Минуя нас, Судьба вершит дела

Был самый обычный день, обычная пара с Джулианом. Всё в общем шло как обычно. Вот только Ричард упорно не смотрел в сторону Генри. Зато очень хорошо чувствовал его взгляд у себя на затылке. Такой физически ощутимо давящий, притесняющий. Дыру прожжет. Занятия закончились, и Пэйпен уже складывал тетради и учебники в сумку, как вдруг боковым зрением снова поймал этот пристальный взгляд на себе. Они пересеклись глазами. Винтер, замерев у стола, намеренно не отводил взгляд, будто предупреждая о чем-то, что не подлежало спору или сомнениям. Хотя со стопроцентной точностью нельзя было прочесть, но, возможно, и примесь презрения там тоже была. От этого стало не по себе. Ричард незаметно сглотнул. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Несмотря на майскую теплую погоду и духоту в аудитории ему вдруг стало холодно. Он быстро отвел взгляд и, как можно скорее вышел из кабинета самым первым, стараясь ненароком не споткнуться. Ещё вот только этого сейчас не хватало. Лишь выйдя из Лицея он смог более-менее спокойно вдохнуть. Сейчас воздух показался ему особенно вкусным, чистым и свободным, почти спасительным. Прошло несколько дней с их последнего разговора – того самого, у дома, когда Генри обрабатывал розы от паразитов. С тех пор они ни словом не обменялись. И этот взгляд, по всей видимости, ничего хорошего для Пэйпена не сулил. Последнее время Ричард стал четко понимать, что слишком уж «власть» Генри пропитала его изнутри. Как сигаретный дым, который въедается в одежду. Она повязала сознание, как спрут. Да, именно так. Нагло растопырила свои щупальца и обвила его так, что уже не различить, где заканчивается влияние Винтера и начинаются его собственные решения. И он, ведомый, тут же делает абсолютно всё, что хочет, и даже не попросит, а только лишь непринужденно обмолвится Генри. И никто силой не тащит, а достаточно всего одного спокойного «Ричард…». С какого момента это началось? Черт его знает. А главное, как так вышло, что это вросло в него настолько, что он считал это чем-то таким же естественным и правильным, как дышать или открывать глаза по утрам. И, возможно, было в этом и что-то ещё. А скорей всего и не «возможно», а действительно так и было. Что-то, отчего становилось неловко перед самим собой. Удовольствие. Слово неприятное в данном контексте, но слишком точное, чтобы обходить его стороной. Нравится быть ведомым. Нравится уступать. Нравится чувствовать, как за него решают. Как будто он добровольно положил свою волю на ладонь Генри и сказал: «держи». Можно было, конечно, попытаться вычислить этот момент: когда именно он свернул не туда. Но толку в этом было немного. Всё равно уже не отмотать назад. Скорей всего, надо просто нормально сдать экзамены, уехать на лето и прийти в себя; отдохнуть от него, от них всех, и тогда в голове хоть чуть-чуть прояснится. А дальше видно будет. Он просто устал, вот и всё. Ближе к пяти часам вечера Ричард стоял у стола в своей комнате, перебирая учебники и книги, больше для того, чтобы занять чем-то руки и голову, чем для порядка. С окна тянул теплый, убаюкивающий, майский ветер. Тишину вдруг нарушил стук в дверь. — Заходите, — крикнул Ричард, даже не подняв головы. Наверняка Фрэнсису или Чарльзу скучно и обязательно предложат выпить. Но сегодня ему хотелось просто тишины и спокойствия. Кто-то, выждав секунд пять, наконец открыл дверь. На пороге стоял Генри. Ричард медленно положил на стол книгу, которую держал в руках и замер, как вкопанный. На секунду забыл, как складывать слова в предложения. — Генри… — еле выдавил он, заставив себя всё-таки открыть рот. — Что ты здесь делаешь? Генри смотрел на него пристально, продолжая стоять в проходе. Затем спокойно закрыл дверь и вошел. Остановившись там же, у порога, он не сводил с Ричарда взгляда, слегка наклонив голову на бок, будто оценивая. Ричард терялся, расплывался под этим взглядом. Чувствовал себя как под рентгеном. У него чуть не начали трястись руки и пересохло во рту. Резко захотелось пить. И сбежать тоже. Прямо из собственной комнаты. — Ты перестал со мной разговаривать, Ричард, — наконец сказал Генри почти сухо, констатирующе. — Избегаешь меня? Ричард усмехнулся, скорее от предела напряжения, но тут же зачем-то, сам не понимая зачем, начал оправдываться, при этом пытаясь напустить на себя вид уверенности и отстраненности. — Я? Хм. Нет. С чего ты взял? — Ну, хотя бы с того, что за три дня