Двойная экспозиция

Утахиме всегда считала, что Бог, Вселенная или кто там заведует распределением талантов, обладает крайне извращенным чувством юмора. Иначе как объяснить существование Сатору Годжо? В этот мир вложили всё: интеллект, от которого сводило скулы на семинарах, деньги его влиятельной семьи и, к величайшему сожалению Утахиме, внешность, за которую можно было продать душу. Высокий, с этими невозможными белыми волосами и глазами цвета чистого неба, он выглядел как ожившая мечта любой девушки в радиусе ста километров. И при этом он был невыносимым, самовлюбленным, громким придурком. — Эй, Утахиме! Ты сегодня выглядишь такой напряженной, что у меня очки запотевают, — раздался ненавистный голос над ухом. Утахиме даже не сбавила шаг, крепче прижимая к груди папку с лекциями по современной философии. Коридор университета был забит студентами, но Годжо, как ледокол, расчищал пространство одним своим присутствием. — Отвали, Годжо, — бросила она, глядя строго перед собой. — Ну чего ты такая злюка? — он легко подстроился под её шаг, засунув руки в карманы широких штанов. Он был в своей дурацкой спортивной кофте, расстегнутой ровно настолько, чтобы было видно ключицы. — Я вообще-то хотел пригласить тебя перекусить. Знаешь, есть одна новая кофейня, там делают эти твои любимые булочки с чем-то там… Он нагло вторгся в её личное пространство, наклонившись ниже. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с запахом свежести и чем-то сладким. Этот запах раздражал её рецепторы, потому что был слишком приятным. Утахиме резко остановилась и подняла голову. Ей пришлось задрать подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза. Он скрывал их за темными очками даже в помещении, но она знала, что он сейчас ухмыляется. — Сатору, — ледяным тоном произнесла она. — Если ты не исчезнешь через секунду, я вылью свой остывший кофе тебе на эти дизайнерские штаны. — О, страсть! — он рассмеялся, и этот звук заставил пару первокурсниц обернуться и захихикать. — Ладно, ладно, Снежная Королева. Увидимся позже. Не скучай без меня! Он подмигнул (она почувствовала это, даже не видя глаз) и развернулся, лениво помахав рукой. Утахиме смотрела ему в спину. На широкие плечи, обтянутые тканью, на длинные ноги, на эту расслабленную, хищную походку хозяина жизни. «Господи, какой же он бесячий», — подумала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. И с ужасом добавила про себя: «И какая же у него классная задница». — Нет. Ни за что. Даже не просите. Утахиме сидела на подоконнике в пустой аудитории, скрестив руки на груди. Напротив неё стояли Сёко Иейри и Мей Мей. Сёко лениво крутила в пальцах незажженную сигарету (курить в здании запретили ещё в прошлом году), а Мей Мей с загадочной улыбкой листала что-то в телефоне. — Это финал отборочных, Утахиме, — спокойным голосом, в котором слышалась легкая хрипотца, сказала Сёко. — Наш университет против Киотского. Это будет бойня. — Мне плевать на баскетбол, — отрезала Утахиме. — И я не хочу смотреть, как Годжо два часа прыгает по площадке и тешит своё эго. Его эго и так не влезает в дверные проемы. — Я поставила на то, что он наберет больше тридцати очков, — мурлыкнула Мей Мей, не отрываясь от экрана. — А ещё у меня есть билеты в VIP-зону. Первый ряд. Хороший обзор. — Зачем мне это? — простонала Утахиме. — Затем, что после матча будет вечеринка, и там будет бесплатный алкоголь, — привела "железный" аргумент Сёко. — Слушай, тебе нужно расслабиться. Ты пишешь диплом, работаешь на кафедре и воюешь с Годжо. Пойдем, посидим, поорем, посмотрим на потных мужиков. Что тебе терять? Утахиме посмотрела на подруг. Сёко выглядела уставшей (как и всегда студентка меда), Мей Мей выглядела так, словно уже подсчитывала прибыль. — Только ради алкоголя, — сдалась Утахиме. Спортивный зал гудел, как улей. Трибуны были забиты до отказа, воздух был тяжелым и жарким. Утахиме, зажатая между Сёко и Мей Мей в первом ряду, чувствовала себя не в своей тарелке. Вокруг кричали, свистели, размахивали плакатами с именем «САТОРУ». Игра уже началась. И, к сожалению, Утахиме не могла не признать: Сатору был хорош. Нет, он был чертовски хорош. Он двигался по площадке с пугающей скоростью. Казалось, он вообще не прикладывает усилий. Белая форма с номером «1» на спине контрастировала с черной формой соперников. Он перехватывал мячи, отдавал пасы, даже не глядя на партнеров, и, конечно, забивал. Первые десять минут он играл с ленивой грацией, словно делал одолжение этому миру. Он даже не смотрел на трибуны. Но потом случился тайм-аут. Команды разошлись к скамейкам. Сатору, вытирая лицо полотенцем, откинул голову назад, жадно глотая воду из бутылки. Капля воды скатилась по его шее, по кадыку, исчезая под воротом майки. Утахиме завороженно следила за этой каплей, пока не поймала себя на мысли, что пялится. Она резко отвела взгляд и в этот момент Сатору повернул голову. Его глаза, теперь без очков, сверкнули, как два прожектора. Он сканировал первые ряды, явно ища кого-то. И нашел. Их взгляды