Продолжай

Алые воды простирались до самого горизонта, сливаясь с небом в едином, пульсирующем багрянце. Кровоточащая рана мироздания, где не существовало ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. Лишь бесконечность, дышащая стылостью и истомой. Воздух, ледяной и одновременно гнетущий, оседал на лёгких свинцовой ватой, не принося облегчения. Казалось, само пространство здесь соткано из миллиардов алых нитей, пульсирующих в такт неведомому сердцебиению — то ли самой земли, то ли той, что покоилась сейчас на её поверхности. Тишина не была пустотой; она была плотной, вязкой, наполненной глухим, едва уловимым гулом – точно кровь шумит в ушах, когда погружаешься слишком глубоко. Этот мир не имел запаха. Или, вернее, имел единственный, всепроникающий аромат — сырой металл, ржавчина, что-то первородное, солёное, напоминающее о начале всех начал и о неизбежном конце. Здесь не было ветра, но влажные пряди волос Лэйн шевелились сами по себе, будто кто-то невидимый водил над ней прохладной ладонью. Пробуждение было похоже на медленное всплытие из вязкой бездны. Сознание возвращалось не рывком, а долгими, мучительными слоями: сначала — ощущение холода, пронизывающего лопатки и бёдра, затем — влажность, липкая, тяжёлая, въевшаяся в ткань и кожу, а после — свет, красный, давящий на веки даже сквозь сомкнутые ресницы, и только потом — собственное тело. Чужое, неподъёмное, налитое свинцом. Тяжесть век была такой, словно кто-то положил на них монеты. Мокрые пряди прильнувшие к щекам, короткий шёлк платья, невесомый и холодный, облепил худые бёдра, проступая складками на впалом животе. Босые ступни тонули в алой глади, не встречая дна. Пальцы ног, неестественно белые на фоне багрянца, слегка подгибались, пытаясь нащупать опору там, где её не существовало. Лэйн приподнялась на локтях, и движение далось с трудом, словно тело принадлежало не ей, а было лишь ссутуленной тенью, отражённой в кровавом зеркале. Каждый мускул ныл, точно после долгого бега, хотя она не делала ничего – только лежала, растворяясь в этом мире. Пальцы дрогнули, медленно, неуверенно поднимаясь к лицу. Они казались чужими – слишком длинными, бледными, хрупкими. Лэйн убрала за ухо слипшиеся от влаги волосы. Взгляд распахнулся, и тут же наткнулся на белое пятно. Рояль. Инструмент сиял во мгле, как осколок иного мира — совершенный, стерильный, не тронутый этой вселенской ржавчиной. Его белизна была не просто цветом, а светом. Лучистым, притягательным, почти священным. Казалось, инструмент парит над алой гладью, не соприкасаясь с нею, не позволяя осквернить себя. Полированная поверхность отражала красное небо, но искажала его, превращая в нечто иное, может быть, в закат, а может быть, в восход. Белое на красном. Чистота, вплавленная в грех. Но свет был не милостивым. Инструмент не пел — он выл. Рыдал. Бился в конвульсиях под чьими-то безжалостными пальцами, исторгая из себя мелодию, знакомую до холодка в затылке, до ноющей боли, до спазма в горле. Эта музыка жила в ней всегда – Лэйн знала это сейчас с той же пугающей отчётливостью, с какой знала, что вода под ней не имеет дна. Она слышала эту мелодию во снах, в шуме дождя, в стуке, который отбивал Каин по столу. И в то же время была такой далёкой, будто пришла из другой жизни, прожитой кем-то другим.  