Теорема Дейвисона

Аудитория опустела, Джон отпустил студентов на полчаса раньше, заставив остаться в кабинете только одного... За окном, в коридоре, стихал гомон студентов, торопящихся на перемену пораньше или только ищущие свою аудиторию, пока где-то негромко хлопали двери. Здесь же, за запертой дверью, тишина стала плотной, осязаемой, точно грозовое небо перед первой вспышкой молнии. Джон отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Лололошки. Тот стоял, прижатый спиной к холодной столешнице парты, тяжело дыша, с влажными покрасневшими от поцелуя губами и совершенно потерянным взглядом. Рубашка профессора, только что безупречная, была смята в районе груди, а в каштановых волосах все еще виднелись покрасневшие уши. -Ты думал, - произнес Джон, и голос, низкий, с хрипотцой, которой никто никогда не слышал в этих стенах, опалил кожу, - ты действительно думал, что я позволю тебе просто уйти? После всего того, что ты... "Транслировал" в мою голову? Лололошка открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов вырвался только прерывистый вздох. Джон перехватил его запястье – не больно, но жестко, не допуская возражений, – и развернул к себе спиной, ведя к кафедре и прижимая грудью к вертикальной поверхности доски. Та была прохладной, почти ледяной по контрасту с пылающей кожей. -Руки, - приказал Джон. - На доску. И Лололошка повиновался. Его ладони легли на гладкую зеленую поверхность, испещренную многочисленными формулами и разводами от уже стертых примеров. Пальцы едва заметно дрожали, оставляя влажные следы. -Мел, - голос профессора звучал отстраненно, будто он действительно сейчас вел лекцию. - Возьми мел. -Джон, я… -Я сказал – мел. Лололошка сглотнул и потянулся к желобку, где лежали аккуратные, ровные кусочки. Его пальцы, неуклюжие, почти не слушающиеся, сомкнулись вокруг холодного цилиндра. И почему он так реагирует? -Теперь пиши. Тепло чужого тела возникло за спиной внезапно, хотя Лололошка слышал каждый вдох, каждое движение. Джон придвинулся вплотную – грудь к лопаткам, бедра к ягодицам. Его правая рука легла поверх ладони студента, сжимающей мел, переплетая пальцы. Левая легла на тазовую кость, фиксируя, не давая отстраниться. -Итак, мистер Дейвисон, - голос Джона раздался прямо над ухом, когда Лололошка оказался прижат грудью к холодной поверхности доски, мел зажат в неуклюжих пальцах. - Записываем предел. Рука профессора, лежащая поверх чужой ладони, направляет. Тело прижалось вплотную со спины, лишая возможности отстраниться. Даже сквозь тонкую ткань двух штанов – собственных и чужих – Лололошка чувствовал жар, исходящий от бедер Джона, и то, как напряжены мышцы профессора. Кажется, игра прошла не по тем правилам... -Обозначим нашу функцию, - Джон медленно вывел символ f(x), и Лололошка почувствовал, как твердые бедра прижимаются к его ягодицам теснее. Мел едва слышно скрипел по доске, оставляя ровную, красивую линию, которую профессор выводил чужой, послушной рукой. - Она непрерывна на отрезке. Но в точке… - Он сделал паузу, сильнее сжал пальцы студента, - Она терпит разрыв первого рода. Прямо здесь. Кончик мела ткнул в доску, оставляя жирную точку. Лололошка судорожно вздохнул, когда колено Джона грубо на последних двух словах развело его ноги шире, заставляя чуть расставить их. Джинсы натянулись на бедрах, и пуговица, уже расстегнутая чужими пальцами, впилась в живот. -И что мы делаем, когда функция не подчиняется? - Голос профессора упал до вибрирующего, опасного шепота. - Мы ее линеаризуем. Раскладываем в ряд Тейлора. Приближаем… - Губы коснулись мочки уха, и Лололошка вздрогнул всем телом, - касательной. Медленное, рассчитанное движение бедер. Трение ткани о ткань. Лололошка выронил мел, и тот с сухим стуком покатился по полу, описав дугу и остановившись у ножки стула. Пальцы вцепились в край доски, ногти заскребли по деревянной раме. -Джон… Не здесь же… Ты же сам гов-... -Здесь, - оборвал профессор. Его голос потерял последние