встретились. Утахиме замерла. Сатору медленно опустил бутылку. На его губах, мокрых от воды, расплылась та самая ухмылка — но теперь в ней было что-то дикое. Он не помахал ей, не крикнул. Он просто смотрел ей прямо в глаза пару долгих секунд, а затем подмигнул и бросил полотенце на скамейку. Свисток судьи. Игра возобновилась. И тут начался цирк одного актера. Если до этого Сатору просто играл, то теперь он начал выпендриваться. Он получил мяч в центре поля. Вместо того чтобы отдать пас открытому Гето, он рванул вперед сам. Обошел одного защитника финтом за спиной, второго просто перепрыгнул, словно тот был тумбочкой. Он взлетел к кольцу. Форма задралась, обнажая полоску подтянутого живота и рельефные косые мышцы пресса. Мышцы на его руках напряглись, когда он с силой, едва не вырывая кольцо с корнем, вколотил мяч сверху. Грохот. Свист. Зал взорвался. Сатору приземлился на паркет легко, как кошка. И первое, что он сделал — развернулся не к своей команде, а к трибуне, где сидела Утахиме. Он провел большим пальцем по губе, глядя на неё исподлобья, с вызовом. Его грудь тяжело вздымалась, кожа блестела от пота, волосы прилипли ко лбу. — Боже, какой идиот, — прошептала Утахиме, чувствуя, как пересыхает в горле. — Он сейчас на тебя смотрит или на меня? — равнодушно спросила Сёко, хотя ответ был очевиден. Сатору снова перехватил мяч. На этот раз он бросил трехочковый, даже не добежав до линии, и, пока мяч летел, он уже повернулся спиной к кольцу, глядя прямо на Утахиме и разводя руки в стороны, словно спрашивая: «Ну как тебе?». Мяч с шуршанием прошел сквозь сетку. Утахиме ненавидела его характер. Ненавидела его самодовольство. Но сейчас, глядя на то, как перекатываются мышцы под его кожей, как напрягаются его бедра, когда он срывается в очередной рывок, она не могла думать ни о Канте, ни о философии, ни о том, какой он придурок. Её мозг отключился. Остались только инстинкты. И эти инстинкты кричали, что этот потный, наглый, невыносимый самец — самое желанное, что она видела в своей жизни. Она прикусила губу, чувствуя жар, поднимающийся от живота к груди. Сатору заметил это движение. Его глаза потемнели, и он, пробегая мимо кромки поля, одними губами произнес что-то, что Утахиме не услышала, но прекрасно поняла. «Это для тебя». — Я его ненавижу, — выдохнула Утахиме, не отрывая взгляда от его бицепсов. — Ага, конечно, — усмехнулась Мей Мей. — Салфетку дать? А то слюни капают на твою юбку за двадцать долларов.

***

Раздевалка университетской сборной пахла потом, дезодорантом «Axe» и тестостероном в такой концентрации, что от одного вдоха можно было отрастить бороду. Парни орали, хлопали друг друга полотенцами и обсуждали самые яркие моменты игры. Сатору Годжо стоял перед зеркалом, поправляя идеально уложенные волосы, которые даже после двух часов интенсивного бега выглядели так, будто он только что вышел из салона. Он был в одних боксерах, не стесняясь демонстрировать подтянутое тело, покрытое мелкими каплями воды после душа. — Ты сегодня был невыносим, — раздался спокойный голос сбоку. Сугуру Гето, лучший друг и единственный человек, который мог терпеть Сатору дольше пяти минут, завязывал свои длинные черные волосы в пучок. — Я был великолепен, Сугуру. Есть разница, — Сатору ухмыльнулся своему отражению, проверяя зубы. — Ты видел тот данк на последней минуте? Трибуны чуть не рухнули. — Я видел, как ты полматча пялился на третий ряд, сектор Б, — Сугуру прислонился к шкафчику, скрестив руки на груди. Его узкие глаза внимательно следили за другом. — Утахиме Иори? Серьезно? Сатору замер на секунду, надевая черную футболку, которая обтягивала его плечи так, что ткань трещала. — А что не так? — Она старше. Она зануда. Она тебя ненавидит, — начал перечислять Сугуру, загибая пальцы. — И, честно говоря, она совсем не твой типаж. Обычно ты выбираешь тех, кто вешается тебе на шею, а не тех, кто мечтает тебя придушить. Сатору повернулся к другу, и в его глазах блеснул странный огонек. Он взял банку колы — единственное, что он пил, потому что алкоголь ненавидел (он делал его сонным и скучным, а Сатору любил быть энергичным 24/7). — В этом и прикол, Сугуру. — Сатору открыл банку с характерным пшиком. — Она смотрит на меня так, будто я грязь под ногтями. Но я вижу, как у неё расширяются зрачки, когда я подхожу близко. Это… заводит. — Так ты просто хочешь затащить её в постель? — прямо спросил Гето. — Спортивный интерес? «Покорить неприступную крепость» и поставить галочку? Сатору сделал глоток, и на мгновение его лицо стало серьезным. Редкость, которую видел только Гето. — Не только, — тихо сказал он. — Она мне нравится. Правда нравится. То, как она злится. То, как она морщит нос, когда я говорю пошлости. Она живая, Сугуру. Не кукла, которая хихикает над каждой моей тупой шуткой. Я хочу её. Целиком. И её злость, и её тело. Гето вздохнул и покачал головой, но в уголках его губ появилась улыбка. — Ты попал, дружище. Ладно, пошли. Вечеринка не начнется без короля. Дом, где проходила вечеринка, гудел басами так, что