Тревога вползла в грудь тонкой змеёй, сжала рёбра. Мысль, острая и рваная, полоснула сознание: «Все повторяется». Паника взметнулась липкой волной, затопила горло, выжигая лёгкие. Нет, только не опять. Она не выдержит. Не выдержит бесконечные пытки в этом красном мире, звон цепей и поиски выхода, которого нет. Но тут же пришла другая мысль –хрупкая, как паутина, дрожащая на ветру неверия, но невероятно, невыносимо светлая: «Я здесь не одна». Мелодия. Кто-то играет эту мелодию,рояль не молчит. Лэйн заставила себя встать. Сначала колени подогнулись, и девушка едва не рухнула обратно, но пальцы вцепились в собственную ладонь, ногти впились в кожу, и боль, такая острая, живая, настоящая помогла удержать равновесие. Вязкая вода нехотя расступалась, облизывая щиколотки, целуя лодыжки, оставляя на коже тонкую алую кайму – точно след от чулок, пропитанных кармином. Подошвы скользили по чему-то невидимому, мягкому, податливому, но Лэйн старалась не думать, что это может быть. Холод поднимался выше, к коленям, к бёдрам, и каждый шаг давался с усилием утопающего. Ритм шагов медленный, крадущийся странным образом совпадал с тактами мелодии. Будто невидимый дирижёр подчинил себе не только клавиши, но и стук её сердца, заставляя кровь стучать в унисон с басами. Лэйн никогда не училась музыке, но сейчас ей казалось, что она понимает каждую ноту, каждый полутон, каждое миллисекундное затишье между звуками. Чем ближе, тем отчётливее диссонанс. Сильные аккорды рвали тишину, резали слух, оставляя невидимые зазубрины на барабанных перепонках. Это была не та музыка, что ласкает – это была музыка, что терзает, требует, исповедует. И в то же время это было спасительно. Звук не давал провалиться обратно в алый морок, удерживал грань реальности тонкой, вибрирующей нитью. Ещё шаг. Ещё. Инструмент приближался и теперь Лэйн видела, что ножки рояля всё же погружены в красную гладь, но не тонут, а скорее покоятся на ней, как водомерка на поверхности пруда. Белый лак отражал её собственное приближающееся отражение – бледное, искажённое, с тёмными провалами глаз. Лэйн обогнула инструмент. Воздух застрял в горле, превратившись в комок колючей проволоки. Профессор Донован. Она сидела за роялем так естественно, будто родилась его частью – нервом, струной, резонатором. Будто этот инструмент был создан именно для неё, будто она сама была когда-то выточена из той же белой кости, из того же благородного дерева. Женщина, чей образ давно уже въелся в подкорку, растворился в крови и осел тяжёлым осадком на стенках сознания. Донован, которая плавила мысли сильнее раскалённой пластины, которая вгрызлась в подсознание острыми зубами и не отпускала, впутывала волосы в пальцы, тянула, притягивала, не позволяла дышать свободно. Сейчас она была здесь. Воплощённая, тихая, невыносимо реальная. Серебро коротких волос, переливающихся в белом сиянии рояля, каждая прядь лежала с безупречной небрежностью, словно сам ветер укладывал их, повинуясь тайному замыслу. Лицо спокойное, с опущенными веками и сомкнутыми устами. Ни единой морщины беспокойства, ни тени сомнения. Плечи – лёгкое напряжение, но локти свободны, открыты. Поза, не терпящая защиты, не знающая страха. Лэйн вдруг подумала, что никогда не видела Донован спящей. Даже во сне она, вероятно, держит спину прямой, а губы сжатыми в тонкую линию. Даже во сне она не позволяет себе слабости. Но сейчас, здесь… она была беззащитна. И от этого зрелища у Лэйн перехватило дыхание. И руки. Длинные, изящные пальцы порхали над клавиатурой, почти не касаясь, и в то же время истязая инструмент до крика. Нежность и мощь, ласка и боль. Плавный переход от до-диеза к ми-бемолю, точно вода перетекает по камням – невесомая, но неумолимая, способная сточить гранит в песок. Лэйн заворожённо следила за этими пальцами. Она знала их. Знала, как они сжимают ручку, оставляя на бумаге строгие, безупречные буквы. Знала, как обхватывают самокрутку двумя пальцами. Знала, как сцепляются в замок на столе, когда Донован слушает чей-то неуверенный ответ, и как медленно, задумчиво барабанят по столешнице, когда она читает отчеты.  