ты ни словом не обменялся со мной. — А что, Генри… — Пэйпен усмехнулся, но усмешка вышла какой-то натужной, дерганой. — Ещё кого-то нужно убить? Или спасти? И тебе снова нужна моя помощь? Или что от меня нужно ещё, Генри? Он коротко вдохнул, набрав воздух, и, не отводя защищающегося взгляда с Винтера, заговорил ещё быстрее: — Ведь от меня же всегда нужно что-то? Я же нужен только тогда, когда тебе это требуется. Тебе настолько демонстративно похуй на меня, Генри… — протараторив, Ричард резко выдохнул, осознавая, что только что его накрыло каким-то приливом адреналиновой смелости. Когда крысу прижимают в угол, она начинает неожиданно высоко прыгать и пытаться укусить. Со страха. Она так защищается. Ричард чувствовал в этот момент себя именно этой загнанной крысой. — Что ты несешь… — Может, ты и меня хочешь убить? А, Генри? — Пэйпен впился в него взглядом, в котором кроме вызова и провокации не было больше ничего. Он чувствовал, что его начинает заносить куда-то уже не туда, но остановить себя не мог. Порвалась туго натянутая струна напряжения. — Может, Я тебе тоже чем-то мешаю? Так ты скажи прямо, Генри! Я же пойму. Я же такой удобный. Правда ведь? — Всё сказал? — даже не дрогнув ни одним мускулом на лице, с абсолютным спокойствием ответил Винтер. И вдруг он резко подошел к Ричарду. Рывком, по-свойски, почти грубо обхватил ладонью затылок, притянул к себе и поцеловал. Жадно, властно, собственнически. Щеки Ричарда вспыхнули. В порыве одновременно и злости, и страсти он потянулся к лицу Генри, еще сам не зная: притянуть ближе или влепить пощечину. Но едва он протянул руку, Генри перехватил её в воздухе, сильно сжал запястье и своим телом прижал его к стене, сделав пару шагов. Не оставил ни пространства, ни воздуха. Намеренно вдавился пахом в его пах, не оставляя сомнений, за кем сейчас последнее слово. Он целовал нагло, глубоко, впуская язык в чужой рот, не спрашивая, просто беря своё, устанавливая свои границы. Мысли рвались, путались, накладывались друг на друга. Это было похоже на гипноз, и Ричард с пугающей ясностью понял, что даже не пытается ему сопротивляться. И, самое страшное, не уверен, что хочет. «Боже… Я пойду за ним на край света, — подумал он. — Пусть ведет куда хочет, хоть к пропасти. Пусть хоть скинет сам, если посчитает нужным». С этой мыслью он сам впился в губы Генри сильнее, отвечая с той же яростью и страстью. Генри подхватил его под ягодицы обеими руками и приподнял. Ричард инстинктивно, ведомый порывом страсти, запрыгнул, помогая удержать себя. Не разрывая поцелуя, Винтер вжал его в стену, не позволяя опуститься обратно. Ричард тут же обвил его ногами, скрестив их вокруг его талии. Цеплялся за плечи, за шею, запускал пальцы в его волосы. Хоть он далеко и не был пушинкой, даже несмотря на то, что был ниже него, эти сильные руки крепко держали его, без всякого напряжения. Прохладная стена упиралась в лопатки сзади, горячее тело Генри спереди, не оставляя выбора. Вдруг Генри резко остановился, оторвавшись от его губ. Посмотрел прямо в глаза. На мгновение Ричарду даже показалось будто в глазах напротив он увидел что-то, чего раньше за Генри не замечал. Что-то наподобие страха или опасного осознания. Винтер опустил руки так резко, что Ричард чуть не упал, едва удержавшись на ногах. Не успел он толком встать на пол, Генри уже шел к двери. — Генри? — с надрывом вырвалось у Ричарда в спину уходящему. Но тот не обернулся. — Генри! Дверь хлопнула. Ричард остался стоять посреди комнаты: разгоряченный, со взлохмаченными волосами, со сбившимся дыханием, в примятой рубашке. Потерянный, оставленный в абсолютно непонятных чувствах. А на губах ещё тлели горячие следы Винтера. Неужели ты думал, что с Генри будет как-то иначе? Да, думал. Думал, потому что как бы ты ни убеждал себя в обратном, ты всё равно хватаешься за иллюзию, что вот с тобой то всё сложится по-другому. Что именно ты станешь исключением. Уснуть в тот вечер он так и не смог.

