If I could save time in a bottle

Мадара просыпается от назойливого скрипа, и поначалу это сбивает с толку. Настойчиво, мелко врезаясь в тишину, он должен раздражать, но вместо этого вызывает странное волнение. От кончиков пальцев и до самого горла оно мимолётно проходит по телу. Мадара с силой давит ладонью в жёсткий матрас будто это хоть сколько-то избавит от головокружения. Ему просто душно. Разгар лета. День. Ему просто нечем дышать. И Тобирама, скрипящий пером, здесь ни при чём. Мадара тяжело разворачивается на бок, не раскрывая глаз, шарится в поисках чужой подушки. А когда переворачивает её и прижимается лбом, думает лишь о том, что делает этого оттого, что она холоднее. И настырный запах кожи, не Мадары, не заставляет что-то колотить внутри. – Проснулся уже? – обычно это значит что-то вроде: “Если пока не настроен выметаться, свари мне кофе”. И тут уж как повезёт – бесит сегодня Тобираму конкретно Мадара или весь его клан, или он отыгрывает суку просто потому что может. Низкий, для кого-то даже грозный, голос редко производит на Мадару должное впечатление – всё чаще выводит на издёвки, но сегодня… Сегодня что-то не так. Мадара уже просыпался у Тобирамы. Он давно выучил его запах, его дом, плавный шелест его юкаты. Но сегодня сам он был не отсюда. Зажмурившись посильнее – будто от звона в ушах – и обхватив крепче подушку, он пытается поймать нужный настрой. – Видимо да – в моих снах ты куда милее, – получается как-то приторно-фальшиво, но сегодняшний Тобирама, кажется, ведётся. – Богатая же у тебя фантазия, – хмыкает. Внутри у Мадары что-то дёргает. Необъяснимая паника накрапывает не спеша. Мадара смыкает зубы почти до скрежета. Пальцы сами собой наминают несчастную подушку. С ним всё хорошо. Он там, где и должен быть. Мадара в этой постели уже смаргивал желание заниматься своими делами, предпочитая просто быть частью антуража. Он поступает так вновь. Настороженно поглядывая на Тобираму, сгорбившегося над столом, он осматривает комнату. Такая же как и всегда. Белая и идеальная. С тоннами свитков и какими-то замысловатыми механизмами, расставленными тут и там. Как будто если бы Тобирама не утащил их из лаборатории, кто-то ещё понял бы, как ими пользоваться. Смятая постель – единственное бельмо. Должно быть, вчера ещё на ней не было ни складки – у такого-то педанта. Честно говоря, Мадара не помнил. Но теперь хочется нагадить ещё больше. Не смотря на не до конца поддающееся тело, он, приподнявшись на локте, нарочито резко хватается за простыни и тянет на себя. Не рвёт, просто не оставляет ни одного края заткнутым за матрас. Тобирама не реагирует – всё так же занят не им. Но это ничего. В островке из бардака хотя бы уютнее. Мадара валится обратно на подушку. Вата в голове понемногу тает. Дыхание возвращается к норме. Неужели до состояния безнадёги его довёл именно порядок? Мадара всё ещё не может мыслить здраво – будто рядом с Тобирамой хоть когда-то мог. Он потягивается и на мгновение, всего на одно, собственное же тело ощущается каким-то чужим. Оно крепче обычного. А когда спадёт приевшаяся сонливость, станет проворнее, чем было – Мадара уверен, знать бы лишь отчего. Взглядом он мажет по точеной фигуре. Бледные сбитые мышцы почти целомудренно выскальзывают из ворота, обычно запахнутой до самых ключиц, юкаты. Волею счастливого случая или то нарочное представление, Мадара не знает. Но на него это всегда действует одинаково. В полуденном солнце из незадернутого окна сам Тобирама будто разливается светом. Холодным, неприветливым. Порою даже отвратительным. Но до жути манящим. Мысль о том, что Тобираме вообще-то вредно быть под прямыми лучами, сменяет стыдливый укол куда-то меж ребёр. Это не его, Мадары, дело. И потому он ничего не скажет. Тобирама молчит тоже. Ему и с собой хорошо. Нахмурившись, он