Но таких – порхающих, поющих, творящих эту мучительную красоту она не видела никогда. Розовый шёлк ночной сорочки облегал фигуру, точно вторая кожа. Не кричащий, не вульгарный, а приглушённый, нежный, цвета увядающей чайной розы. Бретельки тонкими нитями ложились на плечи, подчёркивая их хрупкую архитектуру. Ткань мерцала при каждом движении, переливалась перламутром, собиралась в мягкие складки на груди и расходилась волнами на бёдрах. Идеальность, возведённая в абсолют. Дыхание Донован было почти незаметно, лишь едва уловимое движение груди, подъём и спад, вдох и выдох, синхронизированные с музыкой. – Профессор Донован… Голос Лэйн прозвучал сипло, чуждо, словно принадлежал не ей, а старой пластинке, заезженной до хрипоты тысячами проигрываний. Слова упали в алую тишину и утонули, не встретив отклика. Ни ответа, ни дрожания ресниц, ни малейшего движения мускулов на лице. Глубокая, кататоническая погружённость. Словно здесь присутствовала лишь оболочка, прекрасная и пустая, а душа – там, далеко, в лабиринтах этой терзающей музыки. Лэйн отступила от рояля, сделала шаг к Донован.  Впервые женщина была такой тихой, такой доступной. Впервые её молчание не было оружием, а бездействие не было презрением. И от этой доступности, от этой пугающей, противоестественной беззащитности внутри вскипало горькое, отчаянное чувство.. сложное, невозможное, состоящее из тысячи осколков. Желание ударить. Желание обнять. Желание вырвать из цепких чар алой дымки, встряхнуть за плечи, заставить открыть глаза, вернуть привычную сталь во взгляде, строгость в изгибе губ, вернуть её. Ту, которая никогда не позволила бы смотреть на себя так долго. Ту, которая одёрнула бы, осадила, поставила на место одним лишь движением бровей. Ту, по которой Лэйн тосковала так сильно, что это было почти невыносимо. – Профессор… – повторила она, встав за её спиной. Тишина. Осознание, молниеносное и пьянящее, ударило в голову, разлилось по венам горячим металлом: до неё можно дотронуться. Это было запретное. Не табу, не правило, а нечто большее. Незыблемый закон мироздания, гласящий: Донован неприкосновенна. Между ней и всеми остальными существовала невидимая, но абсолютная граница, и Лэйн всегда знала своё место – по ту сторону. Но в этом красном мире, законов не существовало. Пальцы дрогнули, медленно, осторожно, будто приближаясь к раскалённой поверхности, Лэйн протянула руку и коснулась плеча. Кожа теплая, живая.  Невероятно мягкая под кончиками пальцев – мягче шёлка, нежнее лепестков, теплее всего, что Лэйн когда-либо касалась. Именно такой должна быть кожа божества – безупречной, тёплой, дышащей, но при этом отстранённой, не принадлежащей никому из смертных. Лэйн провела выше, к шее, осторожно, боясь надавить слишком сильно. Пальцы нащупали пульс – ритмичные, ровные удары, спокойные, как дыхание спящего. Жизнь текла под кожей, не ведая, что за неё держатся, как за спасательный круг. Никакой реакции. Ни вздоха, ни мышечного спазма, ни даже намёка на то, что прикосновение было замечено. Донован все также продолжала играть. Сон. Это сон. Настоящая Профессор давно бы осадила ледяным тоном, окатила презрительным взглядом, отрезала: «Убрала руки, Лэйн». Но здесь она не настоящая. Здесь только сон. Смелость, подпитанная безнаказанностью, росла, пускала корни, оплетала сердце колючими стеблями. Лэйн