***

Следующий день прошел в тупом, вязком ожидании. Ричард искусал губу. Исписал поля тетради бессмысленными линиями, перечеркнул их, снова начал выводить какие-то завитки, и тут же заштриховал. Поймал себя на том, что грызет ноготь, и раздраженно одернул руку. Он чувствовал себя наркоманом, который трясется за дозой, но у которого нет возможности её получить. Весь день он сидел и ждал, когда прийдет Винтер. И только ближе к вечеру его вдруг накрыло простым, неприятным вопросом. А с чего он вообще решил, что тот прийдет. Что он не стер уже эту ошибку в памяти, эту минутную слабость, помутнение, неудачный эксперимент. А может, позвонить ему? Или может, самому прийти? Прийти, и что?.. Что сказать? Этот засранец оставил его один на один разбираться с тем, что произошло вчера в этой комнате, хлопнув дверью. Сукин сын. Играет как кот с мышкой. И ведь даже есть не хочет. Так… поймать, потрепать, выпотрошить со скуки и оставить подыхать. А я пойду к нему, думал Ричард. Да это же будет тот же сценарий, что и всегда. Он придет, сделает шаг навстречу и снова окажется тем, кто всё упростил. Нет уж. Пусть Винтер сам наконец соизволит хоть что-то сделать первым. Он сходил в столовую, на пару минут заглянул пообщаться к Джуди под предлогом нет ли у неё таблетки от головы. Она что-то оживленно рассказывала, смеялась, в итоге пригласила его на вечеринку. Точно, сегодня же суббота, он и забыл. В общем, а что ещё оставалось делать. Опустошенный, он уже оделся и собирался открыть дверь, как та бесцеремонно распахнулась сама. Ричард хмыкнул. И снова на него смотрело это самоуверенное выражение лица. Правда, на этот раз что-то ещё еле тлело в глазах Генри. Что-то инородное, непривычное, будто в идеально выстроенной системе произошел сбой. — Ну вообще-то я собирался уже уходить, — бросил Ричард, собрав те жалкие остатки гордости. Но Генри это ничуть не остановило. Проигнорировав заявление, он шагнул резко вперед и прямо в дверях перехватил его ладонью за затылок. Одним коротким, уверенным движением притянул к себе и поцеловал. Жестко, глубоко. Так, что Ричард едва устоял на ногах. Генри тут же поймал его второй рукой и крепко удержал за талию. — Уверен? — оторвался он от губ на секунду, глядя в глаза почти насмешливо, опасно искушающим взглядом, и сразу же набросился обратно, не давая времени на размышления. Перед этим Ричард уже устоять не смог. «Да куда я собирался, боже... Сам себя пытаюсь обмануть. Сидел до последнего, как бесхребетный идиот, и ждал, когда же Его величество соизволит прийти». Он вдруг отчетливо понял, что выбора у него больше нет. Не потому, что его нет, а потому что он на самом деле уже давно сделан. Генри, не прерывая поцелуй, одной рукой закрыл дверь. Его руки нагло ползли по спине, по талии, сжимали ягодицы так, что внутри всё стягивалось в тугой, болезненно сладкий узел. Он начал расстегивать рубашку Ричарда торопливо, почти со злостью, теряя терпение. Целовал шею горячо, настойчиво, как голодный зверь, которого уже не оторвать от добычи. От Ричарда пахло чем-то сладостным, чистым и почти до нелепости невинным, что еще больше пробуждало и подстегивало в Генри хищное, животное желание, от которого невозможно было просто отмахнуться. — Генри… Что ты… — Шш. Тихо, — прошептал Винтер, касаясь губами кожи, и тут же снова настойчиво припал к шее, оставляя горячие влажные метки. Ричарда повело. Не выпивши ни капли алкоголя он был пьян – этим запахом — дорогой одеколон Винтера вперемешку с его естественным запахом кожи; этим давлением, этим ощущением, что его просто берут и не спрашивают. Голова шла кругом. Он уже не мог ничего контролировать, ни о чем думать, а главное – не хотел. Ноги расслабились так, что начало подкашивать колени. По всему телу разливалось тягучее, горячее, приятно обжигающее изнутри нечто. Он потянулся к рубашке Генри, пытаясь справиться с пуговицами, но пальцы предательски не слушались. Вдруг Генри опустился перед ним на колени так быстро, что Ричард не сразу понял, что происходит. Тот уже расстегивал пуговицу и молнию на его летних бежевых брюках. Одним резким движением стянул их с него вниз, следом и белье. Тело Ричарда предало его. Налившийся член перед лицом Генри выдавал его желание с потрохами. Он с непривычки машинально, почти по-детски попытался прикрыться, но Генри резко и грубо перехватил обе руки и развел их в стороны, крепко и болезненно удерживая за запястья. И вот он, Ричард, снова стоял перед ним такой уязвимый до предела, обнаженный не только телесно, но целиком, до самой безоружной, плохо сформулированной сути. Нет границы, хоть как-то защитившей бы его перед этим человеком. Ни физически, ни морально. Генри медленно провел языком по головке, затем сделал несколько дразнящих кругов. И щедро выделив на неё слюну, уверенно обхватил ртом. Он постепенно продвигался глубже. Его движения были непрерывными, настойчивыми, лишающими Ричарда ощущения