Абсент и вино

Дольф Рейхенау ненавидел театр. Не саму архитектуру, напротив — тяжелый прусский классицизм Унтер-ден-Линден вызывал у него привычное эстетическое одобрение. Он ненавидел ту липкую, паточную необходимость казаться мягче, чем ты есть на самом деле, которую навязывал балет. Чайковский был слишком очевиден, слишком эмоционален для декабрьского вечера, когда воздух снаружи напоминал зазубренное лезвие. В ложе пахло пылью веков и удушливыми женскими парфюмами. Но Дольф чувствовал только одно: присутствие Алекса. Это всегда было и благом, и проклятьем. И Дольф еще не определился, какую из этих мыслей презирает больше. Александр Аденауэр сидел в полуметре, и это расстояние казалось Дольфу насмешкой физики. Он краем глаза видел, как Алекс поправляет воротник сыну, как улыбается жене… Эта его манера отдавать тепло всем вокруг, не скупясь и не считая, всегда приводила Дольфа в состояние, близкое к яростной мигрени. — Ты слишком громко думаешь, Дольф, — голос Алекса прозвучал под прикрытием оркестрового вступления. — Ты сейчас дыру в дирижере прожжешь. Дольф не повернул головы. Он смотрел на сцену, где танцоры в белом изображали невозможную легкость. — Может, тогда он прекратит насиловать мои уши этим дерьмом. Он рискнул бросить быстрый взгляд. Свет из оркестровой ямы снизу вверх выхватил острый профиль Аденауэра, линию его челюсти и ту самую жилку на шее, которая всегда пульсировала чуть быстрее, когда они оставались наедине. Дольф почувствовал, как в груди разворачивается тяжелое, свинцовое желание. Оно не имело ничего общего с нежностью. Это была потребность в контроле, доведенная до абсурда, жажда подчинить себе этот хаос, который Алекс привносил в его выверенную жизнь. Дольф знал биографию Алекса лучше, чем свою собственную. Знал его активы, его слабости, вкус его поражений. Но он никогда не мог просчитать ту химическую реакцию, которая происходила, стоило их рукам случайно соприкоснуться. С самой юности. И по сей день. Порою казалось, что даже на смертном одре Дьявол будет пытать его видениями этого высокого ублюдка с его кошачьей ухмылкой и молочно-белыми волосами. Пропагандистский плакат, а не человек. И Дольф был готов принять любую идеологию, лишь бы продолжать смотреть. Сцена наполнилась снегом. Музыка нарастала. — Завтра в Байройте будет тише, — произнес Дольф, чувствуя, как голос против его воли становится более низким. — Я хочу, чтобы ты приехал пораньше. Без свиты. Без… Он неопределенно махнул рукой в сторону жены Алекса, которая увлеченно что-то шептала сыну. Алекс наконец повернулся к нему полностью. В его глазах, обычно таких открытых, на мгновение мелькнуло что-то темное, зеркально отражающее состояние Дольфа. Та самая искра подавленного, запертого в подвалах воспитания и статуса влечения, которое они оба предпочитали называть дружбой. Или соперничеством. — Хочешь устроить мне допрос в стенах виллы Вагнера? Алекс придвинулся чуть ближе. Теперь Дольф видел расширенные зрачки друга. Внизу живота сделалось до противного тяжко. Допрос… может быть. Но больше всего ему хотелось услышать, как стоны смешиваются с величайшей из всех мелодией. Потому что Дольф знал — в сравнении проиграет даже она. — Хочу, чтобы ты наконец послушал настоящую музыку, а не это педерастическое дерьмо. Дольф подался вперед, почти касаясь губами уха Алекса. Тот не отстранился. Наоборот, Дольф почувствовал, как бедро Алекса плотно прижимается к его. Ткань дорогих брюк была слишком тонкой преградой для того жара, который внезапно заполнил пространство между ними. — Как грубо, Дольфи, — прошептал Алекс, и его дыхание обожгло усеянную бисером испарины кожу. — Мне даже интересно, а всегда ли ты такой… напористый. — Мы столько