Грехопадение Вероники: От приюта до семейного ложа

Вероника не выходила из комнаты целую неделю. Она лежала на кровати в той же позе, в которой просыпалась, — свернувшись калачиком, лицом к стене, колени подтянуты к груди. Окно было зашторено — плотной тёмно-синей занавеской, которую она не раздвигала ни разу. Свет в комнату проникал только тонкими полосками по краям, и в этом полумраке время потеряло смысл. День и ночь сливались в одно бесконечное серое пятно. В приходе узнали почти сразу. Видео распространилось быстрее, чем она могла себе представить. Кто-то из прихожан получил ссылку в личку, кто-то увидел в закрытом чате молодёжной группы, кто-то скачал и переслал дальше. Через два дня её имя шептались уже не только в церкви, но и в соседних домах, в магазине, в автомастерской отца. «Та самая Вероника… да, та, что всегда пела в хоре… которая раздавала суп бездомным…». Люди отводили глаза, когда Мария или Дэвид проходили мимо. Некоторые — сочувственно. Большинство — с осуждением. Мать и старший брат Стив перестали с ней разговаривать. Мария заходила в комнату только раз в день — ставила поднос с едой на тумбочку и выходила, не сказав ни слова. Её лицо было каменным, губы сжаты так сильно, что казались белыми. Стив вообще не поднимался на второй этаж — он просто молчал, когда отец спрашивал о сестре. Его молчание было тяжелее любых слов. Только младшая сестрёнка Джессика иногда прокрадывалась к ней по вечерам. Она садилась на край кровати, гладила Веронику по волосам и шептала: — Вероника… ты не плачь… я всё равно тебя люблю… даже если все злятся… Отец приносил еду молча — но его взгляд был другим. В нём не было злобы, только тяжёлое, почти физическое сочувствие. Он ставил поднос, смотрел на дочь несколько секунд и уходил, закрывая дверь тихо, как будто боялся её спугнуть. Грудь болела всё сильнее. Она набухла так, что даже лёгкая футболка натирала соски до слёз. Живот тянуло — не больно, но постоянно, как будто внутри что-то медленно росло и давило. Вероника почти не ела — только пила воду и иногда кусочек яблока, который Джессика приносила тайком. Однажды вечером отец вошёл в комнату с маленькой коробочкой в руках. Он не смотрел ей в глаза. — Проверься, — сказал он коротко, с осуждением в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог. — Я купил тест. Сделай его. Сейчас. Вероника взяла коробку дрожащими пальцами. Пошла в ванную — ноги подкашивались. Заперлась. Села на край унитаза. Пописала на тест. Две полоски. Яркие, чёткие, безжалостные. Она сидела, глядя на них, пока не почувствовала, что слёзы снова текут по щекам. Она была беременна. Грудь уже давно распухла и болела — теперь она понимала почему. Она положила руку на низ живота — там, где всё ещё ощущалось лёгкое тепло, остатки того самого дня. Девять негров. Без защиты. Прямо в матку. И один из них — тот, кто оказался сильнее всех, чьё семя осело глубже всего. Через час в комнату вошла мать. Мария стояла в дверях — прямая, как струна. Глаза красные, но сухие. — Ты взрослая, — сказала она тихо, но каждое слово падало как камень. — Можешь проваливать куда хочешь. Я не хочу видеть в своём доме уличную потаскуху и проститутку. Пусть со своим наёбышем катится куда угодно. Убирайся. Отец вошёл следом. В руках у него была пачка мятых долларов — пара сотен. — Это всё, что могу дать, — сказал он глухо. — Собирай вещи. Вероника не спорила. Не плакала громко. Она просто встала, открыла шкаф, начала складывать одежду в старую спортивную сумку — механически, будто это делала не она. Джессика стояла в дверях и смотрела — непонимающе, с широко раскрытыми глазами. Она хотела подойти, обнять сестру, но мать остановила её одним взглядом. Стив стоял в коридоре — молча, скрестив руки на груди. Вероника собрала сумку за десять минут. Всё, что ей было дорого — пара фотографий с семьёй, маленькая Библия, которую подарила бабушка, серебряный крестик на цепочке, старый дневник — уместилось в один боковой карман. Она вышла из комнаты — под осуждающими взглядами матери и брата, под сочувствующим, почти сломленным взглядом отца, под непонимающим, детским взглядом Джессики. Спустилась по лестнице. Открыла входную дверь. Мать крикнула ей вслед — резко, зло, срывающимся голосом: — И не возвращайся сюда больше, шалава! Дверь захлопнулась за Вероникой с глухим стуком. Она стояла на крыльце — с сумкой в руках, с заплаканными глазами, с животом, в котором уже рос кто-то чужой, неизвестный, но уже живой. Она не знала, куда идти. Но идти было больше некуда.