пространства и времени. Дыхание Пэйпена сбилось, он выдохнул, запрокинув голову назад. И надо было за что-то держаться, иначе его уносило так, что он бы не устоял на ногах. Он нащупал ладонями стену за спиной и оперся на неё, как за единственное, что ещё связывало его с реальностью. Генри не сбавлял темпа, действуя с самой жадной уверенностью и напором, от которого у Ричарда подкашивались ноги, становились ватными и исчезало всё, кроме этого влажного, тягучего ощущения. Картина перед глазами казалась нереальной, почти невозможной: Генри Винтер, стоящий перед ним на коленях, доставляющий ему необъяснимое словами удовольствие. От этого мутило и вело вдвойне: от ощущения власти, перевернутой с ног на голову, и от осознания, насколько глубоко он уже увяз. Ему казалось, что его буквально размазывают по этой стене. Он мокрое место, он него ничего не остается. Он пытался держать себя в руках, но стоны всё равно прорывались наружу. Беспомощные стоны. Стоны удовольствия. Тихие, предательские, выдающие его целиком. Он был бессилен перед этим человеком. Понимая, что Ричард вот-вот кончит, Генри резко остановился и поднялся с колен. Пока Пэйпен приходил в себя, тяжело дыша, с мутным взглядом и подкашивающимися ногами, тот тем временем уже расстегивал молнию своих классических черных брюк. Одним уверенным движением стянул их с себя вместе с бельем. И едва Ричард успел вернуться в реальность, Генри бесцеремонно взял его за шею и опустил на колени. Перед Ричардом оказался член внушительного размера. Большой в длину, плотный в объеме, можно сказать массивный на вид, и при этом такой пугающе притягательный. Это было почти смешно, и он это понимал, но в голове Пэйпена мелькнула нелепая, торжественная мысль о произведении искусства, об идеальном аппарате какого-то греческого полубога. А что ещё можно было ожидать от человека, у которого, казалось, идеально было всё. Всё, за что бы он ни брался, выходило идеально; всё, что он носил – сидело идеально; всё, что он говорил, и то, что принадлежало ему по природе – само собой было идеально. Вот таким уж сама Вселенная произвела его на этот свет. На головке уже выступила смазка. От паха исходил естественный, даже чуть сладковатый запах. Ричарда накрыло дикое желание превзойти самого себя, выложиться на максимум, взять глубоко, отдать всего себя без остатка. Затолкать в себя этот большой, тяжелый орган до предела, до отказа. Делал ли он когда-то это раньше? Нет. Понимал ли он, как вообще это делается? Приблизительно. Интуитивно. По памяти ощущений. Ведь иногда пьяные девушки в порыве страсти пытались делать это ему. Он будет опираться на собственные ощущения. Он постарается. Выложится полностью. Даже если он начнет задыхаться, он возьмет максимально глубоко. Ричард провел языком вдоль члена, от основания вверх, выделяя слюну. Затем уверенно, без колебаний, но совершенно неумело обхватил головку губами, и начал продвигаться глубже. Параллельно он поднял взгляд, пытаясь поймать одобрение в глазах Генри. Генри смотрел на него сверху вниз спокойно, почти неподвижно. В его лице не было грубости, только сосредоточенность и темное, предвкушающее напряжение, которое делало его ещё красивее. Пальцы Винтера лениво легли ему в волосы. От этого взгляда возбуждение внизу живота натянулось до болезненного предела. Почему это настолько прекрасно, почему он настолько хорошо себя чувствует стоя на коленях перед Винтером в подчиненной позе и ублажая его. Дьявол и Бог в одном обличии. Его искушение и его приговор. Его испытание на прочность, которое он провалил, даже не попытавшись сопротивляться. Говорят, зло редко бывает уродливым – иначе за ним никто не пошел бы. Оно должно быть красивым, убедительным, безупречным, чтобы переманивать на свою сторону. Да, наверное, это так и работает, вот и живое подтверждение тому. Генри крепко перехватил его за волосы, направляя. Второй рукой поднял его лицо за подбородок, удерживая взгляд на себе, прежде чем заставить подчиниться ритму, который задавал только он, и начал трахать его рот. Быстро, грубо, не щадя. Ричарда окатило жаром по всему телу. Щеки пылали от стыда и удовольствия одновременно. «Я больной, — мелькнуло у него в сознании. — Я просто психически нездоровый. Черт. Как же мне нравится это. Как же мне нравится быть во власти этого человека». Генри продолжал в том же ритме. Ричарду начало не хватать воздуха, глаза слезились, слюна стекала по подбородку и размазывалась