Февраль

   Руслан остановился на крыльце своей компании, придерживая дверь плечом, пока она тяжело, с шипением пневматики, не захлопнулась за спиной. За сегодняшний день он слишком вымотался: головная боль неприятно отдавала в висках, а глаза, ещё не привыкшие к свету ночных фонарей, щурились от резкого света. Взлохматив волосы, он сунул руку в карман куртки, нащупал пачку любимых сигарет. Щелчок зажигалки — и тут же в нос ударил горький аромат дыма. Поднося сигарету к обветренным губам, шатен сделал первую затяжку, выдыхая дым в серое небо и прикрывая веки. Руслан тут же вспомнил образ недовольного Дани, который вечно ругается из-за неприятного запаха табака. Его сведённые домиком брови, смешно сморщенный носик, скрещённые на груди руки и, конечно же, его любимое: «Тушенцов, ко мне после этой хуйни даже не смей сосаться лезть!» Кареглазый ухмыльнулся, наконец открывая глаза, и оглядел горящие окна офиса. Руслан направился в сторону парковки, параллельно выкидывая окурок в мусорный бак. Ноги ватные, как после тренировки в зале, на которую он уже месяц не ходит из-за работы. В этом месяце он допоздна засиживается в офисе. Порой времени не то что на зал не хватает — лишний раз написать Даниле, спросить, что он делает, что кушал, или просто написать каких-то слащавых милостей, чтобы позлить парня. Сильнее укутываясь в воротник куртки, шатен обдумывал планы на сегодняшний вечер: поужинать с Даней, в очередной раз извиняясь за нехватку времени на парня, созвониться с заказчиком, ещё надо бы ответить Илье на дневные сообщения. Сейчас он просто приедет домой, разберётся с оставшейся работой и силком затолкает Кашина в спальню, обняв его, словно плюшевого медведя, включит сериал, который уже полмесяца они не могут досмотреть из-за самого Руслана, а после он ещё раз извинится, затыкая недовольство Данечки поцелуями, и они лягут спать. Он остановился. Из подворотни выплыла девица в смешной розовой шапке с помпоном. В руках — прозрачный пластик, внутри угадывались знакомые цветы, перевязанные лентой. Она семенила на высоких каблуках, прижимая букет к груди и улыбаясь телефону. Руслан проводил её взглядом, машинально отметив: «Четырнадцатое». И замер. Он вытащил телефон. Экран послушно засветился: 14 февраля, 19:47. — Бля, — выдохнул он тихо, одними губами. В груди что-то неприятно кольнуло. В висках застучало сильнее. Он вспомнил — резко, обрывками, как дурной сон — утро. Даня крутился у зеркала в прихожей, натягивал свой дурацкий серый свитер с оленями, который Руслан вечно дразнил, и спросил вроде бы небрежно, в стену: «Слышь, а у вас там на работе сегодня хоть пораньше отпускают или как обычно?» А Руслан, торопясь, пил кофе, неприятно обжигая язык кипятком, параллельно ругаясь с одним из работников, и буркнул: «Обычно, а чё». Даня тогда ничего не ответил. Только хмыкнул и долго возился с шарфом. Кареглазый зажмурился. В кармане, рядом с пачкой сигарет, пальцы нащупали что-то — маленький, завёрнутый в салфетку леденец. Даня суёт их везде: в куртку, в рюкзак, в бардачок машины со словами: «У тебя вечно сахар падает, злой ходишь». Руслан развернул, сунул под язык. Мятный, обжигает холодом. Горло сжимается. Сегодня от Дани сообщений не приходило — от слова вообще. Даже никаких списков вроде: «Руслан, как домой поедешь, купи по пути молоко, а то у нас закончилось» или «Русь, можешь мороженое купить? Я пиздец как пломбир хочу». Это означало, что дела и правда плохи. Нужно что-то придумать. Он огляделся, словно надеясь, что нужный ответ сам выпрыгнет из темноты. Вон там, через дорогу, горит вывеска: «Цветы». Стёкла запотевшие, внутри толпится народ. Парень косится пару секунд и со вздохом направляется к магазину. Он ненавидит цветочные. Не то чтобы принципиально — просто никогда не знает, что