придирчиво изучает свиток и чиркает что-то прямо в нём. Занятой. Недовольный. Красивый. Мадара уже откровенно пялится. По белой шее, инородно, призывно посверкивая, стекает капелька пота. Взглядом Мадара прослеживает её путь от загривка и до самого ворота. Должно быть, фокусируется на ней слишком сильно, потому что комната вмиг подергивается красным. Тобирама замирает. Замечает наконец. Упирает пальцами в перо то ли нервно, то ли раздражённо. Но ни дыхание, ни сердце не подводят – спокоен как обычно. – Нечем заняться? Хотя бы какой-то намёк на диалог. Мадара решает оставить шаринган ещё на немного – не чтобы напугать. Просто чтобы разобраться. – Я же не такая важная шишка, – отвечает не совсем осторожно. Но с Тобирамой иначе и нельзя – если и прощупывать почву, то только большими шагами. – Вроде вечно ноешь, что хочешь стать Хокаге. И над сколькими же законопроектами успел поработать? – Не нуди, Сенджу. Да и потом… – тянет Мадара, не вполне уверенный в разумности следующего шага. Но самодовольная усмешка от так и не взглянувшего в его сторону Тобирамы требует своего. – Судя по всему, Хокаге не от большого ума набирают… – Хашираме не обязательно этим заниматься – у него есть я! – обрывает почти с рявком – то, что нужно. – Если лично тебя что-то не устраивает, можешь избавить меня от своего общества или просто заткнуться! Мадара и сам не знает отчего так лыбится. Но от дурацкой перепалки внутри зреет что-то тëплое и наверное, хотя бы сейчас, стоит позволить себе это не спугнуть. – Так или иначе ты признаёшь, что Хаширама дурачок? Свирепо Тобирама оборачивается прямо на шаринган. Впервые за утро. И будь Мадара влюблённым идиотом, у него уже дрожали бы коленки. Но Мадара идиотом не был. И впервые за утро он кое-что начинает понимать. Отключает шаринган, а Тобирама, сегодняшний Тобирама, мигом возвращается к своим бумажкам. Ему бы в актёры податься, а не просиживать у Хаширамы в помощниках. Медленно, стараясь не тревожить только пришедшую в себя голову, Мадара поднимается с постели. На нём ничего, и наверное это даже к лучшему. Редкая нагота Тобирамы из-под едва раскрытой юкаты кажется куда интимнее собственной. Мадара становится позади. Больше не хочется быть простым наблюдателем, но Тобираму, всё так же демонстративно, это не заботит. Тогда он нависает вплотную. Невесомо проходясь большим пальцем по гладкой кисти, всё ещё сжимающей перо, он опирается о стол совсем с ней рядом. Тобираме всё равно. Грудь щекочут пушистые волосы. И Мадара просто не может отказать себе. Зарывается всей свободной пятернёй, даже не стараясь быть нежным. Он дома. Дома. Чёрт. Грубо тянет на себя. Тобирама против. По хриплому выдоху, сжатым в кулаки рукам и с трудом поддающейся голове. Но это ничего. Теперь это поправимо. Мадара, склоняясь ниже, ведёт носом вверх по чужому виску, зарываясь в буйство запахов, вместе значащих только одно. Неправильно. Как же всё это неправильно. Неохотно отлипая, он сомневается, не перегнул ли. Утирая собственный проступивший на лбу пот, он-таки обращает внимание на свиток. “Правила, как всем стать лучшими друзьями (а особенно Сенджу и Учиха) от Хаширамы.” Какая же тупость. Но Тобирама донельзя серьёзен, и это умиляет и бесит одновременно. Мадара возвращается к чужим волосам. Перебирает между пальцев, как будто где-то в копне скрываются ответы. Мягко. Тепло. То же чувство, когда спустя долгое время разлуки возвращаешься к чему-то привычному. Отчасти так оно и есть. А потому не так позорно нарушить хрупкую тишину признанием: – Я скучал. Тобирама притворно кривится. Затем супится слишком уж задумчиво, даже для себя. – Но ты ведь только проснулся. – Я знаю. Теперь точно. Тобирама опять делает вид, что занят, и Мадара ластится ещё больше. Напускное безразличие могло бы обидеть, но он