по щекам, волосы прилипли к лицу. Во взгляде Генри появилось темное, хищное удовлетворение, смешанное с чем-то мягким и собственническим. — Какой же ты красивый, Ричард, — хриплым низким голосом произнес он. Подняв его с колен, и смахнув прилипшие волосы с его лица, Генри тут же впился в его губы, вталкивая язык внутрь, жадно, глубоко вылизывая. Нагло, почти демонстративно он забирал слюну Ричарда и отдавал свою. Смешивая дыхание, пачкаясь размазанной слюной и собственной смазкой с лица Пэйпена. Стирая последние границы между «моё» и «чужое». Не отрываясь от него, он повел Ричарда назад, направляя его под весом собственного тела шаг за шагом, пока тот не уперся в край кровати. Легко, почти небрежно толкнул его, и Ричард оказался на спине. Генри лег на него сверху, продолжая целовать, и параллельно стянул с себя рубашку. Та упала на пол где-то сбоку, дорогостоящая и совершенно ненужная сейчас. Его губы скользили по шее Пэйпена, задерживались, оставляли горячие, влажные следы. Потом спустились ниже к плечу, затем к груди. Чтобы освободить их от всех мешающих последних границ, он быстро избавил Ричарда от рубашки. Ткань скользнула с плеч, и они вместе нетерпеливо отбросили её в сторону. Винтер начал двигаться, не спеша, дразняще ласкаясь своим пахом о пах Ричарда. Он в порыве потянулся руками, хотел обхватить спину Генри, прижать к себе, но тот мгновенно перехватил обе его руки, придавливая их к кровати. Эта болезненная необходимость контролировать и вести за собой, лидировать, проявлялась, по всей видимости, даже в постели. Он продолжал размеренно двигаться. Ричард был уже на пределе и тихо, томно, хрипловато стонал. Генри остановился и его ладони медленно, изучающе скользнули по бедрам Пэйпена. По ягодицам. И вниз, по ногам, к икрам, к голеням, медленно, до самых ступней. Руки гладили, сжимали, впиваясь подушечками пальцев. Затем снова неторопливо вверх. Генри наклонился к его лицу, почти касаясь губами губ Ричарда. — Если вначале немного потерпишь и доверишься мне, — прошептал он, — уже скоро нам обоим будет очень хорошо. Потом ещё тише, медленнее, уже почти ласково добавил: — Я буду предельно аккуратен. Не переживай. Тебе понравится. Ричард смотрел на него с волнением. Ему было страшно. Но он доверял. Отдаться в грех с Генри, тонуть в не человеческой природы экстазе, что может быть пленительнее. И, к собственному изумлению, Ричард, несмотря на то, что его пугали внушительные размеры Генри, — хотел ощутить его в себе полностью, чувствовать его всем своим телом, впускать его. Это была возможность стать одной плотью с этим божеством по имени Генри. По фамилии Винтер. Заметив напряжение в его взгляде, Генри задержался. Глядя прямо в глаза он обхватил ладонью щеку Ричарда, большим пальцем мягко провел по коже, и нежно, успокаивающе коснулся губами его губ. Затем аккуратно, без резкости развел красивые смуглые ноги Пэйпена в сторону, и медленно подался вперед, направляя себя ко входу. Смазка обильно сочилась из члена, он был разбухший от напряжения и нетерпения, хотя Генри по-прежнему держал себя под контролем, чтоб не сорваться совсем уж грубо. Он медленно поводил головкой по коже, не отрывая взгляда от Ричарда. И затем, не выпуская его лицо из своей ладони, касаясь губами его губ, вошел. Боль. Резкая, жгучая, разрывающая. Полоснула по низу живота и тут же отдалась ослепляющей вспышкой по всему телу. Ричард вскрикнул. Дернулся. Генри сразу остановился и замер, не входя дальше, удерживая себя от порыва. — Мне больно, Генри, — выдохнул Ричард, морщась, едва справляясь с дыханием. — Потерпи немного, прошу, — полушепотом сказал он у самого лица. Ричард морщился, Генри покрывал его лицо короткими, тихими, мягкими поцелуями: висок, скулу, линию челюсти, подбородок. Не двигался, давая время привыкнуть к ощущениям, к боли. Дожидаясь момента, когда напряженные мышцы хоть немного расслабятся. Ричард тяжело дышал, срываясь на глухие, жалобные звуки, которые он даже не пытался сдерживать. Генри взял его руку и сцепил их пальцы, крепко удерживая, не выпуская. Лишь через некоторое время, почувствовав, что сопротивление мышц начинает ослабевать, что тело понемногу сдается и уступает, Генри осторожно продолжил. По чуть-чуть, медленно, контролируя каждый миллиметр движения. Он аккуратно начал набирать мягкий темп – назад, вперед, растягивая пространство внутри Ричарда постепенно, терпеливо, не отпуская его руку, не сводя с него