брать. В прошлый раз, на Восьмое марта для мамы, купил какие-то лиловые хризантемы, так продавщица посмотрела как на дурака и сказала: «Мужчина, это кладбищенские вообще-то». Руслан тогда разозлился, купил розы, переплатил в три раза и чувствовал себя идиотом. Но сейчас — не мама. Сейчас — Даня. Руслан толкает дверь, и его накрывает: тепло, влажный запах стеблей, гул голосов. Очередь — человек десять, все с очумелыми глазами, все тычут в витрину. Продавщиц двое, обе с ног сбиваются. Кареглазый встаёт в хвост, суёт руки в карманы и начинает нервничать. Перед ним парень с чек-листом в телефоне торопливо диктует названия цветов. И вот спустя пару минут подходит его очередь. — Мужчина, что берём? — продавщица даже не смотрит, уже тянется к розам. Бордовые, красные, длинные, в целлофане. Классика. — Я… — Руслан мнётся. — Не знаю. Она поднимает бровь. — Для девушки? Жены? Любовницы? — тараторит, нанизывая на проволоку бант. — Красные розы — любовь, белые — нежность, розовые — симпатия, жёлтые — к разлуке. Не берите жёлтые, их на Четырнадцатое вообще не берут, это моветон… — Для парня, — перебивает Руслан. Продавщица замирает с бантом в руке. — В смысле, — уточняет он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Это… парню. Она моргает. Потом лицо её меняется — с делового на что-то более живое, человеческое. — А он какой? — В смысле? — Ну, цветок какой? — Она откладывает бант, опирается на прилавок. — Высокий, низкий, строгий, нежный, колючий? Любит яркое или спокойное? Руслан открывает рот — и тут же закрывает. Он никогда не думал о Дане как о цветке. Даня — это Даня. Это утро с взлохмаченными волосами, это футболка на полтора размера больше, это «Тушенцов, блять, открой окно» из комнаты, пока сам шатен курит на кухне, это привычка усесться к Руслану на колени, пока тот с кем-то громко обсуждает нестыковки в отчётах, и успокаивающе, почти невесомо выцеловывать его лицо. Это сердитые брови и мягкие губы. Это когда злится — сжимается в комок, как ёжик, а когда радуется — светится так, что на него больно смотреть. — Он… — Руслан мнётся, подбирая слова. — Он колючий только снаружи. А так — мягкий. И… не знаю. Он любит, когда красиво, но сам никогда не попросит. А я забыл про сегодня вообще, понимаете? И он молчит. А он когда молчит — это значит, что его и вправду что то задело. Он замолкает. Продавщица смотрит на него с каким-то странным выражением — вроде жалости, вроде умиления. — Слушай, — говорит она тихо. — Вон те, видишь? Руслан поворачивается. В углу, в высокой узкой вазе — скромные белые цветы, похожие на маленькие колокольчики, собранные в плотные букетики. Лепестки чуть загнуты внутрь, стебли тонкие, но крепкие. — Ландыши, — говорит продавщица. — Только они не сезонные, из Голландии везли, дорогие. Но мужик вон заказывал — не пришёл. Если хочешь — отдам по себестоимости. Руслан смотрит на ландыши. Они пахнут — тонко, свежо, совсем не так, как тяжёлые розы вокруг. Они не кричат о любви. Они просто есть. Белые, чистые, чуть смущённые в своей скромности. — Знаешь, — добавляет продавщица, — их редко берут. Не пафосные. Но те, кто берут, — всегда точно знают, кому. — Заверните, — говорит Руслан. Девушка добавляет в букет подходящие цветы для полной композиции и заворачивает в крафт и ленту — серебристую. На прощание улыбается: — С праздником. — Вас тоже! — выдыхает он. — Спасибо большое.

***

На улице снег усилился. Руслан прижимает букет к груди, как та девица в розовой шапке, и ловит себя на том, что боится сломать стебли. Ландыши мелко дрожат от его шагов. Он садится в машину, ставит цветы на пассажирское, пристёгивает ремнём — на автомате, даже не думая. Заводит двигатель. Смотрит на букет. Тот белеет в темноте салона, как маленький маяк. Руслан вжимает педаль газа.