знает, что это ненадолго. Не для той формы, в которой он сейчас. Мадара, глядя сверху вниз, сильнее разводит ворот чужой юкаты. Медленно, с чувством проходит ладонями по оголённым плечам. С особым нажимом ведёт большими пальцами по ключицам. На секунду замирает, когда рука привычно ложится на горло. Давит. И сразу же отпускает. Всё же сегодня он не в настроении для грубости такого толка. Взвешивает в руках чужую грудь, как сделал бы будь Тобирама женщиной. Тот раздражённо выдыхает. Мадара даже не пытается подавить смешок. Плавно ведёт пальцами к скромно сжавшимся бледно-розовым соскам, очерчивает по контуру. Тобирама напрягается будто такая ласка ему не по вкусу, и Мадара не в праве его разочаровать. Захватив меж пальцев нежные горошины резко с прокрутом оттягивает. Тобираму выгибает. Он жмурится, дышит часто-часто, закусывает губу, чтобы не быть громким. Упирается в столешницу до белых костяшек. Больно, наверное. Но на руках в россыпи мурашек поднимаются светлые волоски, а значит, Мадара всё делает правильно. То ли кусая, то ли целуя изогнутую шею, мокрой нестройной дорожкой спускается ниже. Руками жадно проходясь по изящным изгибам. Тобирама шумно дышит. Кажется, что-то мычит, но Мадаре плевать. В голову мгновенно ударяет что-то тягучее. Льётся к паху и обратно, насыщая всё тело одним неизбежным порывом. Он разворачивает Тобираму вместе с креслом. Опускается на колени. Смотрит снизу вверх. Тронутые румянцем щёки, подёрнутый влажной пеленой взгляд, хаотично налипшие на лоб волосы. И абсолютная тишина за закусанным запястьем. Те, кто назвал Хашираму богом среди шиноби, просто не видели вот такого Тобираму. И, вообще-то, никогда не увидят. Мадара скользит от тяжело вздымающийся груди к красиво очерченным мышцам живота, и ещё ниже к серебристым волоскам, идущим туда. К раздвинутыми ногам, распахнутым полам юкаты, к вене с каллиграфической точностью расчерченной на его идеальном члене. Рот как по рефлексу самой голодной собаки наполняется слюной. Мадара сглатывает, преданно ловит чужой взгляд, придвигается ближе. Рука ложится на его голову привычным жестом. Тянет за волосы. Тобирама всматривается сверху – будто раздумывая, дать ли позволение. Зарывается глубже всей пятерней, кусает губу и чуть давит вниз. Мадару не нужно упрашивать – не скрывая хищной усмешки и не отводя нахальный взгляд, он раскрывает рот.

***

– Я из-за тебя чернила разлил, – то ли шутит, то ли всерьёз отчитывает Тобирама, с сожалением посматривая на замызганный свиток, но спасти труды не пытается – значит, не так оно и важно. – Вообще-то не только их, – Мадара наконец встаёт, утирая с щеки всё то, что не попало в глотку. Тобирама прыскает. Непосвященному человеку со стороны может показаться, что это не больше, чем фырканье или просто ничего не значащий звук. Но Мадара его понимает. Лыбится совсем по-тупому. Старается не отпустить будто случайно оставленный на лице чужой, наконец лёгкий, взгляд. Не разрывая, захватившей на мгновение иллюзии, и вовсе почти не дыша, Мадара опрометчиво-осторожно обнимает острые скулы и, не глядя, целует. Остатки солёной горечи размазываются по губам, а Мадару трясёт. Он не помнит, когда столько чувствовал. Но он здесь не за этим. Когда он мягко отрывает Тобираму от себя, внутри немного надрывает. Самую малость, но этого как раз хватит, чтобы стало пусто. Мадара это точно знает. Исправлять это поздно. Сейчас можно только понять, как быть дальше. Какие подобрать слова. Это ведь всё рефлексия. Самоанализ. Как раз то, что Мадара так ненавидит, но то, что до чёртиков понравилось бы Тобираме. Настоящему. Кажется, даже пальцы подрагивают, но так и должно быть. Когда держишь в ладонях то немногое, что у тебя когда-либо было. Тобирама ждёт. Не торопит. Совсем не в его духе. И только с этой мыслью – отделив его