скользнула пальцами от шеи к затылку, погружая их в серебристую прохладу волос. Они были мягче, чем она представляла в своих самых смелых фантазиях. Пряди струились сквозь пальцы, как вода, как дым, как время – неуловимо и бесконечно прекрасно. Она наклонилась, почти касаясь носом кожи и вдохнула. Ее запах. Кофе, горьковатый, терпкий. Духи – сандал, возможно, ирис, что-то древесное, благородное, чуть сладковатое, но не приторное. И поверх всего – мелисса, свежая, успокаивающая. Лэйн зажмурилась, позволяя запаху заполнить лёгкие. Она узнала бы его из тысячи. Ведь искала его каждый день, неосознанно приближаясь к женщине чуть ближе, чем следовало, задерживаясь в коридорах где недавно прошла Донован, ловя ускользающий шлейф, как собака, идущая по следу. Теперь он был здесь. Весь. Без остатка. Только для неё. Рука прошлась по волосам ещё раз. Пряди струились сквозь пальцы, как шёлк, как тончайшая паутина. И тут — сбой. Мелодия запнулась, едва уловимая заминка, фальшивая нота, повисшая в воздухе горькой недоговорённостью. Словно кто-то споткнулся на ровном месте, сердце пропустило удар. Вдох Донован стал глубже, тяжелее, словно она выныривала из многолетнего забытья. Грудь поднялась выше, задержалась на мгновение, и опустилась с тихим, едва слышным вздохом. Лэйн замерла. – Профессор Донован? Пальцы застыли в волосах, не смея ни продолжить, ни отдернуться. Тишина, долгая, тягучая, как патока. Ответ пришёл не сразу. Не ледяной приказ, не отрезвляющая оплеуха, не привычное «Лэйн, прекрати немедленно». Мягко, почти нежно:  – Продолжай. Лэйн отшатнулась, сделала полшага назад, оказавшись за спиной Донован. Это слово «продолжай» всё ещё висело в воздухе, вибрировало, пульсировало, впитывалось в кожу. Она не ослышалась, не ошиблась, не показалось. Продолжай. Разрешено. Позволено. Желанно. Взгляд скользил по линии позвоночника, угадываемой под тонким шёлком. Позвонок за позвонком – чётки, по которым хотелось перебирать пальцами, задерживаясь на каждом. Хрупкая архитектура спины, совершенная в своей уязвимости. Совершенная.  Безупречная. Лямка сорочки предательски сползла. Медленно, почти лениво, ткань скользнула по плечу, обнажая округлость, мягкий переход к ключице, нежную впадинку у основания шеи. Розовый шёлк повис, открывая взгляду то, что был скрыто. Донован ведь не могла её поправить?  Мелодия оборвалась бы. И Лэйн сделала шаг вперёд. Почти прижалась к хрупкой, но невероятно сильной спине. Расстояние между ними исчезло, стёрлось, перестало существовать. Теперь их разделяли только миллиметры воздуха и тонкая ткань.  Рука опустилась на плечо, пальцы подцепили скользкую ленту, почти невесомую, предательски тонкую, и с трепетной, почти благоговейной осторожностью вернули на место. Она не убрала ладонь. Не смогла. Не захотела. Лэйн водила подушечками пальцев по бархату кожи, очерчивала невидимые круги, спирали, лабиринты. Ногти короткие, но острые царапали с деликатностью лепестка, оставляя за собой дорожки мурашек, что разбегались в стороны, точно вспугнутые птицы.  Глаза защипало, сознание того, что это лишь сон, что эта близость – иллюзия, что Донован не здесь, не с ней, не по своей воле, давило непомерной тяжестью. Грудь сдавило, в горле встал ком, солёный и горький. Лэйн моргнула, горячая капля скатилась по щеке, упала на обнажённое плечо, смешалась с алой влагой.  