знакомы, что пора было бы понять, что да. — Ну… мы бывали в разных ситуациях, и все же остались места, где твоя дикость меня не касалась. Дольф сжал подлокотник так, что дерево жалобно застонало. Ему хотелось сорвать этот безупречный смокинг с Алекса прямо здесь, в этой золоченой клетке, заставить его замолчать, перекрыть этот невыносимо правильный голос своим. Его страсть всегда имела горький привкус власти, и сейчас, глядя на человека, который единственный в мире не боялся его гнева, Дольф понимал: завтра в Байройте он либо окончательно уничтожит эту связь, либо позволит ей уничтожить себя. Дорога на Байройт вилась среди заснеженных елей, как черная лента, стягивающая горло. Дольф вел машину сам, игнорируя протесты жены и настойчивое предложение водителя. Ему нужно было чувствовать сопротивление руля, физическую отдачу металла, чтобы не сойти с ума от тишины, звенящей в салоне. Вилла встретила их монументальным холодом. Камни здесь помнили не уют, а триумф воли, и Дольф на мгновение остановился, чтобы проникнуться тем единственным, что уважал в своей жизни. Истинное, неподкупное величие. То, которое берут силой, не слушая писк копошащихся под ногами мышей. Затем, не сказав и слова жене, он распорядился о комнатах для семей с той же сухой эффективностью, с какой закрывал сделки на миллиарды, и заперся в библиотеке. Алекс приехал ровно за час до ужина. Без свиты, как и просил Дольф. Но его присутствие заполнило дом мгновенно. Дольф чувствовал само его движение. Электричество, которое Аденауэр генерировал просто фактом своего существования. — Ты выбрал самое мрачное крыло, Дольф. Здесь даже у теней квадратные усы. Алекс вошел без стука, прикрыв за собой массивную дубовую дверь. Он уже сменил дорожный костюм на кашемировый джемпер цвета графита, который делал его волосы почти светящимися в полумраке комнаты. — Мрак способствует ясности. Дольф медленно поднялся из-за стола, отставив стакан с абсентом. Он был выше, массивнее, и сейчас, в тесном пространстве между книжными стеллажами, его фигура довлела над Алексом. Но тот не отступил. Он никогда не отступал. Алекс поднял подбородок, и в его глазах вспыхнул тот самый вызов, который десять лет назад заставил Дольфа впервые ударить его в университетской столовой. Просто чтобы проверить, потечет ли у этого золотого мальчика ихор вместо крови. — Место для уединения ты выбрал примечательное, конечно. Будем обсуждать Ницше или что? О, я уверен, ты фанат этого дерьма о «Сверхчеловеке». Дольф смотрел на него сверху вниз. Тишина библиотеки казалась натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего вдоха. Ницше. Алекс всегда бил в цель с небрежностью человека, знающего правила игры, но предпочитающего их игнорировать. — Ницше был идиотом, закончившим свою жалкую жизнь в обнимку с лошадью в Турине. Дольф сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Алекса. — Но он понимал природу воли. То, что большинство принимает за мораль, на самом деле — обычная трусость. Неспособность признать свои истинные желания. Алекс усмехнулся. Эта его улыбка, едва заметная, дерзкая, действовала на Дольфа как детонатор. — И какие же желания ты считаешь истинными, Дольф? Твоя жажда власти? Твой этот… косплей на твоего тезку? — Твое присутствие здесь, — отрезал Дольф. — Ты приехал один. Ты вошел в эту комнату и закрыл дверь. Не лги себе, Алекс. Ты здесь не ради музыки или старой дружбы. Ты здесь, потому что тебе жизненно необходимо видеть, как я на тебя смотрю. Алекс не шелохнулся, лишь слегка поджал губы. Расстояние между ними сократилось еще больше, еще неприличнее. Дольф видел каждую деталь: серые точки в голубых глазах, безупречную гладкость кожи, которую, казалось, не трогало ни время, ни