***

Квартира встретила его тишиной. Не той тишиной, когда дома никого — свет на кухне горел, в коридоре пахло выпечкой и ещё чем-то, ванилью, кажется, — а той, когда кто-то есть, но затаился. Руслан скинул ботинки, повесил куртку, букет так и держал в руке, не зная, куда его деть. — Дань? — позвал он в полумрак. Ни звука. Он прошёл на кухню. На плите стоял готовый ужин и открытая бутылка шампанского. Но самого Дани нет. Руслан замер. В груди кольнуло уже всерьёз. Он сунул букет в первую попавшуюся банку — не до ваз сейчас — и двинулся в спальню. Дверь приоткрыта. Зайдя в комнату, шатен прищурил глаза, ещё не привыкшие к темноте. — Дань, — нежно позвал кареглазый, подходя ближе к кровати. Парень хотел было включить торшер слева от него, но его руку тут же быстро схватили, утягивая на кровать. Шатен перевернулся на спину, пытаясь разглядеть силуэт парня. Не успев опомниться, Руслан почувствовал чужой вес на собственных бёдрах. — Дань, блять, ты что творишь? Поднявшись на локтях, парень всё же дотянулся до выключателя, и комнату осветил слабый свет, который позволял разглядеть голубоглазого. — Заткнись, — единственное, что вымолвил рыжеволосый, и тут же накрыл чужие губы своими. Это не было просьбой. Это было требованием — жадным, голодным, отчаянным. Даня целовал так, будто Руслан мог исчезнуть в любую секунду, будто эти несколько часов без сообщений растянулись в вечность, будто внутри него всё это время копилось что-то тяжёлое и горячее — и сейчас наконец прорвало. Руслан охнул в чужие губы — и тут же ответил. Одна рука легла Дане на затылок, пальцы зарылись в рыжие волосы, сжали — не больно, но крепко, собственнически. Вторая — на талию, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между ними. Даня выдохнул — шумно, с дрожью — и прикусил нижнюю губу, потянул, отпустил и тут же накрыл поцелуем снова, глубже, языком скользнул по горячей коже. — Ты… — выдохнул Руслан куда-то в уголок его рта. — Дань… — Молчи. Голос у Дани севший, низкий. Он сидел сверху, нависал, сжимал плечи Руслана пальцами до белых костяшек. В слабом свете торшера глаза блестели — не поймёшь, то ли от слёз, то ли от того самого голода. Руслан потянулся к нему сам — перехватил инициативу, приподнялся на локтях, меняя угол. Поцелуй стал глубже, влажнее, невыносимо интимным. Он гладил большими пальцами Данины скулы, целовал уже не только губы — подбородок, челюсть, уголок рта, снова губы, снова и снова. Первым поцелуй прервал Данила, тяжело дыша, глядя на парня с некой обидой, но и пониманием. Руслан схватил голубоглазого, обнял его, уткнувшись в ключицу, и тихо продолжил: — Дань, маленький мой, прости, прости, пожалуйста. Я правда забыл, замотался очень, вспомнил только когда с работой закончил. — Сильнее зарывшись, тихо вымолвил Тушенцов — вдыхая родной запах и начиная медленно выцеловывать шею парня. Даня в ответ лишь тихо выдохнул, откидывая голову назад, показывая тем самым, чтобы тот не останавливался. Руслан целовал ключицу — медленно, почти благоговейно, будто извиняясь каждым прикосновением губ. Даня запрокинул голову ещё больше, открывая шею, доверчиво, беззащитно. В слабом свете торшера кожа казалась фарфоровой, и Руслан вдруг остро осознал, как давно не делал этого. Не просто целовал наспех перед работой — а так, чтобы остановить время. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он в ложбинку над ключицей, — как я по тебе соскучился. — Врёшь, — тут же обиженно буркнул Кашин. — Ты со своей работой скоро забудешь, что у тебя парень есть. — Дань, ты же знаешь, в этом месяце столько всего навалилось, у меня времени поесть даже нет. Я как только со всем разберусь, возьму отпуск — вдвоём побудем, хорошо? — нежно пролепетал шатен. Даня уже хотел что-то ответить, но Руслан не дал — сместился выше, к основанию шеи, и припал губами к тому месту, где пульс бился особенно отчётливо. Втянул кожу, чуть прикусил, и Даня выдохнул уже не просто шумно — со стоном, сорвавшимся с губ. — Русь, — тихо позвал рыжеволосый. — М? — не отрываясь от своего дела, промычал кареглазый. — Мне самому завтра на работу, как я с этими отметками пойду? — с трудом проговорил Кашин. — Ну, узнают, как ты День всех влюблённых провёл, — пообещал Руслан. Не дав Дане выругаться, Руслан тут же провёл языком по горячей коже, надавил сильнее. Пальцы на талии сжались крепче, притягивая ближе — будто мало им той близости, что уже есть. Даня задышал чаще. Пальцы сами зарылись в тёмные волосы на затылке, не отталкивая — направляя. Тихая просьба: ещё. А Руслану только дай повод. Он задержался возле кадыка, втягивая кожу сильнее, почти до боли, и тут же зализывал языком, успокаивая. Даня выгнулся, прижимаясь ближе, и с губ сорвалось что-то невнятное — то ли имя, то ли ругательство. — Всё хорошо, — успокаивающе прошептал шатен на ушко, прикусив мочку и тут же зализывая. Он поднял затуманенный взгляд на парня. Даня смотрел на него сверху вниз — раскрасневшийся, с припухшими губами, со свежими засосами на шее, которые Руслан только что оставил. И взгляд у него был — уже не обиженный. Тёплый. Руслан решил поменять позу: он аккуратно уложил Данилу на лопатки, а сам навис сверху, снимая с того одежду. Стянув футболку, его взгляд тут же задержался на сосках. Руслан замер. Чаще всего Данила отказывает шатену в сексе, говорит — он слишком грубый, что на следующий день поясницу тянет и ходить больно. Но сейчас же Даня сам лежал под ним, прося большего, раскрытый, доверчивый, с тёмными метками на шее и сбитым дыханием. Но сегодня Руслан будет аккуратен. — Не смотри так, — выдохнул Даня, дёрнулся, будто хотел прикрыться. Руслан, опомнившись, перехватил его запястья, прижал к подушке по бокам от головы — не больно, но достаточно, чтобы Даня понял: убегать бесполезно. И да, Даня дёрнулся для вида — один раз, второй, а потом затих, только смотрел снизу вверх своими голубыми глазищами и ждал. Кареглазый не торопился. Он смотрел. Изучал. Провёл взглядом по ключицам, по ложбинке между рёбер, по тому, как вздрагивает живот от каждого вздоха. Остановился на сосках — бледно-розовых, тугих, совсем маленьких. Даня всегда стеснялся их — говорил: «девчачьи», «не мужские». Руслан каждый раз закатывал глаза и в который раз объяснял, что это самая большая глупость, которую он слышал. Объяснять словами надоело. Он решил показать. — Не дёргайся, — шепнул он, отпуская запястья. Даня послушно замер, только пальцы вцепились в простынь по бокам. Руслан наклонился. Остановился в миллиметре от груди — так, чтобы Даня чувствовал его дыхание на коже. Провёл носом по краю ареолы. Даня выдохнул — рвано, прерывисто. — Руслан, хватит, — почти умоляюще протянул голубоглазый. Но он не слушал: лишь коснулся языком — не соска, пока только кожи рядом, самую малость, дразняще. Даня дёрнулся всем телом, но не отстранился — наоборот, прогнулся, подставляясь. Руслан усмехнулся — и повторил. Теперь уже ближе, обводя контур, не касаясь самого важного. — Мудак, — с тихой руганью выдохнул парень, сильнее прогибаясь в спине. Руслан всё-таки коснулся — самым кончиком языка, быстрым, мимолётным. Даня ахнул, пальцы на простыне тут же побелели. Шатен отстранился — посмотрел на результат. Сосок набух ещё сильнее, тёмно-розовый, почти красный. — Красиво, — сказал он тихо. — Заткнись. Руслан улыбнулся — и снова наклонился. На этот раз он не дразнил. Взял в рот сразу — глубоко, жадно, втягивая в себя чувствительную вершинку. Даня выгнулся дугой, с губ сорвался стон — громкий, уже не сдерживаемый. Руслан придержал его за талию, прижимая к кровати, и продолжал — языком, губами: то втягивая, то отпуская, то обводя кругами, то надавливая плоскостью. — Блять, — выдохнул Даня куда-то в потолок. — Руслан, блять… — Что? — Ещё. Руслан послушался. Переключился на вторую грудь — и начал сначала. Медленно, мучительно, смакуя каждый звук, который срывался с Даниных губ. Тот уже не пытался сдерживаться — стонал в голос, выгибался, тянулся за лаской, и Руслан давал — ровно столько, чтобы не дать сорваться в пропасть, но держать на грани. Он отстранился — посмотреть. Оба соска теперь были влажные, припухшие, тёмные на бледной коже. Даня лежал растрёпанный, раскрасневшийся, с мутными от удовольствия глазами. Руслан провёл пальцем по левому соску — едва касаясь, наблюдая, как Даня вздрагивает и закусывает губу. — Чувствуешь? — Мгм. — А так? Он сжал — совсем легонько, между большим и указательным пальцем, чуть потянул. Даня всхлипнул, дёрнулся бёдрами вверх, и Руслан почувствовал, как у самого сносит крышу. Наконец закончив с грудью, Тушенцов потянулся к штанам. Нежный Даня приподнял бёдра, помогая, а после сам стянул с парня верх. Руслан на секунду замер, разглядывая Данину шею, ключицы, грудь — всю эту бледную, в мелких веснушках кожу, которую он целовал минуту назад, но сейчас видел будто впервые. Даня под его взглядом смущённо дёрнул плечом, но глаз не отвёл. Только выдохнул — нервно, коротко. — Чего смотришь? — Смотрю, — Руслан слегка взъерошил рыжие волосы. — Какой ты красивый. Даня открыл рот, чтобы привычно огрызнуться, но не успел. Руслан накрыл его губы поцелуем — мягким, почти невесомым, совсем не похожим на ту голодную жадность минуту назад. Кашин тут же расслабился: руки, до этого вцепившиеся в простыни, перебрались на плечи Руслана, скользнули по лопаткам, зарылись в волосы на затылке. — Сладкий, — шепнул Руслан куда-то в уголок губ. — Мой сладкий. — Фу, приторный, — сморщив нос, буркнул голубоглазый. Шатен ничего не ответил, молча сполз ниже, оставляя дорожку из поцелуев от ключиц до самого низа живота. Даня под ним вздрагивал, выгибался, сбито дышал, но не просил остановиться. Только пальцы сжимались в тёмных волосах. Руслан замер у резинки боксеров и поднял взгляд — снизу вверх, на раскрасневшегося, с припухшими губами Даню. — Можно? — спросил Руслан. Даня вместо ответа сам потянулся к резинке, стягивая бельё. Руслан выдохнул. Даня уже был твёрдым — головка влажная, розовая, из которой сочился предэякулят. Руслан поднялся — и тут же оказался притянутым за шею в поцелуй. Даня целовал его жадно, со вкусом собственного возбуждения на губах, не стесняясь, не сдерживаясь. Одной рукой он уже тянулся к прикроватной тумбочке, нащупывая заветный флакон. — Я сам, — Руслан перехватил его руку, забрал смазку. Данила же растерянно кивнул. — Осторожно только, — выдохнул Даня куда-то в губы, теребя простынь. Руслан выдавил смазку на пальцы, растёр. Наклонился поцеловать Данину щёку, висок, край припухших губ. — Расслабься, маленький. Я аккуратно. Даня кивнул, прикусил губу, развёл колени шире. Руслан коснулся пальцами — сначала снаружи, обводя, поглаживая, давая привыкнуть. Потом — надавил, входя одним пальцем, медленно, осторожно. Даня выдохнул, зажмурился, но