Лэйн наклонилась к шее. Вдох. Прикосновение губ – мимолётное, невесомое, как крыло мотылька, бьющегося о стекло. Кожа под губами тёплая, чуть солоноватая, пахла мелиссой и сандалом. Лэйн задержала дыхание, боясь спугнуть это мгновение. Провела носом к плечу, медленно, смакуя каждый миллиметр. Целовала путь : невесомо, прерывисто, отчаянно. Кожа под губами Лэйн покрывалась мелкой дрожью. Мурашки взбегали навстречу, приветствовали, просили продолжения. Одна рука легла на ключицы Профессора. Тонкие, изящные, такие хрупкие под пальцами. Другая – чуть ниже, почти у сердца. Она не обнимала. Она держалась. Боясь упасть в алую бездну, захлебнуться этим красным ничто, исчезнуть без следа. Музыка нарастала. Чем смелее становились касания Лэйн, тем громче, отчаяннее звучали аккорды. Тем быстрее бежали пальцы по клавишам, тем глубже становилось дыхание Донован, тем чаще вздымалась её грудь под розовым шёлком. Игра исступлённая, прекрасная, взаимная, на грани безумия. Губы Лэйн тронула полуулыбка – робкая, неуверенная, первая за бесконечно долгое время. Здесь, в этом мире, Донован подчинялась её правилам. Здесь её молчание было согласием, а неподвижность – принятием. Здесь она принадлежала только Лэйн. Девушка целовала плечи, медленно, пробуя каждый участок бледной кожи. Целовала шею – там, где бился пульс, где жизнь проступала синей паутинкой вен. Целовала спину – каждый позвонок, каждую впадинку, каждый миллиметр между лопатками. Прокладывала маршруты нежности. Возвращалась. Повторяла. Ей казалось, что она может делать это вечность. Что время здесь остановилось, застыло, подчинилось ритму её сердца и музыке, льющейся из-под пальцев Донован. И всё же..собрав волю в кулак, сжав остатки самообладания в ледяной комок, Лэйн оторвалась. Заставила себя отстраниться, посмотреть в ее лицо. Глаза Донован были открыты. Лэйн не знала, когда это случилось – мгновение назад, минуту, вечность. Но теперь голубые радужки смотрели прямо на неё. Без осуждения и привычной отстранённости. Без всего, что Лэйн привыкла читать в этом взгляде. Пристальный. Немигающий. Смотрящий прямо в душу, прожигающий в ней сквозную рану. Сердце загремело, готовое разорваться. Удары отдавались в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Барабанная дробь, предсмертная агония, экстаз. Душа, переполненная чувством, которому нет имени, беззвучно рыдала. Выла, как этот рояль. Металась в тесной клетке рёбер, ища выход, и не находя его. Лэйн оставляла здесь, в сердцевине кровавого мира, всё, что не могло быть высказано. Всю нежность, что копилась годами. Всю тоску, что выжигала лёгкие. Всю любовь, которой не было места в реальности. Последние аккорды. Громовые, сокрушительные, сметающие всё на своём пути. Казалось, вибрирует само пространство, готовое лопнуть по швам. Красная гладь пошла рябью, заволновалась, забурлила мелкими волнами. Белый свет инструмента вспыхнул ярче, больнее, ослепительнее. Донован убрала руки от клавиш. Медленно, плавно, без спешки и повернула голову. Улыбнулась. Впервые. Эта улыбка светлая, полная неизъяснимой нежностью. В ней не было снисхождения, иронии, привычной профессорской отстранённости. Это была улыбка женщины, проснувшейся от долгого сна и увидевшей рядом то, что так долго искала. Лэйн открыла рот. Чтобы закричать. Чтобы позвать по имени. Чтобы умолять остаться. Но кровавый мир качнулся, поплыл, размазал краски, смешал их в единый алый вихрь. Белое пятно рояля сжалось в точку, исчезло, а серебро волос растворилось в багрянце. Улыбка последнее, что она видела, растаяла, как предрассветный туман. Реальность втянула её в себя. Безжалостно. Стремительно. Неумолимо. Пробуждение рваное, как дыхание утопающего, которого выдернули из ледяной пучины за миг до того, как лёгкие наполнились водой. Чьи-то пальцы настойчиво вцепились