совесть. От Алекса исходило ощущение опасного покоя. — Ты слишком много на себя берешь, — тихо произнес он. — Но ты прав в одном… Дольф не стал дожидаться окончания фразы. Он схватил Алекса за воротник кашемирового джемпера, сминая дорогую ткань, и рванул на себя. Столкновение тел было жестким, почти болезненным. Поцелуй не имел ничего общего с романтикой. То была схватка, попытка вырвать друг у друга признание, которое копилось десятилетие. Алекс ответил с той же яростью. Его руки вцепились в плечи Дольфа, пальцы до боли впились в мышцы сквозь ткань рубашки. Они боролись за лидерство в этом поцелуе, кусая губы, пробуя на вкус металл крови и застарелую горечь абсента. Дольф ощущал, как его многолетний самоконтроль осыпается мелкой крошкой. Все, что он выстраивал, репутация, холодная логика, статус главы семьи, сейчас не имело значения. Был только этот мужчина, лучший соперник, вечный друг и единственный смысл. — Собираешься трахнуть меня прямо здесь? В доме твоего кумира? — прохрипел Алекс, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Закрой рот. — Ты вроде как отлично справлялся с этим сам. Он сорвал с Алекса джемпер, не заботясь о сохранности швов. Свет ламп отразился на бледной, почти прозрачной коже Алекса. Он выглядел как ожившая античная статуя, но пульсация вены на его шее выдавала живое, лихорадочное возбуждение. Дольф быстро расправился со своей одеждой, отбрасывая ее в сторону. Его движения были скупыми, точными, лишенными суеты. Стоило обнаженной кожи соприкоснуться, как тело Дольфа прошила судорога. Все года мучительного ожидания, все грязные фантазии ударили его в одночасье, выбивая воздух из легких. Дольф опустился на колени. Ладони грубо скользнули по внутренней стороне бедер Алекса. Он не искал нежности. Его пальцы, привыкшие к стальной хватке, сейчас изучали податливость плоти друга. Алекс запрокинул голову, издав первый за вечер звук, лишенный иронии. Глухой гортанный стон прозвучал для Дольфа во сто крат прекраснее, чем любая опера. Он никогда не признавал полумер, не умел просить. Он отбросил эти бесполезные навыки много лет назад и обучился тому единственному, что приносило пользу в новом мире. Брать. В бизнесе, в политике, в жизни. Но сейчас, глядя на Алекса снизу вверх, Дольф чувствовал, как привычная вертикаль власти дает трещину. Колени упирались в жесткий ворс ковра, а ладони до побелевших костяшек впивались в бедра, удерживая на месте, как добычу. Единственную из всех, с которой Дольф бы не расстался ради большей выгоды. Он отказывался называть это любовь. Любовь — грязное и глупое чувство, для тех, кто всерьез ходит на балеты вроде вчерашнего и верит в рождественские чудеса. Между ним и Алексом была… патология. Хроническая болезнь, зародившаяся в лекционных залах LMU и метастазировавшая в многомиллиардные контракты и детей, рожденных от женщин, которые были лишь ширмами. Для Дольфа любое из этих утверждений было верно. И он отчаянно хотел верить, что и для Алекса — тоже. И все же внутри что-то каждый раз сжималось от бессильной ярости и бесполезной горечи, стоило другу взглянуть на жену. Алекс положил ладонь ему на затылок, вынимая из омута обид прошлого. Его пальцы, всегда казавшиеся Дольфу чересчур длинными, почти артистичными, запутались в его жестких черных волосах. Это было лаской… И именно поэтому Дольф дернулся, сжимая челюсти. Он не хотел ласки. Он хотел ее разрушения. — Смотри на меня, Дольф, — приказал Алекс тем тоном, с каким обычно вел беседу с инвесторами. Тем, от которого у Дольфа пропадала всякая мысль о работе. Он поднял голову. В глазах Алекса не было неуверенности, только отражение той же первобытной нужды, которую сам Дольф привык бетонировать ледяным цинизмом. В