Любовь в письме

Снег продолжал падать на пустынный кампус, окутывая здания почти благоговейной тишиной. Безлистные деревья темными силуэтами возвышались на фоне сероватого неба, и единственным звуком, слышимым издалека, был скрип колес тележки с мороженым, брошенной у входа в университетскую столовую. Зимнее несоответствие, которое Тесла всегда находил забавным. Однако в спальне Николы Теслы атмосфера была далеко не спокойной.   Отопление издавало постоянное жужжание, а настольная лампа освещала хаотичную сцену: открытые книги по электромагнетизму и биологии, беспорядочные заметки, в которых математические формулы были перемешаны с каракулями, похожими на карты созвездий, незакрепленные провода, соединяющие самодельный прибор. К большой батарее, и, на кровати, в рубашке с капюшоном. который ему не принадлежал. Тесла носил ее, не застегивая полностью, рукава были слишком длинными — они обвивались вокруг запястий, когда он двигал руками, — шея намеренно открыта. Пахло Вельзевулом. Старая бумага, вобравшая в себя годы идей, крепкий черный кофе, похожий на его взгляд, и та его трезвость, которая опасно контрастировала со всем, что он вызывал у других.   Вельзевул не был демоном. Он оказался другим.   Он был человечным, ярким, невыносимо сдержанным. Аспирант с репутацией антиобщественного гения, который предпочитал часами проводить в лаборатории теоретической физики, а не посещать вечеринки в кампусе. Усталый взгляд бессонными ночами и ограниченное терпение почти со всеми, кроме Теслы. И все же он всегда делал вид, что все наоборот: хмурился, когда Тесла подходил к его столу в библиотеке, смиренно вздыхал, когда я просил его помочь с некоторыми расчетами, говоря, что спорить с таким импульсивным человеком - пустая трата времени.   Тесла опустился на стул из темного дерева, скрестив одну ногу на другой, и взял ручку с улыбкой, обещающей неприятности. Бумага лежала поверх блокнота, который Вельзевул подарил ему годом ранее, с надписью: “Чтобы хоть раз ты писал связные вещи”, и он до сих пор бережно хранил ее.    