в плечо, трясли, вырывая из темного плена. Лэйн распахнула веки и вместо алого бескрая увидела белый, стерильный, равнодушный потолок. Тусклый свет люминесцентных ламп, гудящих на одной ноте – унылой, ровной, бесконечной. Этот звук въедался в виски, вытесняя остатки мелодии. Ритмичное жужжание аппаратов. Писк кардиомонитора, ровный, успокоительный, безжалостный в своей механической точности, запах спирта, хлоргексидина. Реальность. Лэйн лежала на кушетке, тонкий матрас прогибался под лопатками, простыня липла к голым ногам. Белое платье, то самое, было влажным, но не от алой воды, а от холодного пота, холодного. Босые ступни касались прохладного воздуха палаты, и это было так непохоже на ту вязкую кровавую гладь, что Лэйн на миг зажмурилась, пытаясь удержать ускользающее видение, но не смогла. Взгляд сфокусировался не сразу. Мир плыл, распадался на пиксели, собирался заново. Туман в голове плотный, как вата, пропитанная новокаином. Мысли ворочались медленно, тяжело, точно валуны под водой. Уловив движение рядом, Лэйн повернула голову. Донован сидела на пластиковом стуле, с идеально прямой спиной и уже сцепленными в замок пальцами. Безупречная. Собранная. Чужая. Лицо женщины выражало недовольство, то самое, хорошо знакомое каждому, кто хоть раз попадал под её испепеляющий взгляд. Брови слегка сведены, губы сжаты в тонкую нить, в уголках глаз едва заметные лучики напряжения. Но что-то было иначе, что-то неуловимое, скрытое под маской строгости. Лэйн не чувствовала страха, лишь странное, тягучее спокойствие разливалось по венам. Не безразличие, а скорее, тихая обречённость человека, который только что прикоснулся к божеству и теперь не знает, как жить с этой памятью. – Наконец-то очнулась. Голос Донован был с привычной интонацией, отработанный годами. Ни тени той мягкости, что звучала во сне, ни намёка на разрешение. Лэйн смотрела на неё молча. Вопросы путались в горле, цеплялись друг за друга, не желая обретать форму.  – Тебе стало плохо на службе, — сказала Донован, не дожидаясь вопроса. — Во время проповеди, схватились за ангела, а затем рухнула. Образ «Святой» снова придется очищать.. столько шума наделала. Повезло, что я была рядом. Церковь. Служба. Лэйн смутно помнила: холодный камень под ногами, запах ладана, витражи, преломляющие свет.  – Я наблюдала за тобой два часа, — продолжила Донован, и в голосе её проскользнула тень усталости, тут же подавленная. – Удалось привести тебя в стабильное состояние. Пластина перестает выполнять функцию, Лэйн. Приостановим службы, пока я не найду более эффективное решение.  Пауза. Донован смотрела на нее в упор, не отводя взгляда.  – Еще, ты кричала во сне. Лэйн замерла. – Ты звала меня. Почему? Объяснишься? – Донован слегка выгнула бровь, с претензией смотря на девушку. Сердце пропустило удар. Кардиомонитор отозвался коротким сбоем – пик-пик-пииик – и выровнялся. – Кричала так, будто я единственная, что держит тебя на этом свете. – Донован усмехнулась горько, без тени веселья. – Наивно. Усмешка вышла кривой, некрасивой, не похожей на ту сияющую улыбку из сна.  – Никто тебе не поможет, Лэйн. Ни я, ни таблетки, ни твоя детская фантазия, или о чем ты там мечтаешь. Ты сама должна бороться за свою жизнь. – Она сделала паузу, и голос её дрогнул, самую малость, на грани слышимости. – Сама, Лэйн. Понимаешь?  