Слепящий аметист с примесью грязи

— К҉а̶п̸ит҈а̵н?̵ Голос в воспоминаниях Дайнслейфа... совсем не такой, как сейчас. Он юный, чуть глухой, но задорный... и определённо живой. Когда капитан слышал его раньше, то в ответ на него смотрели бирюзовые смеющиеся глаза со зрачками-звёздами. Сейчас в ответ на него смотрят пустые зелёные глазницы. Сумеречный Меч не хочет верить, что и вправду слышал этот голос, это обращение, готов поверить, что собственный рассудок сыграл с ним злую шутку, но отчего же тогда монстр перед ним не нападает? Почему он будто узнаёт Дайнслейфа, пятится назад, и, Разлом его раздери, пытается руку к сердцу приложить, как верный солдат?! — К̶а̶п̵и҈т̵а̴н҈.̶.҉.̴ Д̸а̶й̶н̴с̴л̵е̵й҈ф̵.̴.̵.̷ — рокочет голос снова, уже тише, стараясь подавить рычащие нотки. Капитан Дайнслейф нервно сглатывает. За многолетний опыт странствий в Пустошах и службы на Внешнем Куполе он видел немало различных видов синобарцев: от тварей диковинных и до гниющих трупов, поглощённых Разломами. Монстры вроде того, что сейчас стоял перед ним, попадались нечасто — Разломы редко оставляли попавших в них людей живыми, и ещё реже — хотя бы оболочкой. Но слышать речь, да ещё и членораздельную, было бы сравнимо с чудом в противовес Катастрофам. А слышать что-то, до боли позабытое, было точно невозможно. Но всё-таки рука с верным мечом предательски дрожит над монстром, не рубит, медлит... — Хальфдан? — не выдерживая, спрашивает Дайнслейф, опуская дрожащую руку. Меч убирать не спешит — готов в любой момент перестроить позицию и нанести точный удар. Готов, всегда готов, но почему же собственное сердце то колотится бешено не от адреналина, то пропускает удары?! — В̪ы... пом̠н͜и̠тͅе͔ м̥е̣н̗я.̲.͎.— и если только в роже монстра можно было разглядеть лицо, то Дайнслейф мог поклясться — там была улыбка облегчения. Да разве ж в монстрах могло остаться хотя бы подобие личности? Все отчёты Минпротиводействия, весь личный опыт капитана Внешней полиции говорили об обратном, но, синобарзит его забери, этот монстр... был разумен. Не просто разумен... — Капита͚н.͜.. Ки̞м͜а͔р͢х͜.̟.ͅ. он̫ вед͢ь͢ н͜е п̲аͅл͢...͓ н͢е т̥а͜к л͢и͜?̱..̞ Меч выпадает из руки сам собой, глухо зарываясь в землю. Дайнслейф с ужасом понимает, разглядывая монстра излишне пристально — все те кристаллы, покрывавшие тело, проросли прямиком сквозь доспехи его ныне павшей личной гвардии. Поблекшие, ржавые, покрытые лилово-чёрной синобарзитной коркой, но это были доспехи дворцовой стражи Кимарха. Может быть, это всё-таки какая-то иллюзия Разлома?... Ну ведь не может быть и в самом деле... Рука в чёрной форменной перчатке тянется к чужому синобарзитному предплечью. Дайнслейф от рождения был атеистом и к богам относился с презрением, но сейчас был готов молиться на то, чтобы его рука сейчас прошла сквозь воздух. Только вот какие боги услышат того, в ком течёт кровь презирающего богов Кимарха? Даже надеяться было глупо. Собственные пальцы перехватывают чужое хладное запястье. — К̿ап̕и̕т̚ӓн͠.͞.. чт͝о-т͞о̑ не т̓ак?͠ — Дайнслейф не знает, как, но чувствует лёгкое замешательство внутри монстра. Может, его собственная энергия Разлома внутри позволяет так хорошо считывать настроение нечеловека напротив? Раз уж подарила устойчивость к синобарзиту, магию и разных побочных эффектов, так с чего бы и такое не мочь? — Кимарх... ещё не пал, Хальфдан. Он сияет, как и раньше, — помедлив, отвечает капитан. Ложь он никогда не любил, презирал, как человек принципа, но сейчас попросту язык не повернётся сказать правду. Да ведь и не совсем уж лжёт, не правда ли? — П͜рав̤д͢а͖? — и монстр голову склоняет вбок. Кажется, он искренне счастлив был услышать это — совершенно как живой человек. Совершенно... как Хальфдан много-много лет назад. Дайнслейф непроизвольно сжимает синобарзитную руку чуть крепче — будто всё проверяя, не игра ли это больного рассудка. А монстр смеётся негромко. Куда ниже и рычаще, чем то должен был сделать настоящий Хальфдан, но всё также мягко и смущённо. — Я͢ был͚ т̙а͜к̘ р͙ад.