не дёрнулся. Руслан замер, давая время. Спустя пару минут он ввёл второй палец. Внутри было горячо, тесно, так знакомо, что у Руслана самого сносило крышу. Он двигался медленно, аккуратно, разводя пальцы, растягивая, находя тот самый угол — и нажимая. Даня вскрикнул, выгнулся, вцепился в плечи Руслана. — Там? — хрипло спросил Руслан. — Там, блять, ещё, ещё раз… Руслан нажал снова. И снова. Даня стонал в голос, не стесняясь, выгибался на пальцах, тёрся возбуждённым членом о живот Руслана, оставляя влажные следы. — Хватит, — выдохнул Даня. — Уверен? — отстранившись, спросил шатен. Вместо ответа Даня сам потянулся к его штанам, спустил с бёдер, освобождая. Руслан зашипел, когда прохладный воздух коснулся кожи — он был твёрдым, давно, почти до боли, и только комфорт Дани не давал сорваться раньше времени. Голубоглазый потянул его на себя, обхватил ногами за талию. Руслан приставил член к входу, но не входил внутрь, лишь медленно водил вокруг колечка, дразня. Данила громко выругался, не желая терпеть. — Если ты, блять, сейчас не начнёшь, я передумаю и можешь обратно идти на свою работ… Договорить ему не дали. Руслан резко ввёл головку, но тут же остановился, давая нижнему привыкнуть. Даня выдохнул — длинно, со всхлипом — и обхватил Руслана руками за шею, притягивая ближе. — Всё? — Да. Всё. Двигайся, — ответил Кашин куда-то в шею. И Руслан начал входить медленно, глубоко. Он целовал его везде, где мог достать. Даня отвечал всхлипами, стонами, пальцами, впивающимися в спину, ногами, сжимающими поясницу. Руслан наконец вошёл до упора, и рыжеволосый тут же гортанно простонал, царапая его спину. Руслан ускорился. Толчки стали глубже, резче, Даня вскрикивал почти на каждый, выгибался, тёрся членом о живот Руслана, оставляя мокрые дорожки. Руслан чувствовал, как внутри у него всё сжимается, как близко, как невыносимо хорошо. Он опустил взгляд на впалый живот Дани, где выпирал собственный член. Он усмехнулся. — Дань, посмотри. Как только парень перевёл затуманенный взгляд на их животы, шатен надавил на бугорок. Оба громко простонали, выгибаясь. — Уёбок, — рявкнул Кашин. — Дань, — резко позвал парня кареглазый. Тот в ответ лишь простонал. — Можно внутрь? — с надеждой спросил шатен. Данила ошарашенно уставился на парня. — Тушенцов, блять, вообще-то ты сегодня проебался, — тяжело выдохнув, ответил рыжеволосый. — Дань, молю, хочешь, я потом вылижу тебя? — не отступая, умолял кареглазый. — Фу, блять, закрой рот и кончай, заебешь, — сводя брови домиком, буркнул Кашин. А Руслану два раза повторять не нужно. Он опустил руку между их телами, сжал Данин член — и провёл. Раз, два, в ритм толчкам. Даня вскрикнул, выгнулся до хруста в позвоночнике и, содрогаясь, кончил на собственный живот. Руслан ускорил темп и после нескольких фрикций наконец излился внутрь, продолжая слабые толчки, входя до основания. Даня слабо простонал в чужую шею, прикрывая глаза. Руслан рухнул сверху — тяжёлый, обессиленный, совершенно счастливый. Даня под ним — мокрый, дрожащий, с бешено колотящимся сердцем — обнял его обеими руками, прижал к себе, зарылся носом в волосы. — Люблю тебя, — выдохнул Руслан куда-то в шею. — Прости меня, дурака. Забыл, замотался, я больше так не буду. — Знаю, — тихо отозвался Даня. — Ты каждый раз так говоришь. — Потому что каждый раз виноват. Даня вздохнул. Помолчал. Потом пальцы в волосах Руслана сжались — и потянули, заставляя поднять голову. — Вставай. — Чего? — Вставай, говорю. Там на кухне ужин стынет. Руслан замер. Посмотрел на Данино лицо — уставшее, расслабленное, с тенью улыбки