взгляда. Через время Ричард почувствовал, что боль понемногу отпускает. Было всё ещё больно, но уже иначе: как-то сладко-больно, терпимо, почти приятно. Особенно от самой мысли о том, кто с ним всё это делает. Он обхватил плечи Генри, провел руками ниже, к лопаткам, вжимаясь в него телом. Генри, заметив эту реакцию, начал продвигаться увереннее. Его сильное тело прижимало Ричарда сверху. Широкая сильная грудь, напряженные плечи, крепкая спина. Вся эта физическая мощь выглядела как демонстрация, будто перед ним была идеально собранная машина эстетики и секса, воплощение какого-то греческого бога. Не хватало только ироничного штампа где-нибудь сбоку: «Слеплено на Олимпе. Приватизации не подлежит». Постепенно ускоряясь, Генри подхватил Ричарда под коленями и властно, грубо начал вталкиваться. От влажности жидкостей раздавались пошлые хлопки кожа об кожу, вплетаясь в томные стоны Пэйпена и тяжелое дыхание Генри, в котором прорывались сдержанные, низкие стоны, — только сильнее заводящие их обоих. Смешивался и запах их тел – запах чего-то природного, первобытного, не из этого мира. Незаметно боль растворилась, уступив место чему-то иному – густому, горячему, медленно разливающемуся по всему телу нарастающей волной, от которой мутнело в голове и обмякали мышцы. Внизу всё стало чувствительным до сладкой ломоты, от которой хотелось только сильнее податься навстречу. Его уносило, он был пьян от удовольствия. Его трахал сам Генри Винтер, и уже это было достаточным оправданием, чтобы перестать себя сдерживать. Он стонал открыто, сильно, на всю громкость, не заботясь о том, кто может услышать там в коридоре или за стенкой. Будто он сам ни разу не слышал чужих стонов на этаже. Абсолютно плевать. У него сеанс возвышения над плотью. Он трогал и царапал сильную спину Генри, сжимал его ягодицы, цеплялся за него руками, вплетался пальцами в волосы, пока тот двигался всё глубже и быстрее. Уткнувшись носом в шею Генри, Ричард целовал, засасывал кожу, затем покусывал место поцелуя. А что, если завтра эти засосы увидят Фрэнсис, Чарльз и Камилла, а в понедельник и половина колледжа?.. Замечательно, Ричарда это устраивало, пусть увидят. Пусть видят и знают, что Винтер больше не свободен, что он выбран, что он уже чей-то. Эта мысль только сильнее заводила. Ритм окончательно потерял последнюю сдержанность, стал необузданным, диким. Под неистовые стоны Ричарда и собственный, сорвавшийся на хриплый, животный рык, Винтер замер и излился в него. Следом, почти сразу кончил Ричард, обмазывая горячим семенем себя и Генри. Оба тяжело дышали, постепенно приходя в себя. Генри не спешил из него выходить, лег поверх, прижимая своим весом, и спустя минуту умиротворенно, почти бережно начал гладить Ричарда по лицу, по волосам. Ричард смотрел на него снизу, открыто, беззащитно, с каким-то беспрекословным доверием. Генри смотрел в ответ, не отводя взгляд. Он переплел их пальцы, крепко сжимая его руку в своей. Он коснулся его носа своим, закрыл глаза и тихо прошептал: — Είσαι τόσο απαλός, — и, не отпуская его руку, поднес к губам, легко коснувшись кожи поцелуем. Полежав немного вместе, Генри сел на край кровати, и не спеша начал натягивать брюки. Ричард остался лежать, не в силах оторвать от него взгляд. Он смотрел завороженно на движение плеч, на спину, на то, как Генри возвращается в себя, в свою привычную собранность. — Я люблю тебя, — вырвалось у него внезапно. Он сам не понял, как это вышло. Не планировал, просто сказал то, чем на самом деле был переполнен. Винтер на секунду замер, потом повернул голову в его сторону. — Я знаю, — слегка улыбнувшись, сказал он, глубоко и с трепетом глядя в глаза. Ричард смотрел на него, и одновременно понимал, что ждать, в сущности, нечего, но и не ждать всё равно не мог. Генри вдруг наклонился ближе, заправил выбившуюся прядь волос Ричарду за ухо и задержал взгляд. — Тебе обязательно нужно услышать это словами? — Что? Генри выдохнул. — Неужели до сих пор ничего не понял? Повисло молчание. — Хорошо, если хочешь словами. То… — он смотрел Ричарду прямо в глаза с глубокой отдачей, без уклонения, без игры, с такой непривычной открытостью. — Я люблю тебя, Ричард, — сказал он со всей серьезностью, без тени шутки или насмешки. Помолчав, он слегка улыбнулся, на секунду отвел взгляд, будто прокручивая что-то в памяти, и задумчиво, медленно заговорил: — Когда я тебя забрал со склада зимой… Сидел с тобой в больнице… — говорил он