этот момент он понял: они оба горят в одном аду, просто разным пламенем. Если Дольф был обжигающим, горьким абсентом, оставляющим после себя лишь галлюцинации и выжженное нутро, то Алекс был вином. Дорогим, выдержанным, скрывающим за благородным букетом хмельную ярость, которая бьет в голову не сразу, но наповал. — Рейхенау на коленях… Не знаю даже, от чего лучше: от вида или осознания, как тяжело твоим бедным коленям. Алекс криво усмехнулся, хотя дыхание его было неровным. Дольфу срочно захотелось стереть это самодовольное выражение с его лица губами или кулаком… Может, и тем, и другим по очереди. Он рванул его брюки вниз, не заботясь о пуговицах. Дольфу нужно было видеть его — полностью, без масок, без его язвительности или напускной серьезности. Нужно было убедиться, что под этим кашемиром и лоском фамилии скрывается такой же дикий зверь, как и он сам. И когда преграда одежды пала, Дольф на секунду замер. Алекс был даже лучше, чем он помнил с совместных походов в сауны в молодости, лучше, чем представлял. Он был идеален. Будто та самая северная эстетика, которую Дольф коллекционировал в картинах и книгах и обожал в музыке и архитектуре, воплотилась в одном человеке. Это был уже не зов плоти, а своего рода… богослужение. И в таком случае Дольф был падшим жрецом. Он обхватил губами его член, действуя грубо, почти зло. Он хотел причинить дискомфорт, хотел вырвать из Алекса правду, которую тот не решался произнести. Тот вскрикнул, бедра его дернулись вперед, а пальцы на затылке Дольфа сжались, причиняя ответную боль. Это было их языком. Их способом коммуникации. Никаких громких сопливых слов, телячьих нежностей или трепетных касаний, только зубы на коже и ногти в мягких тканях. Вкус Алекса, горький, солоноватый, казался единственным подлинником в мире фальшивых фуршетов. Дольф наращивал темп, доводя его до исступления, пока Алекс не начал задыхаться, выгибаясь так, что затылок то и дело бился о книжные полки. — Хватит… — выдохнул Алекс. — Дольф, черт тебя дери… встань. Дважды просить было не нужно. Дольф с влажным хлюпаньем выпустил член и поднялся рывком. Стеллаж отозвался протестующим скрипом, стоило прижать Алекса еще плотнее. Какая-то из книг шлепнулась на пол, и в оглушительно громком звуке этом Дольф почти услышал протестующий хрип истории. Они оскверняли храм… И Дольфу это чертовски нравилось. Алекс будто прочел его мысли. И даже когда оказался развернут лицом к корешкам, не удержался от шпильки: — Вот тебе и триумф воли, Дольфи. Вместо ответа тот зафиксировал его руки на уровне верхних полок, вжимая ладони в корешки кожаных переплетов. В этом жесте было нечто почти конвоирское, но Алекс лишь сильнее вжался затылком в плечо Дольфа, подставляя шею. В зеркальном отражении стекол соседнего шкафа тот видел их силуэты: темное пятно его собственного торса и ослепительная, почти фосфоресцирующая белизна Алекса. — А кто в этом сценарии ты, Аденауэр? Еврей? Он не стал тратить время на смазку. Любая подготовка казалась бы излишней цивилизованностью. Дольф обильно смочил пальцы собственной слюной и грубо, без предупреждения, толкнул их внутрь. Алекс дернулся, глухо охнув в корешки книг. Мышцы его ануса, тугие и горячие, протестующе сжались, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но Дольф лишь увеличил нажим. — Штурмовик… блять… наверное. — Штурмовик-блядь мне нравится больше. — Ты… невыносимый ублюдок, Рейхенау, — выдохнул Алекс. Его голос сорвался на хрип, когда Дольф добавил второй палец, резко раздвигая стенки. — Давай уже… придурок. Дольф чувствовал, как внутри Алекса пульсирует живое, лихорадочное тепло. Это было как касаться оголенного провода под напряжением. Он вытащил пальцы, слыша влажный, чавкающий