в уголках губ. Он с трудом заставил себя подняться, нашарил на полу штаны, натянул. Протянул руку Дане — помог встать. Тот поморщился, потёр поясницу, но от помощи не отказался. — В ванну сначала, — буркнул он. — Я весь липкий. — Я тебя оботру. — Сам оботрусь. — А я помогу. Даня фыркнул, но спорить не стал. Руслан подхватил его под бедро, притянул ближе, повёл в ванную. На пороге оглянулся — на развороченную кровать и сбитое одеяло. Они вышли из комнаты в прихожую, где на тумбе, в банке из-под огурцов, стояли ландыши. Белые, чистые, чуть смущённые в своей скромности. Даня, заметив белый букет, замер. — Это… ты купил? Руслан лишь кивнул, почесывая затылок. Даня молчал долго. Потом потянул Руслана за руку, заставляя наклониться — и поцеловал. Коротко, крепко, со вкусом благодарности. Он ещё раз посмотрел на букет. На белые колокольчики, на серебристую ленту, на крафтовую бумагу. Потом перевёл взгляд на Руслана. — Спасибо, — сказал он тихо, одними губами. Руслан кивнул. Хотел сказать что-то ещё, но в горле вдруг стало тесно, и он просто притянул Даню ближе, уткнулся носом в рыжую макушку. — Пойдём, — сказал он наконец. — А то ужин совсем остынет. — Микроволновка есть, — буркнул Даня, но позволил увести себя на кухню.

***

На кухне пахло выпечкой. Руслан только сейчас заметил — на столе стояла небольшая тарелка с пирожными, домашними, аккуратно выложенными горкой, присыпанными сахарной пудрой. Рядом — две тарелки с основным блюдом, уже остывшим, но всё ещё аппетитным. — Дань, — Руслан обернулся. — Ты… когда всё это успел? Даня пожал плечом. Сделал вид, что очень занят — поправляет край футболки, хотя та висит на нём мешком. — Отпросился пораньше. Думал, ты тоже… ну… Он не договорил. Руслан шагнул к нему. Обнял со спины, уткнулся подбородком в плечо, переплёл пальцы на животе. — Прости.

***

Они сидели на кухне. За окном всё так же валил снег, но здесь, внутри, было тепло, пахло едой и ванилью, и шампанское в высоких бокалах пузырилось мелкими иголочками. Даня сидел напротив, поджав ноги на стуле, и сосредоточенно ковырялся в тарелке. Руслан смотрел, как падает свет от подвесного светильника на его рыжие волосы, как тени ложатся на скулы, как голубоглазый слизал соус с уголка губ. — Невкусно? — не поднимая глаз, спросил Даня. — Нет, очень вкусно. — А чего не ешь тогда? — На тебя налюбоваться не могу, — ехидно улыбнулся шатен. Даня фыркнул, но щёки его порозовели. Руслан засмеялся — тихо, довольно — и послушно вернулся к еде.

***

Позже, когда ужин был съеден, шампанское выпито, а пирожные безнадёжно добиты, они переместились в гостиную. Руслан включил тот самый сериал, который ждал их уже полмесяца, Даня улёгся у него на груди, закутавшись в плед по самый нос. — Не усни, — сказал Руслан, гладя его по волосам. — Не усну, — сонно отозвался Даня. — Обещаешь? — Мгм. Через десять минут он уже тихо посапывал, уткнувшись носом в свитер Руслана. Руслан смотрел на экран, но ничего не видел. Он смотрел на Даню. На его расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке рыжие пряди, на засосы, которые сам же и оставил, — тёмные метки на бледной шее, чуть прикрытые воротом футболки. На тумбе покоились ландыши в самодельной вазе. Руслан выдохнул. Притянул Даню ближе, поцеловал в макушку. — Сладких снов, маленький, — шепнул он в рыжие волосы. — И прости меня ещё раз. Даня что-то пробормотал во сне, прижался теснее. За окном кружился снег. А в квартире было тепло, тихо и так правильно, как бывает только когда те, кто любят друг друга, наконец перестают бежать и просто остаются — вместе.