаются. Это их проблема. — А можно я буду просто Миша? — Ты всегда просто Миша. Фамилия — это для документов. Миша кивнул. — Ладно, — сказал он. — Тогда пусть будет длинно. --- В четырнадцать он привел домой девочку. Звали её Софи. У неё были длинные светлые волосы и очень серьезный взгляд. — Мои папы, — представил Миша. — Очень приятно, — сказала Софи. Шейн улыбнулся. Илья кивнул. — Вы хотите чай? — спросил Шейн. — Да, спасибо. — С печеньем? — Спасибо. Шейн пошел на кухню. Илья остался сидеть в гостиной, делая вид, что читает газету. — Он не кусается, — сказал Миша Софи. — Просто делает вид, что страшный. — Я вижу, — сказала Софи. — У него татуировки. — Красивые. — Это хоккейная тематика. — Я догадалась. Илья опустил газету. — Ты играешь в хоккей? — спросил он Софи. — Нет. Я занимаюсь фигурным катанием. — Одиночное? — Парное. — Хороший спорт. — Спасибо. Пауза. — У моего партнера сотрясение, — сказала Софи. — Мы не выступаем в этом сезоне. — Сочувствую. — Ничего. Он поправится. Илья кивнул. Шейн вернулся с чаем и печеньем. Поставил поднос на стол. — Миша сказал, ты занимаешься фигурным катанием, — сказал он. — Да. — Сложный спорт. — Терпимо. — Травмы бывают? — Бывают. — Ты носишь защиту? Софи посмотрела на него. — На соревнованиях — нет. Это неэстетично. — А на тренировках? — Шлем. — Хорошо. Она улыбнулась. — Вы оба очень… заботливые, — сказала она. — Это профессиональное, — ответил Шейн. — И родительское, — добавил Илья. Миша покраснел. — Пап, — сказал он. — Что? — Не надо. — Мы ничего не делаем. — Вы допрашиваете мою девушку. — Мы знакомимся. — Это допрос. — Это беседа. Софи засмеялась. — Всё в порядке, — сказала она. — Мои родители такие же. — Твои родители тоже хоккеисты? — спросил Илья. — Нет. Моя мама — адвокат. Папа — стоматолог. — Стоматолог — полезная профессия, — сказал Шейн. — Очень. Илья посмотрел на Мишу. Миша смотрел на Софи так, будто она была центром вселенной. — Ладно, — сказал Илья. — Мы пойдем готовить ужин. А вы… занимайтесь своими делами. — Папа. — Я ничего не сказал. — Ты сказал «занимайтесь делами». — Это общая фраза. — Это ужасная фраза. Илья пожал плечами и ушел на кухню. Шейн пошел за ним. — Ты невыносим, — сказал Шейн. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив. — Он счастлив. Посмотри на него. Илья обернулся. Миша сидел на диване рядом с Софи и что-то рассказывал, жестикулируя. Она слушала и улыбалась. — Да, — сказал Илья. — Кажется, да. --- В шестнадцать Миша сказал, что не хочет поступать в университет. — Я хочу играть в хоккей, — сказал он. — Профессионально. Шейн молчал долго. — Ты уверен? — спросил он наконец. — Да. — Это не игрушки. Это травмы, конкуренция, давление. Ты будешь ненавидеть себя в двадцать пять, если не пробьешься. — Я знаю. — И ты все равно хочешь? — Да. — Почему? Миша посмотрел на него. На Шейна, на Илью, на фотографии на стене. — Потому что это ваша жизнь, — сказал он. — И я хочу понять, почему вы её выбрали. Шейн закрыл глаза. — Это не причина, — сказал он. — Это причина. — Недостаточная. — Для меня достаточная. — Миша. — Папа. — Миша посмотрел на него в упор. — Ты всегда говорил, что я должен сам выбирать. Что норма — это то, что работает для меня. — Я говорил. — Так вот. Для меня работает хоккей. Шейн молчал. Илья, сидевший в углу, наконец поднял голову. — Ты умеешь проигрывать? — спросил он. — Нет. — Научишься. — Я знаю. — Ты умеешь терпеть боль? — Нет. — Научишься. — Я знаю. — Ты готов к тому, что однажды твое тело скажет «хватит», а ты скажешь «еще»? Миша помолчал. — Не знаю, — сказал он. — Но я готов узнать. Илья кивнул. — Тогда иди, — сказал он. — И не слушай никого. — Даже вас? — Особенно нас. Миша посмотрел на Шейна. — Папа? Шейн долго не