остатки академической отстраненности. Он стал низким, вязким, как патока, и резким. - Ты хотел грязных разговоров у доски? Ты их получишь. Ты вполне подробно мечтал об этом сорок минут. Ты представлял, как "прижимаешь меня к этой парте", так, да? - Его бедра сделали еще одно движение, медленное, дразнящее, заставившее Лололошку выгнуться дугой. - Но урок веду я. Джон отпустил чужую руку и медленно, с почти врачебной точностью, расстегнул оставшуюся пуговицу на штанах студента. Звук молнии расходящейся, когда уверенные пальцы потянули за бегунок, в пустой аудитории прозвучал оглушительно. -Предел, когда "n" стремится к бесконечности, - пальцы преподавателя скользнули под резинку боксеров, - от того, как глубоко я в тебе. Лололошка выдохнул – рвано, со стоном, который он пытался, но не смог сдержать. Лоб глухо стукнулся о прохладную доску. Он видел перед собой только что написанную формулу – странно изящную, ровную, совершенно неуместную здесь и сейчас. -Д-Джон… -Профессор Харрис, - поправил тот. Пальцы сомкнулись вокруг члена Ло, но голос остался абсолютно ровным, будто он диктовал теорему. - Пока мы в этой аудитории, для тебя я профессор Харрис. Вы поняли, мистер Дейвисон? Кивок. Рваный, отчаянный. -Я не слышу. -Да, - выдохнул Лололошка. - Да, профессор Харрис. -Хорошо. Джон начал двигать рукой – медленно, изучающе, будто действительно решал уравнение, постепенно находя нужный алгоритм. Каждое движение было точным, рассчитанным, несколько безжалостным в своей методичности. Лололошка вцепился в доску так, что побелели костяшки. -Функция возрастает, - прокомментировал профессор тоном лектора, иллюстрирующего график. - Точка экстремума… Здесь? - Большой палец прошелся по головке, стирая выступившую смазку. Лололошка задохнулся, ноги подкосились, но Джон держал крепко, прижимая к доске. - Интересно. Производная положительна. Следовательно, функция монотонно стремится к… - Его губы снова коснулись уха, теперь влажно, открыто, - разрядке. -Пожалуйста, - это слово вырвалось помимо воли, жалкое, умоляющее. -Пожалуйста – что? - Джон замедлил движение почти до полной остановки, оставляя ровно столько, чтобы свести с ума. - Вы должны четко формулировать задачу, мистер Дейвисон. Математика – точная наука. -Пожалуйста… Не останавливайтесь. -Условие принято. Рука Джона двинулась быстрее, вновь возвращаясь к ритму, и Лололошка почувствовал, как сознание начинает мутиться. Он не видел ничего, кроме зеленой поверхности доски и расплывающихся перед глазами формул. Слышал только дыхание профессора – такое же неровное, как его собственное, несмотря на внешнее спокойствие. -Но мы отвлеклись, - голос Джона дрогнул на долю секунды, но он справился. - Основная задача еще не решена. Возвращаемся к интегралу. Он убрал руку. Лололошка всхлипнул – открыто, отчаянно, теряя последние остатки гордости. -Мел, - приказал Джон. - Подними мел. Студент не мог пошевелиться. Пальцы онемели, вцепившись в доску, колени дрожали, и единственное, что удерживало его в вертикальном положении – это чужое тело позади. -Я сказал, подними мел. Заставив себя разжать пальцы, Лололошка медленно, почти на ощупь, опустился на корточки. Его пальцы сомкнулись вокруг мелка – холодного, гладкого, покрытого мелкой белой пылью. Когда он выпрямился, Джон не отстранился ни на миллиметр. Наоборот – прижался плотнее, и Лололошка почувствовал сквозь ткань брюк то, что профессор так тщательно скрывал за своим безупречным самоконтролем. Твердое, горячее, пульсирующее, упирающееся в бедра. -Теперь пиши, - хрипло приказал Джон. - Интеграл от нуля до… Бесконечности. -Я не могу, - Сквозь зубы зашипел Лошка. Рука студента дрожала так сильно, что мел стучал по доске, оставляя ломаные, кривые линии. - Джон, я не… -Профессор Харрис, - напомнил Джон, и его голос, наконец, сломался. В нем появилась та самая уязвимость, которую Лололошка так отчаянно пытался выманить наружу. - Ты можешь. Его рука снова легла поверх ладони