совершенно спокойно. — Неужели уже тогда не было понятно моё отношение к тебе? Он посмотрел вперед, что-то вспоминая. — А после больницы… — продолжил он. — Забрал тебя к себе, выхаживал, готовил ужины, приносил лекарства, и следил, чтобы ты вовремя их принимал. И всё прочее, что в общепринятом человеческом понимании называется заботой?.. Ричард внимательно слушал, не перебивая, не отводя взгляда. — Генри… — усмехнулся он горько и при этом с теплом. — Черт ногу сломит в твоей голове. На тебя иногда смотришь, и не знаешь, о чем ты думаешь. Что от тебя ждать. Он ненадолго замолчал, подбирая слова. — Тебя вообще не предсказать. Мало ли, что твоя забота значила. Забота одногруппника ли, забота друга, или забота человека, которому что-то от тебя надо. Что я мог понять? Ричард вздохнул. — Но, если честно… — запнулся он на секунду. — Да, ты прав. У меня действительно были такие мысли. Правда я старался их подавить почти сразу, как они появлялись, чтобы не питать себя ложными иллюзиями. Он снова замолчал и добавил тише: — Хотя… если быть совсем честным, с другой стороны, это и держало меня на плаву всё это время. Генри хмыкнул. — И ты тихо страдал в мою сторону, — сказал он спокойно. И продолжил уже серьезнее. — Почему просто не пришел поговорить, я не понимаю. Может, тогда всё пошло бы проще? — Я боялся, Генри. — Чего ты боялся? — Боялся быть отвергнутым. Но не просто отвергнутым. На это мне абсолютно плевать, — Ричард посмотрел в сторону. — А быть отвергнутым тобой, Генри. Он помолчал и сказал тише: — А так, у меня хотя бы оставались призраки надежды. — Ты такой нежный, — вдруг сказал Генри тихо, почти шепотом, — такой уязвимый. Это не может не трогать. Посмотрел на Ричарда внимательно. — Иди сюда, — сказал он и притянул к себе. Уверенно обхватил ладонью его щеку и нежно, медленно поцеловал. Затем отстранившись, добавил: — Мне нравится идея доказывать любовь поступками. А не словами. Накинув рубашку, но не застегивая её, Генри закурил у окна, встав полубоком к комнате. Ричард лежал на кровати. Обмякший, счастливый, наполовину прикрытый одеялом. Он лениво следил взглядом за сильной спиной, за сильными, красивыми, уверенными руками; за тем, как Генри красиво затягивается и задумчиво выпускает дым в окно. Казалось бы, за всё это время он уже привык к этому образу, и всё равно каждый раз заново залипал. Винтер повернулся и посмотрел на него внимательно. — Собирай вещи, Ричард, — сказал он спокойным, абсолютно уверенным голосом. Он не отводил взгляд. — Будешь жить у меня. Он произнес это так, будто эта фраза не подразумевала ни малейшего недоумения, вопроса или сомнения со стороны того, к кому была обращена, будто это было что-то настолько само собой разумеющееся. Ричард замер. От неожиданности, от странной невозможности, которая вдруг стала возможной. Он смотрел на Генри так, будто проверял, не шутка ли это. Не игра ли. Не очередной маневр. Но уже вскоре, замешкавшись, смущенно улыбнулся. — У тебя или с тобой? — Собирайся, — сказал Генри, и уголки его губ дрогнули в теплой, даже нежной усмешке. Был уже поздний вечер. На столе в гостиной, залитой теплым, рассеянным светом, стояла надпитая бутылка дорогого виски; апельсины, нарезанные дольками и аккуратно разложенные на блюдце; пепельница, заполненная уже несколькими окурками сигарет Лаки страйк. Вещи Ричарда так и остались в прихожей. Всего два чемодана и несколько коробок. Генри сидел в кресле, расслабленно откинувшись назад, Ричард устроился на диване рядом. Тихий разговор тек легко, о чем-то простом, неважном, но было так уютно. Иногда возникала комфортная тишина. Пэйпен не был уверен, конечно, что точно может сказать, что такое значит быть дома, что он может точно знать это чувство. Но сейчас странным образом он чувствовал себя именно так – Дома. Ричард со стаканом в руке потянулся за долькой апельсина, и вдруг его взгляд зацепился за угол комнаты. Там, прислоненная к стене, стояла гитара. Он задержал на ней взгляд, проверяя, не кажется ли ему. — Ого… Откуда это у тебя? — удивленно улыбнулся он. — Я не видел её раньше здесь. Ты играешь? — Да так, совсем немного, — спокойно ответил Генри. Ричард кивнул головой в сторону гитары: — Ты не против? Винтер жестом руки дал согласие – «всё, что угодно». Сев обратно на диван с гитарой, Ричард поправил инструмент, на секунду остановился, настраиваясь мысленно и запел. Комнату тут же будто залило каким-то волшебным теплом и светом. Генри