отвечал. — Ладно, — сказал он наконец. — Но если ты сломаешься — я буду рядом. — Я знаю. — И если ты решишь, что это не твое — я не скажу «я же говорил». — Я знаю. — И если ты станешь лучшим в мире — я буду сидеть на трибуне и орать так, что оглохну. Миша улыбнулся. — Ты всегда сидишь молча, — сказал он. — В этот раз буду орать. — Обещаешь? — Обещаю. --- Его взяли в юниорскую лигу через год. Шейн сидел на трибуне, сцепив руки в замок, и не произнес ни звука. Илья орал так, что на них оборачивались. — Это твой сын? — спросил кто-то. — Да, — сказал Илья. — Наш. — Красавец. — Я знаю. Миша забил гол на третьей минуте. Шейн закрыл глаза. — Ты чего? — спросил Илья. — Ничего. Просто… запоминаю. Илья взял его руку. — Я тоже, — сказал он. — Каждый раз. --- В восемнадцать Миша уехал в другой город. Не так далеко, как Анна. Всего три часа на машине. Но для Шейна это снова была целая вечность. — Ты будешь звонить? — спросил он. — Каждый день. — Не каждый. Раз в неделю достаточно. — Я буду звонить каждый день. — Не надо. — Хочу. Шейн вздохнул. — Ты такой же упрямый, как твой отец. — Который? — Оба. Миша улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Это лучший комплимент. Он обнял Шейна. Потом Илью. — Береги Блина, — сказал он. — Блин умер полгода назад. — Я знаю. Но все равно береги. Илья кивнул. — Береги себя, — сказал он. — Буду. — И помни: ты всегда можешь вернуться. — Я помню. — И русский не забывай. — Папа Иля. Я говорю по-русски хуже, чем ты по-английски. — Это невозможно. — Возможно. Илья усмехнулся. — Ладно, — сказал он. — Иди уже. — Да. — Правда иди, а то мы сейчас… — Я знаю. Миша шагнул назад. Потом еще один. — Я вас люблю, — сказал он. — Мы тебя тоже, — ответили они одновременно. --- В машине Шейн долго сидел, не заводя двигатель. — Она спросила, — сказал он. — Анна. Пятнадцать лет назад. Будет ли больно. — Я помню. — Я сказал, что будет. Когда приедем домой. Когда увидим её комнату. Когда поймем, что она не придет к ужину. — Я помню. — Я был прав. — Да. — Это не становится легче. — Нет. — Почему мы продолжаем это делать? Илья посмотрел на него. — Потому что потом они возвращаются, — сказал он. — На каникулы. На праздники. Просто так. И ты смотришь на них и думаешь: вот ради чего. Шейн кивнул. — Поехали домой, — сказал он. — Да. Они выехали со студенческой парковки. — Знаешь, — сказал Илья. — Я думал, что во второй раз будет легче. — А оказалось? — Хуже. Потому что теперь я знаю, как сильно буду скучать. — Я тоже. — Но я ни за что не променял бы это. — Я знаю. — Ни один день. Ни одну бессонную ночь. Ни одну ссору. Ни один подгоревший ужин. — Я знаю. — Я люблю тебя, — сказал Илья. Шейн посмотрел на него. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже тебя люблю. --- Дома их встретила тишина. Анна была в Монреале. Миша — в другом городе. Блин спал под старой березой во дворе. Шейн прошел в гостиную, остановился у окна. — Илья. — М? — Я не жалею. — О чем? — Ни о чем. Ни об одном дне. Илья подошел ближе. — Я тоже, — сказал он. — Ни об одном. — Мы справились. — Да. — Хотя никто не верил, что у нас получится. — Мы верили. — Иногда. — Достаточно часто. Шейн кивнул. — Что будем делать теперь? — спросил он. — Не знаю. Жить, наверное. — Это скучно. — Мы заслужили скуку. — Мы заслужили покой. — Да. Они стояли у окна и смотрели на закат. — Шейн. — М? — Ты помнишь, как мы познакомились? — Да. — Я ненавидел тебя тогда. — Я тоже тебя ненавидел. — А сейчас? Шейн повернулся. — Сейчас ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Илья улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. Они стояли в пустом доме, за окном догорал октябрьский закат, и где-то далеко их дети начинали свои собственные жизни. А они — свои. Вместе.