Лололошки, выравнивая дрожь, придавая уверенность. Вместе они вывели длинный, изящный символ интеграла. -Подынтегральное выражение, - продолжил Джон, и теперь каждое слово давалось ему с заметным усилием. Его дыхание сбивалось, опаляя шею Лололошки горячими, прерывистыми волнами. - Обозначим переменную интегрирования. Бедра двинулись вперед, вжимаясь в ягодицы Лололошки так плотно, что не осталось ни миллиметра воздуха между ними. Сквозь ткань брюк и джинсов Лололошка чувствовал каждое движение и каждую пульсацию. -"dx", - выдохнул Джон, выводя букву. Его левая рука скользнула по животу Лололошки вниз, на этот раз минуя резинку боксеров куда быстрее. Пальцы сомкнулись вокруг влажного, пульсирующего члена, и Лололошка выгнулся дугой, едва не перечеркнув случайно написанное. -Пределы интегрирования, - голос Джона вибрировал у самого виска. - Нижний предел – здесь. - Резкое, полное движение бедер. Кажется, вместе с этим профессор что-то указал и на доске, но Ло этого не углядел. - Верхний предел… Он не закончил. Рука на члене Лололошки двигалась в такт движениям бедер – единый, слаженный, безжалостный ритм. -Я… - Лололошка не мог больше держать мел. Тот вновь выскользнул из вспотевших пальцев, покатился, оставляя белый пунктир на полу. - Джон, я сейчас… -Нельзя, - рыком приказал профессор. - Только когда я разрешу. Это было пыткой. Самым сладким, самым желанным наказанием в его жизни. Лололошка чувствовал, как напряжение нарастает внизу живота, как мышцы сводит судорогой ожидания. Он кусал губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны, но они прорывались – тихие, сдавленные, отчаянные. Пока чужая рука ласкала член, Ло чувствовал, как возлюбленный прижимается ближе. Как профессор двигает бедрами, прижимая собственный член, натянувший ткань брюк, к чужой заднице, стимулируя и себя. -Смотри на доску, - велел Джон. - Возвращаемся к задаче. Интеграл. Пределы. Функция, стремящаяся к бесконечности. -Когда "x" стремится к нулю, - голос Джона сорвался на хрип, и Лололошка понял, что профессор тоже на пределе, балансирует на грани контроля, который так отчаянно пытается удержать, - функция терпит разрыв. Прямо здесь. Прямо с-сейчас. Его большой палец прошелся по головке члена Лололошки, чуть сжимая, смазывая выступившую влагу, и это прикосновение стало последней каплей. Дыхание опалило ухо студента с новой силой. Язык едва ощутимо коснулся мочки уха. -Давай, - выдохнул Джон, и его голос, наконец, потерял всю свою лекционную отстраненность. В тоне и самом слышалось отчетливое желание и слабость – хриплый, дрожащий, полный той самой неприкрытой похоти, которую Лололошка так жаждал услышать. - Давай, красотка. Кончи для меня. Прямо здесь, у доски. Пусть все видят, что ты мой. Лололошка застонал, едва ли не срываясь на крик. Хотя больше походило на придушенный скулеж. Вот только собственного голоса студент не слышал, растворившегося в пустом пространстве аудитории. Он не чувствовал ничего, кроме ослепительной, всепоглощающей волны, накрывшей его с головой, уносящей в темноту, полную искр и звезд, и тепла чужого тела. Его пальцы вцепились в доску так, что ногти оставили тонкие белые полосы на зеленой поверхности и следы-полумесяцы на деревянной раме. Его колени подкосились, и только рука Джона, обхватившая его талию, удержала от падения. Он приходил в себя медленно, тяжело дыша, прижимаясь лбом к прохладной доске. Позади него Джон замер. Дыхание преподавателя было таким же неровным, прерывистым. Длинные пальцы все еще сжимали бедро студента, и сквозь пелену послеоргазменной неги синеглазый почувствовал, как сильно дрожит эта рука. -Джон, - выдохнул он сладко, с полустоном в голосе. - Ты… -Не двигайся, - голос профессора был неестественно сдавленным. Лоб уткнулся в плечо студента. - Дай мне… Секунду. Лошка замер. Он буквально спиной чувствовал, как напряжено тело Джона, как тяжело тот дышит, стараясь взять себя под контроль. Сквозь ткань брюк он ощущал твердую, пульсирующую