Человек без прошлого

      Оливер.       Имя крутилось у меня на языке, и я осознал, что оно моё. Я частенько забывал о нем, будто оно вообще не мне принадлежало. Парадоксально: именем владеем мы сами, а пользуются им чаще другие. Хотя моим, исходя из личных ощущений, почти никто не пользовался. Даже красивая психолог постоянно обращалась ко мне на «вы», и, если мне не изменяет память, произнесла она «Оливер» только когда впервые встретила меня в своем кабинете.       Итак, Оливер. Вы могли подумать об Оливере Кромвеле, Старке, Кане или хотя бы об Оливере Твисте, но ни одна из перечисленных личностей со мною не связана… Хотя, как знать? Своей прошлой жизни-то я не помню.       Да и имя мне, если уж быть совсем откровенным, не подходит. А в сочетании с фамилией так вообще звучит абсурдно: Оливер Бобров. Вы только вдумайтесь! Аристократично звучащее «Оливер» ну никак не состыкуется с маленькими любителями погрызть дерево. Да, родители у меня были с юморком. Те еще ещё шутники.       Были…       Я достал сигарету и посмотрел на небо. До Болконского с его небом над Аустерлицей мне было как до небес (над Воронежем), но я чувствовал себя примерно так же, как и он.        Я не помнил своего прошлого – а так ли оно было важно, чтобы посвятить ему всю свою жизнь? Со своим именем и фамилией я мог бы стать отличным стендапером, а концерты посвящать высмеиванию важности прошлой жизни в обществе. «Ведь какая разница, кем ты был до рождения: Карди Би или очень бодипозитивной пчелой?»       Тогда, возможно, я бы перестал забывать о своем имени, а другие бы пользовались им гораздо чаще. Множество вопросов пролетали в моей голове. Я даже не мог ухватиться за их кончики, чтобы сосредоточиться на одном.       Зачем я здесь?       Любят любили ли меня родители?       Найду ли я любовь?       А нравился ли я той психологу?       А как её зовут?        На последнем вопросе я всё-таки задержался чуть дольше, но так и не вспомнил её имени. Так ли сильно она мне нравилась, если я даже не удосужился запомнить, как её зовут? Ответ был отрицательный.       Через какое-то время я вернулся домой и лег спать. В ту ночь спалось неспокойно, и я видел взрывы, тысячи взрывов, и людей, и обломки людей, и ошмётки людей, и что-то, что когда-то было людьми…       Жуть.        Я проснулся один в своей квартире, впервые за долгое время осознавая, как же я одинок. Это одиночество сдавливало мне грудь, как сонный паралич, только сейчас было утро, я не спал и спокойно мог шевелиться. Но тяжесть не уходила. Лишь наседала. Я не жил, а существовал. Копил деньги, надеясь на светлое «потом», оставаясь в безнадежном «сейчас».  И это осознание открыло некий вентиль, зарытый под слоем производственной копоти среди раздела отложенных на потом мыслей. Я разрыдался, как ребенок. Хотя, нет – будучи ребенком я, напротив, не так-то много плакал. Даже не при родителях.        Особенно не при них.        Когда мы взрослеем, мы осознаем, как много делали для нас предки. Да, ругали, да, порой поступали нечестно (как кажется любому ребёнку, когда ему по какой-то причине отказывают в чём бы то ни было). Но зато всегда любили.        Зачастую это осознание приходит слишком поздно, и благодарить кого-то уже слишком поздно.       Я оглянулся, посмотрел вокруг себя и вдруг понял: оставаться здесь больше просто невозможно. Сердце сжимало от необъяснимой тоски, печали по тому, чего я даже не мог назвать, обозначить ни словами, ни иероглифами, ни наскальными рисунками. Хотелось схватиться за волосы, вырвать их, закричать во всю глотку. И я сделал всё из списка, кроме крика – все-таки будить соседей из-за своего закрутившегося в трубочкумозга мне не хотелось.       Что со мной не так?       В тот же день я взял билеты на автобус. Собрал свой походный рюкзак с пожитками, куда сложил лишь всё самое необходимое. Уже вечером, когда пришло время уходить, я обернулся. И снова – со слезами на глазах.        Здесь, на этом пороге, моя мама впервые провожала меня в школу и сюда же приводила с самого последнего звонка. Здесь папа ловил меня, пытающегося сбежать на улицу посреди ночи к друзьям в лихие юношеские годы. Здесь меня постоянно встречала моя любимая собака Майло, радостно гавкая и виляя хвостом. Мамы, папы и Майло больше не было. Но они всё-ещё держали меня в этом доме. Пусть и только через воспоминания, но этого было достаточно. Соблазн остаться здесь и ничего не менять был силён, но я уже все решил.       Грань была тонкой. Но переступить её было непомерно тяжело.       Я по-детски плаксиво хмыкнул, утирая рукавом рубашки одновременно и слёзы, и сопли.       Однажды меня принесли сюда из роддома, совсем глупого, беспомощного, оттого и обнажённого перед целым миром. Здесь меня обозвали – «А как насчет имени Оливер?» – и защитили от внешнего мира, страшного и неизвезданного как тогда, так и сейчас.        Сейчас я чувствовал себя таким же маленьким, как и много лет назад. Только мама больше не держала меня на ручках, убаюкивая, и папа не стоял рядом с ней, поддерживая женщину, пять минут как ставшей моей мамой.  Я вырос, научился произносиь свое имя, научился садиться на горшок, писать, читать – ну и обучился ещё парочке полезных вещей, необходимых для выживания.        Пришло время применять их, подумал я и нажал на ручку двери, шагая через эту грань в новую жизнь.