вибрация отдавалась в пятках еще на улице. Внутри было душно, темно и многолюдно. В воздухе висел сладковатый запах вейпов и дешевого пива. Утахиме нашла свое спасение на кухне. Здесь было чуть тише, и, что самое главное, здесь стоял кег с ледяным пивом. Она уже успела осушить один пластиковый стаканчик и теперь цедила второй, опираясь поясницей на столешницу. — Ты выглядишь так, будто планируешь убить кого-то этим стаканчиком, — заметила Сёко, которая курила в открытое окно (ей никто не смел сделать замечание). — Я просто хочу пережить этот вечер, — буркнула Утахиме, делая большой глоток. Горьковатый вкус хмеля немного притуплял раздражение, которое зудело под кожей после матча. — Он так смотрел… Сёко, он специально это делал! — Кто? — невинно спросила Иейри, выпуская дым в ночное небо. Договорить Утахиме не успела. Толпа в коридоре расступилась, словно Красное море перед Моисеем, и на кухню ввалился Он. Сатору Годжо сиял. Буквально. Казалось, он вобрал в себя весь свет ламп. Вокруг него тут же образовался вакуум из восторженных взглядов. Девушки с других факультетов, первокурсницы в слишком коротких топах, чирлидерши — все они смотрели на него как на второе пришествие. — Сатору-кун! Ты был великолепен! — Сатору, выпьешь с нами шоты? — О боже, можно потрогать твой бицепс? Сатору купался в этом внимании, раздавая улыбки направо и налево, но его глаза, скрытые за темными очками (да, он надел их на вечеринку, придурок), сканировали помещение. Он увидел Утахиме. Его улыбка изменилась. Из «вежливой звезды» она превратилась в «хищника, загнавшего добычу». Он проигнорировал протянутый ему шот с текилой, отодвинул плечом какую-то красотку, которая пыталась повиснуть на нем, и направился прямиком к Утахиме. Толпа затихла. Все взгляды устремились на девушку с банкой пива, одетую в простую белую рубашку и длинную юбку. — Ну привет, моя главная фанатка, — промурлыкал Сатору, подходя вплотную. Он уперся руками в столешницу по обе стороны от неё, заключая Утахиме в ловушку из своего тела и запаха. Он не пил, но от него пахло сахаром, дорогим одеколоном и разгоряченной кожей. — Я не твоя фанатка, Годжо, — прошипела Утахиме, крепче сжимая стаканчик. Пластик жалобно хрустнул. — Отойди. Ты нарушаешь мое личное пространство. — А мне кажется, тебе нравится, когда я близко, — он наклонился к самому её уху, его дыхание опалило кожу. — Я видел, как ты смотрела на меня на площадке. Ты чуть не прожгла дыру в моих шортах. Хотела проверить, что под ними? Утахиме вспыхнула. Краска залила её лицо от шеи до корней волос. Пиво в желудке предательски булькнуло, смешиваясь с адреналином. — Ты… ты самовлюбленный кретин! Я смотрела на игру! — Врешь, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Очки сползли на кончик его носа, открывая небесную синеву радужки. — Ты хочешь меня, Утахиме. Ты так сильно хочешь меня, что это написано у тебя на лбу. Где-то сбоку послышалось недовольное шептание фанаток: — Кто это вообще? Та самая зубрила с истфака? — Фу, у неё шрам на лице. Что он в ней нашел? — Почему он вообще тратит время на эту старую деву? Утахиме слышала это. И это больно кололо. Но Сатору, казалось, оглох ко всему миру. Он смотрел только на её губы. — Знаешь, что я думаю? — продолжил он, понизив голос до интимного шепота, который, однако, в тишине кухни слышали все. — Тебе нужно меньше пить это дешевое пиво. От него полнеют. Лучше попробуй что-нибудь сладкое. Например, меня. Он нагло, абсолютно бесстыдно провел пальцем по краю её воротника, едва касаясь ключицы. — Я не пью сладкое, — выплюнула Утахиме, отбивая его руку. — И я не сплю с самодовольными индюками, у которых IQ равен размеру обуви. — Оу, — Сатору рассмеялся, и в этом смехе не было обиды, только азарт. — 46-й размер, между прочим. И поверь, размер имеет значение не только в обуви. Он выпрямился, взял со стола чью-то неоткрытую банку газировки, открыл её и салютовал Утахиме. — Не злись, сэмпай. Морщины появятся. Хотя… — он окинул её взглядом с ног до головы, задерживаясь на груди, скрытой рубашкой. — …когда ты злишься, у тебя так мило краснеют уши. Я бы посмотрел, как они краснеют в других ситуациях. Утахиме почувствовала, что если не выпьет сейчас еще, она либо ударит его, либо поцелует. И оба варианта были катастрофой. — Иди к черту, Годжо, — она залпом допила пиво, стукнула стаканом об стол и попыталась протиснуться мимо него. Сатору не сдвинулся ни на миллиметр. Ей пришлось буквально вжаться в его твердую грудь, чтобы пролезть. На секунду их тела соприкоснулись. Она почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань. — Я буду ждать, когда ты напьешься достаточно, чтобы признать правду, — бросил он ей вслед, когда она, шатаясь, рванула к выходу из кухни. Сёко, наблюдавшая за этой сценой с философским спокойствием, затушила сигарету и посмотрела на Сатору. — Ты играешь с огнем, Сатору. — Обожаю пожары, — ответил он, делая глоток газировки и глядя вслед убегающей Утахиме с видом кота, который уже видит, как мышка сама бежит в мышеловку.