плоть, прижатую к его ягодицам, и понимал, что профессор так и не получил разрядки. -Джон, - повторил он тихо. - Позволь мне… -Нет, - отрезал Джон, но в его голосе не было прежней стали. Только усталость и что-то очень похожее на смущение, что так редко выказывал старший. - Не здесь. Не так. Лололошка медленно, очень осторожно, повернулся в кольце его рук, оказавшись лицом к лицу. Джон Харрис, профессор высшей математики, двадцати семи лет от роду, безупречный во всех отношениях, стоял перед ним с пылающими ушами, сбитым дыханием и невероятно, до смешного несчастным выражением лица. -Ты так и не-… - Начал Ло. -Это был твой урок, - перебил Джон, отводя взгляд. - Не мой. Лололошка смотрел на него – на идеально закатанные рукава, на расстегнутый воротник, на алеющий след от своих губ на шее, оставленный несколько дней назад, на темные, расширенные зрачки за стеклами очков – и чувствовал, как внутри разливается тепло, совершенно не связанное с только что пережитым оргазмом. -Мой урок, - медленно повторил он. - Профессор Харрис решил преподать мне практический материал по высшей математике? Джон дернул головой, будто хотел что-то сказать, но промолчал. -Но, кажется, - продолжил Лололошка, и в его голосе снова начала проступать та самая наглая, беззаботная интонация, - я плохо усвоил тему. Мне потребуется дополнительное занятие. Он поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся щеки Джона. Тот вздрогнул, но не отстранился. -Сегодня вечером, - тихо сказал Лололошка, прищуриваясь. - У тебя. И тогда я докажу тебе теорему, которую ты так и не дал мне решить. Джон смотрел на него долго. Очень долго. В глазах смешались остатки гнева, усталость, желание и что-то еще, очень хрупкое, что он всегда так тщательно прятал за маской холодного профессионализма. -Хорошо, - наконец сказал он. - Сегодня вечером. Он отступил на шаг. Аккуратно, снова методично, застегнул манжеты, поправил воротник рубашки. Пальцы дрожали, когда он затягивал галстук, поправляя, и Лололошка прекрасно это видел. Но через минуту перед ним снова стоял профессор Харрис – безупречный, собранный, холодный. -Приведи себя в порядок, - сказал он, не глядя на Лололошку. - Через пять минут иди домой, эта пара у тебя последняя. А у меня еще лекция у второго курса. Он направился к кафедре, снял со стула пиджак, стряхнул с него невидимые пылинки. Лололошка медленно, все еще дрожащими руками, застегнул джинсы, поправил изрядно помявшуюся и местами задравшуюся толстовку.. -Джон, - окликнул он, когда профессор уже взялся за дверную ручку. Тот замер, не оборачиваясь. -Формула, - Лололошка кивнул на доску, где все еще красовался написанный их переплетенными руками интеграл. Парень вновь выглядел беззаботно, насмешливо. - Ты не дописал. Верхний предел. Джон медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по доске, по кривым, дрожащим линиям, оставленным пальцами Лололошки, по жирной белой точке в месте разрыва функции. Потом вернулся к лицу студента. -Сегодня вечером, - повторил он. - Я допишу. Дверь открылась и закрылась. Щелчок язычка двери. Удаляющиеся шаги по коридору. Лололошка остался один в пустой аудитории. Он смотрел на доску, на идеальный почерк профессора, на дрожащие линии, которые вывел сам, на жирную точку – место разрыва. Его пальцы все еще пахли мелом. И еще чем-то – тем особенным, горьковато-сладким запахом, который оставался на коже Джона после долгих часов, проведенных за учебниками. Он улыбнулся. Сегодня вечером.

***

На доске, испещренной следами только что закончившейся "пытки", осталась так и недописанная задачка с интегралом без верхнего предела. Мелок, разломавшийся на две половинки, лежал у ножки стула, впитав в себя влагу с чужих пальцев. Аудитория молчала, сохраняя в тайне все произошедшее. Солнечный луч, тот самый, что медленно полз по доске весь первый час лекции, теперь добрался до написанного интеграла и замер на символе бесконечности, словно тоже ждал продолжения.