звук, и тут же, не давая прийти в себя, наставил свой член. Вход был тяжелым. Дольф ощущал каждое волокно мышц, которое сопротивлялось его вторжению. Он входил медленно, с наслаждением садиста наблюдая, как белеют костяшки пальцев Алекса, вцепившись в полку. Когда головка преодолела кольцо, Дольф замер, пережидая вспышку ослепляющего удовольствия, которое едва не выбило его из реальности. — Дыши, — рыкнул он, толкаясь глубже. Алекс издал звук, похожий на скулеж, и подался назад, инстинктивно ища опору в его теле. Дольф вошел до упора, и яйца шлепнулись о задницу Алекса. Идеальная стыковка. В миллион раз лучше, чем он когда-либо себе представлял. Он начал двигаться. Сначала размеренно, вытягивая из Алекса каждый стон, каждую судорогу. С каждым толчком Дольф чувствовал, как его десятилетний самоконтроль плавится. Это было не просто совокупление. Это было присвоение. Он забивал себя в Алекса, как клин в бревно, стремясь расколоть эту безупречную оболочку, добраться до самой сути, которая принадлежала только ему. Дольф вонзался в Алекса с ритмом, который не допускал компромиссов. Каждый толчок отзывался в его собственном теле отдачей, как удар кулака в плотную стену. Но стена это была живой, податливой в нужных местах и упругой в других. Мышцы Алекса сжимались вокруг него, создавая давление, которое граничило с болью, и именно эта грань делала все реальным. Годы, когда он представлял это в одиночестве, в тишине своих кабинетов или под душем после бессонных ночей, блекли перед фактом: теснота, сопротивление, постепенная капитуляция тела, которое он знал лучше, чем свое. Алекс выгнулся, упираясь ладонями в полку, чтобы не рухнуть. Его напряженная гладкая спина блестела от пота, и Дольф как завороженный наблюдал, как в ответ на каждый его толчок под кожей перекатываются мышцы. Он не спешил наращивать скорость. Слишком просто, слишком быстро, почти кощунство. Вместо этого Дольф задерживался в самой глубине, чувствуя, как дергается Алекс, пытаясь приспособиться. Физиология не лгала: первое проникновение всегда несло дискомфорт, особенно без подготовки, но он не жаловался. Скрипел зубами, скулил, но терпел. Его дыхание выходило рваными толчками, прерываемыми сдавленными стонами, которые он пытался глушить, впиваясь зубами в собственное предплечье. — Быстрее, ублюдок, — выдавил Алекс, поворачивая голову. Его глаза, обычно такие насмешливые, теперь были полуприкрыты, а зрачки расширены до предела. — Или ты уже устал? Старость не радость? Дольф ответил не словом, а действием. Одной рукой он схватил Алекса за бедро, фиксируя его в нужном положении, а второй — за волосы на затылке, оттягивая голову назад. Шея его выгнулась соблазнительной дугой, кадык судорожно задергался. Дольф ускорился лишь слегка, вбиваясь теперь с силой, отзывающейся шлепками кожи о кожу. И звук этот наполнил библиотеку, как эхо в пустом зале. Каждый удар посылал вверх по позвоночнику волну жара, собирался в паху тугим раскаленным узлом. Это уже было не облегчением, а возмездием за все те ночи, что Дольф просыпался с дырой в груди и мыслью, что Алекс однажды ускользнет навсегда, что семейные бредни отнимут у него последнее, что хоть как-то держит его в рамках человечности. Алекс не сдавался. Он толкался назад, встречая каждый выпад, заставляя Дольфа работать за каждый сантиметр. Его тело, сильное и гибкое, адаптировалось быстрее, чем Дольф ожидал. Первоначальная напряженность сменилась ритмичным сжатием, которое выжимало из него воздух. Физиология брала верх. Простата отзывалась на давление, посылая через тело вспышки, которые заставляли ноги дрожать. Дольф чувствовал это по тому, как Алекс цеплялся за полку, по тому, как его член, твердый и нетронутый, при каждом