***

Вечеринка вошла в ту стадию, когда музыка становится слишком громкой, а разговоры — слишком бессмысленными. Утахиме чувствовала себя так, словно её голова набита ватой, пропитанной дешевым пивом и чужой похотью. Воздух в доме стал невыносимо липким. Ей нужно было выбраться. Она пробиралась сквозь толпу танцующих тел, стараясь никого не задеть, но это было бесполезно. Кто-то наступил ей на ногу, кто-то пролил на плечо коктейль. Раздражение бурлило в ней, смешиваясь с алкоголем, превращаясь в опасный коктейль. Она свернула в коридор, ведущий к заднему двору, надеясь найти там тишину. Но вместо этого нашла тупик. Дверь на веранду была заперта, а в конце коридора, в полумраке, стоял он. Сатору прислонился к стене, скрестив руки на груди. Он не танцевал, не пил, не развлекал толпу. Он просто ждал. И, судя по хищной ухмылке, расцветшей на его губах при виде неё, ждал он именно её. — Бежишь, сэмпай? — его голос был тихим, бархатным, и от этого по спине Утахиме пробежали мурашки. — От меня не убежишь. Я быстрее. И выносливее. Утахиме замерла. Пути назад не было — коридор был узким, а за спиной гремела музыка. Она чувствовала себя загнанным зверем. — Уйди с дороги, Годжо, — её голос дрогнул, выдавая неуверенность. — Я иду домой. — Домой? — он отлип от стены и сделал шаг к ней. Медленный, тягучий шаг. — Так рано? Вечеринка только начинается. И мы ещё не обсудили твои красные уши. Он надвигался на неё, как неизбежность. Утахиме отступала, пока не уперлась спиной в прохладную стену. Сатору подошел вплотную. Он не касался её, но его присутствие было повсюду. Его запах — этот чертов сладкий, свежий запах, от которого кружилась голова, — заполнил её легкие. Он уперся рукой в стену над её головой, отрезая путь к отступлению. В полумраке его глаза, лишенные очков, казались бездонными колодцами, в которых плескалось что-то темное и горячее. — Знаешь, — прошептал он, наклоняясь так низко, что его нос почти касался её носа. — Я весь вечер думал только об одном. О том, как ты смотрела на меня на площадке. И о том, какой вкус у твоих губ, когда ты не шипишь на меня ядом. Утахиме сглотнула. Сердце колотилось в горле, заглушая басы музыки. Она должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, уйти. Но тело не слушалось. Ноги стали ватными, а руки безвольно висели вдоль тела. Сатору медленно, мучительно медленно начал приближать свое лицо к её лицу. Он давал ей шанс. Давал время оттолкнуть, сказать «нет», плюнуть ему в лицо. Он не торопился, наслаждаясь моментом, дразня её и себя. Утахиме смотрела на его губы. Идеально очерченные, чуть приоткрытые. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. В голове пронеслась паническая мысль: «Боже, я сейчас это сделаю. Я позволю этому случиться». Она не отстранилась. Она прикрыла глаза, сдаваясь. Его губы коснулись её губ. Легко, почти невесомо. Как бабочка, севшая на цветок. Это было нежно, неожиданно нежно для такого наглеца, как Сатору. Он лишь обозначил поцелуй, провел языком по нижней губе, пробуя её на вкус, и тут же отстранился. Утахиме распахнула глаза. Сатору смотрел на неё с жадным любопытством, изучая реакцию. В его взгляде не было обычной насмешки, только вопрос. «Ну как? Понравилось? Хочешь ещё?» — Ты… — выдохнула Утахиме, чувствуя, как горят губы. Сатору, приняв её молчание за согласие, снова потянулся к ней. На этот раз увереннее, настойчивее, собираясь углубить поцелуй, взять то, что, как он считал, принадлежало ему по праву победителя. Звонкая пощечина разорвала тишину коридора. Голова Сатору мотнулась в сторону. На щеке начал медленно наливаться красный след от её ладони. Он замер, глядя в сторону, явно не ожидая такого поворота. Его глаза расширились от удивления, рука, которой он опирался о стену, напряглась. Утахиме сама испугалась того, что сделала. Её ладонь горела. Она смотрела на него, дыша тяжело и прерывисто. В её глазах стояли слезы злости и… чего-то еще. Сатору медленно повернул голову обратно. Он смотрел на неё не с гневом, а с каким-то ошеломленным восхищением. Словно она только что сделала что-то невероятное, что-то, что никто до неё не смел делать. — Вау, — выдохнул он, касаясь щеки кончиками пальцев. — А у тебя тяжелая рука, сэмпай. Утахиме смотрела на него. На его растерянное лицо, на красный отпечаток своей руки на его идеальной коже. И вдруг что-то в ней оборвалось. Все эти месяцы раздражения, все эти попытки быть правильной, все эти «нельзя» и «он идиот». Алкоголь ударил в голову с новой силой. Адреналин затопил вены. «Да к черту всё», — пронеслось в её голове. Она резко схватила его за ворот футболки, с силой дернула на себя и впилась в его губы поцелуем. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Их зубы стукнулись, дыхание сбилось. Утахиме целовала его со всей злостью и страстью, на которую была способна, выплескивая всё, что накопилось. Сатору на долю секунды опешил, но тут же ответил. Его руки метнулись к её талии, прижимая к себе так сильно, что ребра захрустели. Он перехватил инициативу, сминая её губы, проникая языком в рот, жадно, властно, по-хозяйски. Его руки были везде. Сатору не спрашивал разрешения, он брал. Его ладони, горячие и большие, скользнули с её талии ниже, бесцеремонно сжимая бедра, подтягивая её вверх, чтобы она еще плотнее вжалась в него. Он целовал так, словно хотел выпить из неё весь воздух, всю душу, всю ту злость, которой она в него швыряла. Утахиме не отставала. Её пальцы запутались в его белоснежных волосах, оттягивая пряди у корней, заставляя его глухо рычать ей в рот. Другой рукой она скользила по его шее, чувствуя, как бешено бьется пульс под кожей, опускалась на твердые, как камень, плечи. Ткань его футболки мешала, ей хотелось почувствовать кожу, убедиться, что он настоящий, а не галлюцинация, вызванная алкоголем. Мир сузился до запаха его одеколона, вкуса его языка и жара, исходящего от их тел. Сатору сделал шаг вперед, окончательно вжимая её в стену своим весом. Он прижался пахом к её животу, и Утахиме судорожно выдохнула ему в губы. Через тонкую ткань джинсов она отчетливо почувствовала твердость его возбуждения. Это было не просто "он хочет поцелуев". Это было реальное, недвусмысленное желание, готовое сорваться с цепи прямо здесь, в коридоре, под басы дешевой поп-музыки. Осознание этого ударило её током. Утахиме резко разорвала поцелуй, упершись ладонями ему в грудь и отталкивая от себя. Они оба тяжело дышали. Грудь Сатору ходила ходуном, губы были влажными и припухшими, а в глазах, потемневших от желания, плясали черти. Он не выглядел расстроенным или виноватым. Наоборот, он выглядел до неприличия довольным. — Оу, — хрипло выдохнул он, проведя большим пальцем по нижней губе, стирая следы её помады. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь, сэмпай? Я сейчас взорвусь. Утахиме пыталась выровнять дыхание, чувствуя, как горят щеки. Она не могла оторвать взгляд от бугра на его джинсах, а потом резко перевела глаза на его лицо. — Ты… ты слишком… — она не могла подобрать слово. Напористый? Огромный? Горячий? Сатору ухмыльнулся, но не двинулся с места, оставляя ей пространство для маневра. Он уперся рукой в стену рядом с её головой, нависая, но не касаясь. — Мы можем остановиться, — сказал он, и его голос стал чуть серьезнее, хотя ухмылка никуда не делась. — Прямо сейчас. Я пойду в душ, а ты вернешься к своим подружкам пить это ужасное пиво. Он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза, прожигая взглядом. — Или… мы можем уехать отсюда. Прямо сейчас. Ко мне или к тебе. Выбирай, Утахиме. Потому что если мы останемся здесь еще на пять минут, я задеру твою юбку прямо в этом коридоре, и мне будет плевать, кто нас увидит. Утахиме сглотнула. Алкоголь все еще гулял в крови, притупляя голос разума, который кричал: «Беги! Он опасен! Это ошибка!». Но тело… тело ныло от незаконченности. Она хотела его. Боже, как же она хотела узнать, каков он в постели, этот самодовольный наглец. Её мозг лихорадочно заработал. «К нему или ко мне?» Если они поедут к ней, он узнает, где она живет. Он будет приходить, стучать в дверь, оставлять свои дурацкие подарки на пороге. Он вторгнется в её крепость. Нет. Её квартира — это святое. Там её книги, её тишина, её правила. Там не место хаосу по имени Годжо Сатору. А если к нему… Это нейтральная территория. Она сможет уйти в любой момент. Одеться, вызвать такси и исчезнуть, оставив этот позорный эпизод в прошлом. Он не будет знать её адреса. Это будет просто секс. Один раз. Ошибка, которую она совершит с удовольствием. Она подняла на него взгляд, полный вызова и решимости. — К тебе, — твердо сказала она. Брови Сатору поползли вверх, а улыбка стала шире, превращаясь в хищный оскал победителя. — Мудрый выбор, — он отстранился от стены и протянул ей руку, но тут же сам себя одернул и просто кивнул в сторону выхода на задний двор. — Моя машина там. Идем, пока я не передумал быть джентльменом и не утащил тебя в ближайшую кладовку. Утахиме поправила сбившуюся рубашку, тряхнула волосами, пытаясь придать себе уверенный вид, и шагнула за ним. Сатору шел впереди, раздвигая плечами воздух, и она, глядя на его широкую спину, поймала себя на мысли, что, возможно, это будет самая лучшая ошибка в её жизни. Или самая катастрофическая. Но отступать было поздно. Машина Сатору, разумеется, оказалась такой же кричащей и неприлично дорогой, как и он сам. Черный спортивный седан с кожаным салоном, который пах так, будто его только что выкатили из автосалона. Утахиме плюхнулась на пассажирское сиденье, чувствуя, как мягкая кожа принимает форму её тела. Сатору сел за руль, но двигатель заводить не спешил. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь глухим звуком захлопнувшейся двери, отрезавшим их от шума улицы и вечеринки. Он повернулся к ней, снял свои дурацкие очки и бросил их на приборную панель. Теперь его глаза смотрели на неё серьезно, без тени той мальчишеской игривости, что была минуту назад. — Утахиме, — его голос был низким, спокойным. — Посмотри на меня. Она повернула голову, встречаясь с этим пронзительным голубым взглядом. — Ты пьяна, — констатировал он, не спрашивая. — Я не святой, но я не пользуюсь ситуацией, когда девушка не может соображать. Если ты сейчас скажешь «нет», или если ты хоть на секунду сомневаешься — я отвезу тебя домой. К тебе домой. И забуду этот вечер, как страшный сон. Утахиме моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Алкоголь все еще шумел в голове, но этот шум отступал перед ледяной волной адреналина и жара, который поднимался изнутри. Она чувствовала себя удивительно ясно. Если она сейчас скажет «вези меня домой», завтра утром она проснется в своей кровати, с головной болью и с осознанием, что она снова Иори Утахиме, правильная, скучная старшекурсница, которая никогда не нарушает правил. Она снова будет ненавидеть его издалека. — Я не настолько пьяна, Годжо, — твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю, кто ты. Я знаю, где я. И я знаю, чего хочу. — И чего же? — он чуть наклонил голову, изучая её лицо. — Я хочу, чтобы ты заткнулся и завел машину, — выдохнула она. — Пока я не передумала и не врезала тебе еще раз. Уголок его губ дрогнул, а в глазах снова зажегся тот самый опасный огонек. — Как скажешь, сэмпай. Двигатель зарычал, и машина плавно, но мощно рванула с места. Они ехали по ночному городу. Уличные фонари ритмично вспыхивали и гасли, отбрасывая полосы света на профиль Сатору. Он вел машину расслабленно, одной рукой придерживая руль, словно это не требовало от него никаких усилий. Утахиме смотрела в окно, пытаясь унять дрожь в коленях. Ей казалось, что воздух в машине наэлектризован. Каждое движение Сатору, каждый его вздох отдавались в ней вибрацией. Вдруг она почувствовала тепло на своем бедре. Его правая рука покинула рычаг коробки передач и легла на её ногу. Тяжелая, горячая ладонь. Утахиме вздрогнула, но не отстранилась. — У тебя мышцы напряжены, как камень, — заметил он, не отрывая взгляда от дороги. — Расслабься. Я вожу лучше, чем играю в баскетбол. Его пальцы чуть сжались на её бедре, поглаживая большим пальцем. Это было невинное движение, но от него по телу Утахиме прошла волна жара. — Убери руку, — слабо запротестовала она, хотя голос её подвел. — Зачем? — он усмехнулся. — Тебе же нравится. Его ладонь скользнула выше. Медленно, дразняще. Он вел пальцами по внутренней стороне бедра. Утахиме перестала дышать. Её бедра невольно дрогнули, то ли пытаясь сжать его руку, то ли, наоборот, раскрыться навстречу. Сатору чувствовал это. Он знал, что делает. Его пальцы подобрались опасно близко к самому центру её желания, к тому месту, которое ныло и пульсировало. Он остановился в миллиметре от запретной зоны, просто положив горячую ладонь на верхнюю часть бедра, почти касаясь паха. — Сатору… — выдохнула она, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкой пытки. Он чуть нажал пальцами, и это давление отозвалось внизу живота взрывом искр. — Ммм? — он бросил на неё быстрый, лукавый взгляд, полный торжества. — Что-то не так? Тебе жарко? Утахиме вцепилась пальцами в сиденье. Ей хотелось, чтобы он продолжил. Чтобы его рука скользнула еще на пару сантиметров левее. Но его самодовольство бесило её не меньше, чем возбуждало. — Смотри на дорогу, придурок! — рявкнула она, пытаясь вернуть хоть каплю контроля. — Если мы разобьемся из-за того, что ты решил полапать меня, я тебя убью на том свете! Сатору рассмеялся — громко, искренне. Он убрал руку с опасной зоны, но не с её ноги, оставив ладонь лежать на колене по-хозяйски. — Не волнуйся, — сказал он, сворачивая в переулок, где виднелся элитный жилой комплекс. — Я умею делать несколько дел одновременно. И поверь, разбиваться мы будем только в моей спальне. Машина плавно затормозила у подземного паркинга. — Приехали, — объявил он, заглушая мотор. — Второй раунд, Утахиме. Готова проиграть? Лифт в элитном жилом комплексе был похож на космический корабль: зеркальные стены, приглушенный свет и полная, оглушающая тишина, которую нарушало только их сбивчивое дыхание. Как только двери бесшумно сомкнулись, отрезая их от внешнего мира, Сатору больше не сдерживался. Он резко развернул Утахиме спиной к зеркалу, вжимая в холодную поверхность, и накрыл её рот своим — жадно, властно, словно умирал от жажды. Его руки, которые в машине лишь дразнили, теперь действовали уверенно. Ладони скользнули вниз, собирая ткань её длинной юбки. Шуршание материи казалось оглушительно громким. Сатору нащупал разрез, и его теплые пальцы коснулись кожи чуть выше колена, медленно ползя вверх, отодвигая ткань в сторону. Утахиме тихо простонала ему в губы, запрокидывая голову. Холод зеркала за спиной и жар его тела спереди создавали невыносимый контраст. — Какой этаж? — выдохнула она, пытаясь глотнуть воздуха, когда он переключился на её шею, прикусывая нежную кожу под ухом. — Последний, — прорычал он, даже не глядя на панель управления. — Конечно же, последний. Они буквально ввалились в квартиру. Сатору даже не потрудился включить свет — уличных огней, пробивающихся сквозь панорамные окна, было достаточно, чтобы осветить просторную гостиную в стиле лофт. Дверь захлопнулась, и Утахиме оказалась прижата к ней. Сатору не давал ей опомниться. Его пальцы уже расправлялись с пуговицами её блузки. Он делал это с пугающей ловкостью, не разрывая поцелуя. Одна пуговица, вторая, третья… Блузка соскользнула с плеч, упав на пол белым пятном. — Ты