от реальности, Мадара решает начать. Плюхается на раскуроченную кровать – сам у себя вырывает эту необходимую дистанцию. Сглатывает. Щурится. Неровным жестом приглаживает растрёпанные волосы, просто чтобы быть уверенней. – Думаешь, я был бы хорошим Хокаге? Тобирама зависает с приподнятой бровью. Вряд ли от неожиданности, хотя и самому Мадаре вопрос теперь кажется бестолковым. Тобирама, однако, серьёзен. – В любом случае у тебя тоже был бы я. Мадара понуро хмыкает. Ложь. – Значит, если Хаширама будет выбирать между нами двумя, ты уступишь? – Конечно, – кивает, будто даже не думая. Будто так уж уверен, и Мадара не знает, сколько протянет с допросом ещё. Прижимает к груди подушку, стараясь унять волнение. Уже не переживания после пробуждения – когда сложить два и два отчего-то не представлялось возможным. Скорее то, что чувствуешь перед неизбежным. Особенно, когда неизбежное собирается вывернуть тебя наизнанку. – Тогда почему ты этого не сделал? Молчит. Смотрит. Анализирует, мать его. Или пытается подстроиться. Потирает подбородок, прямо как тот, настоящий. Перекидывает ногу на ногу, как будто готовится наблюдать сраное шоу. – Зачем ты спрашиваешь? – Почему ты этого не сделал, Тобирама? – он здесь, чтобы слушать. Он здесь за чёртовыми ответами. Он прекрасно это помнит. Но это как раз то, что он никогда не умел – раздавить Тобираму, не уничтожив при этом себя. – Мы были вместе, разве нет? Но ты… Бросил меня одного! Голос срывается и, должно быть, со стороны это выглядит убого. Но здесь некому наблюдать. В его Цукуёми никого больше нет. Тобирама вздыхает, расслабленно откидывается в кресле. Можно больше не играть. – Ты сам ушёл. Я всегда был предан Конохе, а ты самому себе. – Это неправда, – неправда, неправда, неправда. Мадара со злобой вцепляется в подушку. Закипает, но не должен. Он обязан победить. – Назови хоть одного человека, который был тебе дорог, – Мадара не знает, риторический ли это вопрос. На языке лишь одно имя, но выдать его – значит проиграть. Тобирама будто не улавливает. – Говоря об Изуне, помни, что много лет спал с его убийцей. Изуна… Мадара о нём даже не вспомнил. Перед глазами плывёт темнота. Где-то там вдалеке маячит синее маленькое тело. Мадара не помнит его лица. Рукам тяжело. И сердцу тоже. На ладонях остывает кровь. Плечи трясутся. Тело готово взвыть. Глаза обжигает изнутри. Мадара накрывает их взмокшими руками, как делал и раньше. Изуна-Изуна-Изуна. Давно не живой. Тобирама с рисованным сожалением качает головой. – Хочешь знать, почему проснулся именно здесь? – Потому что мечтал быть Хокаге, – бурчит под нос и уже сам не верит. – Брось, – Тобирама усмехается почти даже горько. Кивает в сторону, к свету. – За окном тут даже не будет пейзажа. Мадара не верит. Или просто не хочет. Он любил Коноху. Когда-то любил. Он знает её от и до. Он её строил в конце концов. Он хочет посмотреть. Убедиться, что не спятил окончательно. Что Коноха была после Изуны и памяти о ней хватит, чтобы хотя бы в общих чертах изобразить в той самой. Вечной иллюзии. Но за окном пустота. Сияние струится из ниоткуда. Заливает мерно, безжизненно то единственное, что ещё осталось. – Ты и это забыл, – Мадара больше не спорит. Тобирама кривит злую ухмылку. – Зато помнишь вкус моего члена, правда забавно? Нет. Ни капли. Мадара так и замирает. Глядя на несуществующее ничто. Он ещё может его заполнить. Понемногу. Не спеша. У него ещё вся вечность впереди. Вернуть деревню. Изуну. Возможно даже Хашираму. Убрать его. Мадара оборачивается без сил. Потратил много чакры на пробную версию. Только и всего. Продолжит позже. Не сейчас. – Хочешь убить меня? Нет. Ты должен просто исчезнуть. Навсегда. Отовсюду. Но тогда… Что будет потом? Тобирама разводит руками. – Давай. Я даже сопротивляться не буду. Или всё же сделаем