толчке брызгал мутными каплями предсемени на полку. Пассивным он отнюдь не был. Даже так, в уязвимой, побежденной позе, пытался диктовать темп встречными движениями. — Вот так… — прошипел Алекс, его голос сломался на полпути, когда Дольф изменил угол, нащупывая ту точку, которая заставила выгнуться сильнее. — Как долго ты хотел этого? С университета? Или с того раза, как пялился на мой зад в сауне? Ты ведь не думал, что я не замечу, да? Дольф зарычал, впиваясь зубами в его плечо, оставляя следы, за которые завтра придется объясняться перед женой. О, он хотел, чтобы Алекс объяснялся, хотел, чтобы его сука плакала, поняв, что никогда не завладеет его сердцем, как в своих женских влажных мечтах. — Ну же, признайся? — продолжал подначивать Алекс. Дольф почти не слушал, поглощенный тем, как двигаются его раскрасневшиеся губы. В порыве он прикусил их, и теперь на нижней красовалось пятнышко запекшейся крови. Алекс начал терять контроль. Его стоны стали громче, прерывистее, тело содрогалось в преддверии пика. Дольф почувствовал это по тому, как стенки сжимались сильнее, по тому, как Алекс напрягся, выгибаясь в последней попытке удержаться. Он отпустил волосы, чтобы обхватить его член рукой — грубо, без прелюдий, сжимая и двигая в такт своим толчкам. Кожа была горячей, влажной от предэякулята, и каждый рывок ладони вырывал из Алекса хриплый всхлип. — Кончи для меня, — приказал Дольф хрипло. — Покажи, что ты мой. Алекс не ответил. Не смог. Его тело сдалось первым: мышцы живота напряглись, член в руке Дольфа запульсировал, извергая сперму на полку перед ним. Струи ударили по корешкам книг, пачкая страницы истории, и это зрелище абсолютного осквернения подтолкнуло Дольфа к краю. Алекс обмяк в его хватке, но он не остановился. Он вбился в него еще несколько раз, чувствуя, как после пика задница стала еще теснее, еще горячее от спазмов. Узел в паху лопнул, и Дольф кончил с рыком, вжимаясь в Алекса до упора, заполняя его собой. Волны оргазма прокатились по телу, ослепляя, оглушая, оставляя после себя дрожь в ногах и пустоту в голове. Они стояли так несколько растянувшихся в вечность секунд, пока дыхание не выровнялось. Дольф вышел медленно, видя, как семя стекает по бедрам Алекса. Зрелище вызвало в нем смешанное чувство триумфа и отвращения к себе. Не за то, что сделал это. За то, что так. Алекс опустился на пол, опираясь спиной на стеллаж. Дольф последовал за ним, садясь рядом. Их плечи соприкасались, но никто не пытался обнять или прикоснуться иначе. Это не было их стилем, и Дольф почти жалел, что считал эту мысль константой. — И что теперь? — спросил Алекс хрипло, но уже с привычной иронией. — Будешь хвастаться перед друзьями? Дольф уставился в потолок, где паутина теней от лампы создавала узоры, похожие на трещины в броне. Годы сдерживания закончились вот так — в библиотеке, среди пыльных томов, с человеком, которого он не мог ни отпустить, ни удержать. Это не принесло облегчения, только новую зависимость. Он знал, что завтра, послезавтра, это повторится — в другой комнате, в другом городе, но с той же интенсивностью. И это знание не пугало; оно успокаивало, как знакомая формула в мире хаоса. — У меня только один друг, и это он должен хвастаться, что я трахнул его. — О, спасибо, ваше величество, что соизволили засунуть свой ослепительный член в мою плебейскую задницу. Дольф толкнул его ногой. Алекс ответил тем же и зашипел, потирая бедро. Сдержать ухмылку не получилось. — Теперь мы одеваемся, — ответил Дольф наконец, поднимаясь на ноги. Его мышцы ныли от напряжения, но это была хорошая боль, напоминание о реальности. — И идем к ужину. Как ни в чем не бывало. А вечером я покажу тебе, как умеет принимать член настоящий мужчина.