сначала собирался сделать глоток виски, потом закурить. Но так и не сделал ни того, ни другого. Он замер. Стакан остался в одной руке, сигарета в другой, он про них будто забыл. Его взгляд намертво пригвоздился к Ричарду. Этот сладкий голос так и пленил его. Нежный, теплый, с легкой, изящной хрипотцой. Пэйпен пел не идеально в каком-то профессиональном смысле, но это было трогательно и душевно. Он красиво вытягивал гласные, тянул верхние ноты, хорошо занижал голос там, где это было надо, эффектно добавлял хрипотцу. Это полностью обезоружило Генри. Он слушал, чуть ли не задержав дыхание. Не мог оторваться. Певчая канарейка со сладким голосом, — мелькнуло у него в голове. — И как же хочется, чтобы этот голос принадлежал только мне. Когда Ричард закончил, повисла мягкая тишина с приятным послевкусием. — Какой у тебя красивый голос, — сказал Винтер наконец. — Да ладно тебе… — смутился Ричард, улыбнувшись как-то по-детски искренне. — Обычный. Он взглянул на Генри. — Может, теперь ты? — спросил он тихо. — Для меня. Генри задумчиво вздохнул. — В другой раз… непременно. Он поднялся, подошел к проигрывателю, вынул пластинку из конверта, и не спеша опустил иглу на черный винил. Заиграла медленная композиция, что-то приятное, тягучее. Вернувшись к дивану, он протянул Ричарду руку. Ричард вложил свою ладонь в его. Генри притянул его ближе, уверенно положил обе руки ему на талию. Ричард без стеснения обвил его шею руками, и Винтер повел. Музыка текла медленно, вязко, растворяя ощущение времени. Генри вел спокойно, доминантно. Ричард позволял вести себя, подстраивался под шаг, под ритм. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями. — Тебе не нравится это? — спросил наконец он, не прерывая танец. — Я про чувства. На мгновение замолчал. — Потому что ты чувствуешь, что теряешь контроль, да? — продолжил он осторожно. — Потому что ты не управляешь этим… потому что подвластен этому. Генри посмотрел на него внимательно и слегка наклонился ближе, так, что дыхание коснулось его уха. — Мне до сих пор непривычно это ощущение, да... — произнес он это хриплым шепотом, почти касаясь губами виска Ричарда.. — Но, мне нравится. Они продолжали танцевать. Ричард чувствовал, как сердце бьется где-то будто высоко, где-то почти в горле, и всё же не смог остановиться. — Какие гарантии, Генри, — наконец он поднял взгляд и посмотрел ему прямо в глаза, — что ты не захочешь убить снова? Музыка продолжала играть, но словно отдалилась, стала фоном. — Ведь тебе понравилось, — продолжил он тише, осторожно подбираясь к сути. — Ты уже переступил эту черту. Генри не отвел взгляд. Лицо его никак не изменилось после этих слов. Ни тени раздражения, ни оправдания. — У меня есть ты, — спокойно сказал он. — Мне больше ничего не захочется. Он внимательно смотрел Ричарду прямо в глаза. — Ведь есть у меня ты? — уже тише, осторожно уточнил он. И в этот момент его рука подчеркнуто сильнее сжала талию Ричарда. Чувствовалось, что это было уже не совсем про власть. Это было про то, что он уже его не отпустит и не отдаст. Ни сейчас в этом танце, ни потом в жизни. Ричард прижался ближе. — Есть, — без малейшей заминки, с абсолютной уверенностью ответил он. Все всё понимали. Генри не отрицал, что ему понравилось. Ричард не верил, что это был последний раз. Но сейчас, в этом медленном ритме, в этом смешанном дыхании двоих, всё это не имело значения. Ричард, положив голову на плечо Генри, уже представлял их ближайшие совместные десять лет. Когда они закончат учебу, Генри будет сидеть дома, работать над переводами, разбирать древние тексты и читать книги. Сам он, Ричард, будет ходить на работу, потому что без дела и движения точно сойдет с ума. Вечера они будут проводить вместе: за ужином, который приготовят вдвоем; он будет рассказывать Генри новости, нелепые истории из повседневности и Генри будет внимательно слушать, а перед сном они будут валяться в обнимку в постели. А старость уже найдут как провести вместе. Тихо ли, за книгами или как-то ещё. Может быть, сопьются в конце концов к пятидесяти, и будут абсолютно счастливы. Но главное, скучно друг с другом им точно никогда не будет. Или же это всё может закончиться очень плохо. Это неважно. «Я всё равно выберу его, зная, что он в любой момент способен перейти черту. Зная, что однажды это может стоить мне слишком дорого. И это будет мой осознанный выбор. Выбор, за который отвечаю я. Он всё ещё сукин сын, но мой».