по-твоему? Хоть раз? Хоть раз. Хотя бы в его идеальном мире. Хоть раз Тобирама сделает то, что от него хотят. Мадара больше не может его слушать. Он и быть здесь больше не может. В своём идеальном мире. Блеск. – Мы можем поискать Хашираму. Сделаем из тебя Хокаге. Правда чего ради? Ты даже дом свой здесь не поставил. Ах, да… Кулак Мадары замирает на полпути к чужому носу. Тобирама осекается на полуслове. Разочарован. Думал Мадара его ударит. Ногти до боли впиваются в ладонь. Мышцы напрягаются. Не дают себя сдвинуть. Они когда-то уже дрались. Много и много раз, и не так важно было, кто побеждал. Важно – кому потом было хреново. И даже с расквашенным едва ли не вдребезги лицом, Тобирама смотрел на него с жалостливым снисхождением. Я убил твоего брата, может тебе станет легче от драки? Вообще-то плевать – я и так лучше тебя. Он смотрел на него так же, сверху, остро цепляясь на плечи, ритмично насаживаясь на принадлежащий ему одному член. Зачем? Зачем он здесь? – Молчи, – предупреждает, но о чём? Он ничего сейчас не может. И вряд ли когда-то мог. Тобирама тянется к кулаку, так и повисшему в неуёмной дрожи перед самым его лицом. Скалится невесомо, приподнимается. Сухое горячее касание опаляет костяшки. Тобирама медленно скользит губами по сжатым пальцам. И смотрит-смотрит-смотрит. Чёрт. Мадара не может даже пошевелиться. – Я тебя не боюсь, – шёпот едва перекрывает глухие удары внутри. – А ты? Боишься меня? Нет. Не то. Просто… Он не хочет уходить. – Глупо бояться того, кто давно уже умер, – кажется, первая здравая мысль в этом месте. Глупо бояться. Искать. Гнать. Или бежать самому. Глупо любить того, кого больше нет. Ещё глупее – того, кто не любил в ответ. – Старики вечно теряются в своих же иллюзиях. Думаю, тебе незачем плодить новые, – кислая ухмылка с почти не притворным сочувствием вносит смуту. Что такое эта иллюзия? Новый идеальный мир? Память о тех днях, когда тебе правда было хорошо? Фантазия на тему “что если…”? Скорее игра с собственным воображением, подтасовкой фактов и подменой понятий. Перед ним не Тобирама, а сам он давно уже не тот, кого хоть кто-то мог полюбить. Он не выбирал, где оказаться. Но он всё ещё может решить, прожить ли ему здесь вечность. Не сейчас. Не когда гул в голове, а тело не слушает. Он должен подумать. Один. Или нет? – Тебя зовут. – Что? – Мадара не сразу реагирует, но прислушивается. В шуме откуда-то издалека невнятно вырисовывается его имя. - Ты оставил кого-то в настоящем? – Это Зетцу, он… – не обязательно объяснять сейчас. – Мне пора. Тобирама кивает. Без особых эмоций – каким Мадара его и помнит. Ведомый чудным порывом, он мягко треплет его за ухом. – Я ещё вернусь, – слова даются проще, чем мысли. Тобирама задумчиво всматривается и на мгновение, кажется, совсем маленьким. Он явно взвешивает, как бы испортить момент тупого принятия. Мадара не успевает заткнуть его прежде, что слышит тихое: – Чтобы меня убить? Идиот. Вроде раньше не был таким недалёким. Точно, интеллекта в иллюзии у него, наверное, как у Мадары, так что винить его глупо. Он вернётся ещё и они больше не будут разговаривать. Бессмысленная трата такой хрупкой и короткой Вечности. Он вернётся ещё и всё у них будет как по маслу. Всяко лучше, чем быть брошенным стариком. Он вернётся ещё и тогда… Тобирама за уши тянет к себе, целует. Мадара просыпается. С сотней трубок, воткнутых в тело, почти полностью оставленное чакрой. Хочется рыдать, но сил нет. Нужно вернуться. Он давно уже почти не видит, но очертания, виновато уставившегося на него, Зетцу улавливает. – Чего тебе? Тот лишь поднимает выше руки с синим свёртком. – Нашёл тут Учиху полудохлого. Думал, может пригодиться. Мадара хрипло тихо смеётся. В голове начинает зреть, должно быть, самый безумный план. Но зато он точно вернётся ещё. И уже навсегда.