̬.. сл͜уͅж͜ит͜ь̲ В͢ам͢, к͉ап͖и̝т̣а̮н.̭ Дайнслейфу начинает казаться, что и голос становится куда более человечным. О нет, это уже точно невозможно. Придётся заглянуть в госпиталь, когда вернётся из Пустошей. Да. Точно надо. Надо... На собственные сжавшиеся вокруг чужого запястья пальцы мягко кладут каменистую конечность в аметистовых прожилках. Нет, точно не кажется — до того фигура была практически с ног до головы покрыта кристаллами синобарзита, сейчас же чужеродная грязь будто... стекает? С лица, с рук, которых касался сам Дайнслейф, к ногам, трансформируясь медленно, но верно на глазах капитана. Когда тот видит будто нетронутое Разломом лицо молодого Хальфдана, которого выдают только редкие лиловые вены, сердце замирает вместе с дыханием. — Хальфдан... кто ты... сейчас? — собственный голос предательски дрожит вместе с пальцами, которые капитан убирает, будто обжёгшись. Нет, чудовище, не заставляй поверить в то, что ты прежний, живой Хальфдан, не давай надежду лишнюю, не береди утраты прошлого, не напоминай о нём... — Я н͇е зн̖аю̗, к̦апит̰а͜н͢.͜..͢ Н͢ав͢е͕р͜н͍о͜е, м͜оͅн̮с̜тр̤. Я упͅа̮л в̫ Р̘а͢злом... Нет, чудовище, не смей смотреть так печально и искренне, будто по-настоящему сожалеешь! Дайнслейф инстинктивно отшатывается. Одно дело — понимать умом, другое — услышать прямо. Но меч по-прежнему лежит в земле, не поднимается в руку и тем более не поднимается на "врага". Как можно было бы наставить оружие на своего самого верного товарища? Его плечи опускаются в печали, когда чувствует беспокойство капитана, но не решается подойти ближе — понимает всё сам. — Я́ не̄ з̔н̕аю͝,͝ поч͛ему.͡.͠. н͠о я п̕ом̌н͝ю в͝сё͝.͝.͠. п͌очти вс͡ё͞. К͝има͡рх͠. С̔л͞ӳ͌жбӱ.͞ Вас́.͗..̕ — продолжает "Хальфдан" тихо, убрав руки за спину. Фиолетовые следы Разлома пульсируют по его телу, скользят вдоль кожи венами, по доспехам и изорванной рыцарской форме грязью, но не позволяют запятнать лицо монстра слишком сильно. Будто чувствуют страх Дайнслейфа. Будто... не хотят спугнуть. — П͢ожа̞л̜уͅй͎ста̲,͜ по͢зв͜о̱л̙ьт̗е ос̖т͢а͍т͜ь͜сяͅ.̲.̙.̣ с͢ В͢а̠м̞и. С͈луͅж̤ить.͇.. Был ли он угрозой, которую Дайнслейф клялся истреблять? Однозначно. Мог ли сейчас капитан собственноручно вонзить клинок прямиком в Хальфдана? Ни сейчас, ни когда-либо вообще не сможет. На подкорке мозга возникает мысль — он загнал себя сам в ловушку. Он попросту не даёт себе выполнить свой собственный долг и закончить эту болезненную иллюзию с концами. Скрепя сердце, он принял решение — поверить монстру. Верх беспечности и ещё большая глупость, Дайнслейф понимает это сам. Наверняка пожалеет об этом и не раз, но сейчас видеть до боли знакомые смеющиеся бирюзовые звёзды для него было дороже любых клятв Новому Кимарху. — Со мной — нет. Не выйдет, — оцепенение спадает само собой, и Сумеречный Меч, стряхнув с плеч незримую ношу, поднимает запачкавшийся клинок, чтобы убрать в ножны. — Но останься здесь, и я смогу тебя иногда навещать. На губах "Хальфдана" печальная понимающая улыбка. Да... ведь он всегда таким был. Всегда понимал больше, чем то было нужно. И сейчас вместо лишних слов кивает легонько — и честь отдаёт. Кулак к сердцу, выпрямленная спина и взгляд прямиком на капитана. Мол, "буду ждать, сколько понадобится". А в отчётах Минпротиводействия появится секретный протокол о новом виде синобарцев и возможных признаков разума. Гриф "совершенно секретно" алым отпечатается на каждом листе, а маршрут патрулей незначительно скорректируется, оставив один небольшой участок Внешнего купола исключительно под ведение капитана Внешней полиции. Но сейчас Дайнслейф кивнёт в ответ и отзеркалит руку к сердцу — по старой привычке. Жест кажется чужим и неестественным, но то, как на тонких бледных губах монстра играет улыбка лёгкая, напоминает: он вернулся.