***

Мой дорогой и упрямо привлекательный Вельзевул,   Я эмпирически подтвердил, что разлучить нас во время каникул было огромной ошибкой. Мое тело накапливает энергию без четкого пути разряда — я зафиксировал аномальные уровни в своих биометрических данных, если вам интересно знать, — и я боюсь, что, если так будет продолжаться, я в конечном итоге спровоцирую научную катастрофу или неожиданный визит в ваш дом. Вчера вечером у меня уже был инцидент с электрической системой в квартире: свет мигал десять минут подряд, когда я пытался сосредоточиться на статье о переменном токе, а в ответ на это я ударил кулаком по стене, прося прекратить “фокусы фокусника”.   Каждую ночь, когда я ложусь спать, моя рука без разрешения ищет твою. Это условный рефлекс, как при замыкании цепи по инерции. Сколько бы я ни повторял себе, что тебя здесь нет, мое тело настойчиво напоминает мне о том, как ты подходишь ко мне, твоя рука всегда под моей головой, твои пальцы рисуют круги на моей спине. Как ты притворяешься спящим, медленно приближаясь, как будто ты ничего не можешь с собой поделать, как будто гравитация между нами слишком велика, чтобы я мог противостоять ей.   Я скучаю по тому, как ты смотришь на меня, когда ты уже проиграл спор. Когда ты понижаешь голос до шепота, который я едва слышу, ты подходишь слишком близко, пока я не чувствую тепло твоего тела на своем, и ты произносишь мое имя, так будто я угроза. Ты всегда обещаешь, что не попадешься на мои аргументы — или в мои руки — и всегда это делаешь. Я помню, как мы спорили о природе времени: мы оказались на полу лаборатории, твои очки были сняты, а рукава рубашка засучены, и ты говорил мне, что это “слишком удачная научная катастрофа”, в то время как ты целовал меня, будто я единственное, что имело смысл во вселенной.   Последняя ночь перед твоим отъездом повторяется в моей голове с пугающей точностью. Ты позвонил от двери и сказал, что зайдешь только попрощаться и оставишь мне недостающие записи, но в итоге прижал меня к стене коридора, твои руки без извинений требовали моего тела, тихо упрекая меня в том, что я “такой ужасно настойчивый”, и ты держался за меня с гораздо большим желанием чем, ты думал. Я помню, как твои пальцы вцепились в край моих штанов, как твое дыхание смешалось с моим, как ты сказал, что больше не позволишь мне доставать себя, но я знал, что ты лжешь, и ты оказался внутри меня.   Ты очарователен, Вельзевул. Твое самообладание достойно восхищения, пока я не перестану его уважать.   Есть доля секунды — всегда одна и та же, по моим подсчетам, она длится ровно 0,7 секунды, — когда ваше дыхание прерывается, прежде чем вы успеваете остановиться. Тот момент, когда ваше тело реагирует первым, а разум опаздывает, когда в глазах темнеет, а челюсть напрягается. Это мой любимый момент. Это все равно что открыть для себя новый элемент в периодической таблице: то, что всегда было там, но что только я могу ясно увидеть.   Я все еще в твоей рубашке. Не из сентиментальности — вы уже знаете, что я презираю эмоции, не имеющие практического обоснования, — а потому, что это напоминает мне о том, что вы точно знаете, как избавиться от них. И потому что я знаю, что тебе было бы неприятно видеть меня таким, достаточно, чтобы ты не переставал смотреть на меня, достаточно, чтобы твоя правая рука неосознанно потянулась к ремешку очков, как всегда, когда ты вот-вот потеряешь самообладание.   Моя кровать слишком велика без тебя. Слишком холодна. Никто не жалуется, когда я подхожу слишком близко ранним утром, никто не вздыхает в смирении, прежде чем обхватить меня за талию и потереться своей эрекцией о мою задницу, бормоча, что я “отвратительный эгоистичный ученый” — это, честно говоря, пустая трата таких хороших связей, как у нас.   Прошлой ночью я представлял твое возвращение. Слов не было. Их никогда не бывает, когда желание нарастает настолько, что превращается в трение, в близость. Только дверь, закрывающаяся с сухим щелчком, твой взгляд, бегло осматривающий меня с ног до головы, и эта напряженная тишина, которая всегда предшествует тому, что ты теряешь контроль. Я представлял, как ты подойдешь, ничего не говоря, как твои руки вынут перо из моей руки, а бумагу - передо мной, как ты отнесешь меня в постель, не переставая пожирать меня взглядом.   Научный факт: человеческое тело наиболее интенсивно реагирует, когда его лишают постоянных раздражителей. Я читал исследования по этому поводу — я даже провел несколько небольших экспериментов на добровольцах, хотя ни один из них не дал мне таких четких результатов, как те, которые я получил с тобой. Возможно, поэтому я не могу перестать думать о тебе, о том, как ты реагируешь, когда я намеренно прикасаюсь к тебе, когда я даю понять, что точно знаю, что на тебя влияет: эта область под твоим ухом, основание твоей шеи, пальцы твоих рук, которые слегка дрожат, когда я подхожу слишком близко.   Возвращайся скорее. Я опасно заряжен энергией, а ты всегда был моим лучшим проводником. Никто другой не знает, как передать ее, не обжегшись.   С любовью, намерением и очень небольшим терпением, Никола.   Постскриптум. Я довольно далеко продвинулся в этом проекте по “нервной стимуляции и сенсорной реакции”. Я разработал несколько гаджетов, которые могут быть полезны — или забавны, в зависимости от того, как вы на это смотрите, — и было бы стыдно не попробовать их с кем-то, кто уже знает мои методы и мои недостатки. Кроме того, я уже позаботился о том, чтобы прибор не издавал того пронзительного шума, который тебя так беспокоил. Клянусь тебе.       Тесла спокойно сложил письмо, смакуя каждое написанное слово, как будто это было старинное вино. Он мог прекрасно представить реакцию Вельзевула на ее прочтение: хмурый взгляд, когда он просматривал строки, продолжительное молчание, когда он доходил до самых сокровенных частей, сдержанный вздох, который всегда срывался с его губ, когда он пытался скрыть, что позволил себе увлечься, и тот мрачный взгляд, который всегда появлялся, когда он знал, что проиграл — или что у меня никогда не было шансов на победу.   Она запечатала конверт красным воском, который нашла в коробке со старыми вещами, прижимая к нему свое серебряное кольцо, пока не оставила след от удара молнии. Она медленно улыбнулась, кладя его в почтовый ящик у входа в общежитие, куда почтальон зайдет через час.   В конце концов, даже у самых рациональных людей есть слабые места. И Тесла знал те, что были у Вельзевула, лучше, чем кто-либо другой.   И пока я ждал, он снова сел за свой стол, чтобы протестировать устройство, которое он построил. Провода вспыхнули мягким синим светом, и он подумал о том, как Вельзевул будет жаловаться, что он рискует сжечь спальню, а также о том, как Бил будет стоять и смотреть на прибор теми горящими глазами, которые так любил Никола. За окном продолжал падать снег, но внутри комнаты воздух казался теплым и многообещающим.