Лэйн прикрыла глаза, усталость навалилась внезапно, придавила к кушетке тяжёлой плитой. Каждое слово Донован вбивалось в грудь не жестокостью, а правдой. Правда всегда бьёт больнее лжи. Пальцы сами собой сжали край простыни, тонкий хлопок смялся, побелел в костяшках. Досада, такая солёная и горькая подступила к горлу. Реальность как и всегда била в спину. Жестоко. Методично. Безжалостно. Там, в красном мире, Донован была мягкой, доступной, почти родной. Там она улыбалась. Там её кожа пахла мелиссой и сандалом, и Лэйн могла касаться её без страха быть отвергнутой. А здесь только сталь во взгляде, только усмешка, только ледяное «никто тебе не поможет». И это правильно. Это честно. Это так больно, что хочется выть. И вдруг тепло. Сухое, прохладное, уверенное, на натянутой коже запястья. Лэйн распахнула глаза, пальцы Донован сомкнулись вокруг её кисти. Не сильно, не требовательно, просто сжали, обозначая присутствие. Пульс под тонкой кожей бился часто, испуганно.  – Ты иногда меня пугаешь, — тихо сказала Донован. Лэйн не знала, кому адресованы эти слова. Ей или себе. Этой странной, противоестественной нежности, что просочилась сквозь все запреты. Другая  рука профессора медленно, почти нерешительно легла на её голову. Донован провела по тёмным волосам, неуклюже, словно делала это впервые в жизни. Пальцы путались в прядях, задерживались на затылке, оглаживали висок. Непривычные, но такие бережные, что у Лэйн перехватило дыхание. Это было невозможно. Впервые. Лэйн смотрела на Донован снизу вверх, боясь шелохнуться, боясь спугнуть. Лицо женщины оставалось бесстрастным, но пальцы выдавали её с головой. Они дрожали, едва заметно, почти невесомо.  «Ты тоже что-то помнишь», – хотела сказать Лэйн. «Ты была там? Снилась я тебе также?» Но слова застряли в горле. Донован отвела взгляд, провела ладонью по щеке Лэйн, от скулы к подбородку, от подбородка к виску, стирая невидимую слезу. Кожа её пальцев была прохладной, чуть шершавой, не такой, как во сне.  – Знаешь, Лэйн – сказала она, обращаясь куда-то в пространство палаты, к гудящим лампам и равнодушному потолку. – Говорят, мы сражаемся только за то, что любим. За людей, идеи, призраков, которые живут в нашей голове. Но самый трудный бой – это битва за собственный мир. Честный. Справедливый. Такой, в котором ты сможешь дышать полной грудью, не оглядываясь на тех, кто считает тебя недостаточно хорошей. Она замолчала, женские пальцы всё ещё лежали на щеке Лэйн. – Никто не выиграет эту войну за тебя. Но если ты решаешь сражаться.. – Донован перевела взгляд, голубые глаза встретились с темными. В них не было строгости, лишь усталость. — Сражайся до конца.  Аппараты пищали ровно, отмеряя секунды. За окном, где-то далеко, шумели люди, кто-то шёл по коридору – шаги затихали, удалялись. Лэйн смотрела на Донован. Донован смотрела на неё. Простыня всё ещё была сжата в кулаке, но пальцы постепенно разжимались. Досада отступала, уступая место чему-то иному. Чему-то, что ещё не имело имени, но уже пульсировало в груди – слабое, робкое, похожее на первый удар сердца после долгого забытья. – Профессор, – выдохнула Лэйн. Донован убрала руку. Медленно, плавно, без резких движений, спрятала ладони в замок на коленях, выпрямила спину. – Отдыхай, – сказала она ровно. – Завтра зайду и отчитаю по всем правилам.  Она встала, стул жалобно скрипнул. Шаги чёткие, уверенные застучали по кафелю. У самой двери Донован остановилась. Не оборачиваясь, произнесла: – И, Лэйн. – Да? – Я не потерплю рядом слабаков.  Дверь закрылась. Лэйн осталась одна. Смотрела в белый потолок, слушала гул ламп и писк аппаратов. Пальцы касались щеки там, где ещё минуту назад лежала прохладная ладонь. Кожа хранила память прикосновения. Она не знала, был ли тот сон пророчеством, иллюзией или просто игрой истощённого разума. Но одно она знала точно.