прекрасна, — прошептал он, отстраняясь на шаг, чтобы окинуть её взглядом. Его глаза, привыкшие к темноте, сияли хищным блеском. Он смотрел на её кружевное белье, на то, как вздымается грудь, на растрепанные волосы. Утахиме стояла перед ним полуобнаженная, дрожащая от возбуждения и холода кондиционера, в то время как он… он все еще был полностью одет. Черная футболка, джинсы, кроссовки. Он возвышался над ней, как невозмутимая скала, контролируя ситуацию. Это неравенство взбесило её. — Какого черта, Годжо? — её голос сорвался на хрип. — Почему я стою здесь голая, а ты упакован, как подарок на Рождество? Это нечестно! Сатору рассмеялся, и звук этот был низким, вибрирующим. Он шагнул к ней, но не стал раздеваться. Вместо этого он подцепил пальцами край её юбки, стягивая её вниз вместе с бельем. — Хочешь равенства, сэмпай? — он наклонился, его губы почти касались её губ, но он не целовал, лишь дразнил дыханием. — Тогда возьми его. Раздень меня сама. Если у тебя хватит смелости. Он подхватил её под бедра, легко, словно она ничего не весила, и Утахиме инстинктивно обхватила его торс ногами. Сатору понес её в спальню, где огромная кровать казалась островом в море полумрака. Он опустил её на прохладные шелковые простыни, нависая сверху. Его вес был приятной тяжестью. Утахиме чувствовала каждую мышцу его тела сквозь одежду, и это сводило с ума. Ей нужно было коснуться его кожи. Прямо сейчас. — Ненавижу тебя, — выдохнула она, но в её голосе не было ни капли злости, только чистая страсть. Она вцепилась руками в край его футболки, судорожно дергая её вверх. Сатору послушно поднял руки, позволяя стянуть с себя ткань. Наконец-то. Под футболкой скрывалось то, на что она тайком пялилась весь матч. Рельефные мышцы, шрамы от тренировок, идеальные линии пресса. Кожа была горячей, влажной от пота после игры и волнения. Утахиме провела ладонями по его груди, чувствуя, как под пальцами бешено колотится его сердце. Он был не так спокоен, как хотел казаться. — А теперь… — Сатору перехватил её запястья, прижимая их к подушке над её головой. Он наклонился, целуя ложбинку между грудей, и медленно спускаясь ниже, к животу. — …ты будешь только чувствовать. Его губы и руки начали исследовать её тело с мучительной тщательностью. Он целовал каждый сантиметр, каждое ребро, каждую родинку, заставляя её выгибаться дугой. Его пальцы скользнули между ног, находя влажную горячую точку, и Утахиме задохнулась. Ощущения были слишком острыми. Слишком яркими после месяцев воздержания и скрытого желания. — Сатору! — вскрикнула она, когда он сменил ритм движений руки на более жесткий, уверенный. Её руки, освободившиеся из его захвата, метались по его спине. Она нащупала напряженные мышцы лопаток и, не контролируя себя, с силой вонзила ногти в его кожу. Сатору зашипел сквозь зубы, но не остановился. Боль от её царапин лишь подстегнула его. Он поднял голову, глядя на неё затуманенным взглядом. — Да… — прохрипел он, чувствуя, как её ногти оставляют красные полосы на его спине. — Оставь на мне метки, Утахиме. Покажи всем, что я принадлежу тебе. Он снова накрыл её губы поцелуем — грубым, кусачим, со вкусом крови и безумия, в то время как его колено раздвинуло её ноги еще шире, готовясь к главному. В полумраке спальни, где воздух был густым от напряжения и запаха разгорячённых тел, каждое движение казалось замедленным и одновременно невыносимо быстрым. Сатору, сцепив зубы от царапин, которые Утахиме оставила на его спине, резко выпрямился, нависая над ней. Его грудная клетка тяжело вздымалась, влажная от пота кожа блестела в скудном свете городских огней. Он смотрел на неё сверху вниз — на растрёпанные волосы, разметавшиеся по шёлковой подушке, на припухшие от поцелуев губы, на её тело, которое наконец-то принадлежало ему. В его взгляде смешались триумф и голод, тот самый голод, который он скрывал за дурацкими шутками и солнечными очками. Одним плавным, решительным движением Сатору потянулся к пряжке ремня. Металлический звон расстёгиваемой пряжки прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Он не отводил от неё глаз, словно бросал вызов: «Смотри. Не отворачивайся». Джинсы вместе с боксерами поползли вниз. Утахиме не отвернулась. Её взгляд скользнул по линии его пресса, по напряжённым косым мышцам живота, туда, где ткань больше ничего не скрывала. Зрелище заставило её сердце пропустить удар. Он был… внушительным. Даже в своих самых смелых, стыдных фантазиях она не представляла, что реальность окажется настолько подавляющей. Его член, твёрдый, налитый кровью, с чётко очерченными венами, эрегированный до предела, казался ей чем-то опасным и прекрасным одновременно. Он слегка подрагивал от напряжения, выдавая, насколько сильно Сатору сдерживает себя. Сатору заметил, как расширились её зрачки, как она судорожно сглотнула. Уголок его губ дёрнулся в самодовольной ухмылке, но в ней было что-то новое — уязвимость. Он стоял перед ней полностью обнажённый, открытый, без брони из сарказма и дорогой одежды. — Нравится? — его голос был хриплым, низким, вибрирующим где-то в грудной клетке. — Можешь потрогать, Утахиме. Тебе можно всё. Эти слова — «тебе можно всё» — эхом отдались в голове Утахиме. Они прозвучали как разрешение, как ключ от клетки, в которой она держала свои желания. Обычно Сатору диктовал правила. Он вёл игру, он решал, куда идти и что делать. Но сейчас он, этот самовлюблённый король университета, стоял перед ней и предлагал ей власть. Что-то тёмное и древнее проснулось в ней. Желание не просто подчиниться, а взять своё. Показать ему, что она не просто трофей, который он завоевал, а равная сила. Может быть, даже большая. Она медленно приподнялась на локтях, не сводя с него глаз. Взгляд её изменился. Если секунду назад в нём было восхищение, то теперь там загорелся холодный, расчётливый огонь. — Всё? — переспросила она тихо, и в этом тихом вопросе было больше угрозы, чем в любом её крике. Она протянула руку. Её пальцы, тонкие и изящные, коснулись его бедра, прослеживая линию напряжённой мышцы. Сатору вздрогнул, его пресс сократился, но он не шелохнулся, позволяя ей вести. Утахиме медленно обхватила его член ладонью. Кожа была горячей, бархатистой и твёрдой как сталь. Она почувствовала, как он пульсирует в её руке. Сатору шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, запрокинув голову назад, кадык на его шее дёрнулся. — Ты слишком много болтаешь, Годжо, — прошептала она, сжимая ладонь чуть сильнее и проводя большим пальцем по влажной головке. Реакция была мгновенной. Его бёдра дёрнулись вперёд, навстречу её руке, из горла вырвался низкий стон. Это было так непохоже на его обычную браваду. Сейчас он был в её власти, и это ощущение пьянило сильнее любого алкоголя. Утахиме, осмелев, начала двигать рукой увереннее, задавая ритм. Она смотрела ему в лицо, наслаждаясь тем, как меняется его выражение: от самоуверенного спокойствия к помутнению рассудка. Его глаза были закрыты, брови сведены к переносице, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Но ей этого было мало. Просто рукой — слишком просто для него. Она убрала руку, заставив его разочарованно простонать и открыть затуманенные глаза. — Ложись, — приказала она. Не попросила. Приказала. Сатору моргнул, словно выходя из транса. На долю секунды в его взгляде мелькнуло удивление — никто и никогда не командовал им в постели. Но затем удивление сменилось жгучим интересом. Он, привыкший брать всё силой и напором, вдруг обнаружил, что подчинение этой конкретной женщине возбуждает его до дрожи в коленях. Он послушно, как зачарованный, опустился на спину, раскинув руки в стороны, полностью открываясь ей. Утахиме нависла над ним, её длинные волосы упали ему на грудь, щекоча кожу. Она провела ладонями по его груди, спускаясь к животу, чувствуя, как его мышцы каменеют под её прикосновениями. — Обычно ты получаешь всё, что хочешь, да? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Сегодня ты получишь то, что хочу я. Сатору лишь хрипло рассмеялся, но смех оборвался, когда она села на его бёдра, не впуская его в себя, а лишь дразня, касаясь влажной промежностью его члена. — Я весь твой, сэмпай, — выдохнул он, и его руки сжались на простынях, побелевшими костяшками выдавая, как тяжело ему даётся это бездействие. — Делай со мной что хочешь. Только, умоляю, не останавливайся. Утахиме не торопилась. Она наслаждалась видом поверженного бога. Сатору Годжо, человек, который смотрел на весь мир свысока, теперь лежал на лопатках, тяжело дыша, и его зрачки были расширены до предела. Он выглядел как наркоман, получивший дозу, но жаждущий большего. Она медленно опустила бёдра ниже, дразня его влажным трением, но не давая того, чего он так отчаянно хотел. Сатору дернулся навстречу, его руки инстинктивно метнулись к её талии, чтобы насадить её на себя силой, но Утахиме перехватила его запястья. Она с неожиданной силой прижала его руки к кровати над его головой. — Я не разрешала тебе трогать, — прошипела она, наклоняясь к его лицу. Сатору усмехнулся. Даже в таком положении, прижатый и возбужденный до безумия, он не мог отключить свой наглый рот. — Ты такая строгая, сэмпай, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Но я вижу, как у тебя дрожат руки. Ты ведь хочешь этого не меньше меня. Давай, не мучай ни себя, ни… Договорить он не успел. Утахиме, повинуясь внезапному, тёмному импульсу, разжала одну руку, отпуская его запястье, и молниеносно сомкнула пальцы на его шее. Это не было нежное прикосновение любовницы. Это был захват. Её ладонь, удивительно сильная для её хрупкого телосложения, сдавила его горло, большой палец уперся прямо в кадык. Глаза Сатору распахнулись так широко, что казалось, они сейчас вылетят из орбит. В его взгляде мелькнул настоящий, неподдельный испуг. Это была первобытная реакция организма на перекрытие кислорода — паника. Он напрягся всем телом, жилы на его шее вздулись под её пальцами, а руки дернулись, готовые сбросить её. На секунду в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь сдавленным хрипом Сатору. Он смотрел на неё, пытаясь понять: это игра или она действительно сошла с ума от злости? Утахиме не отводила взгляда. Она видела этот страх, видела, как треснула его маска неуязвимости. И это зрелище опьянило её сильнее, чем любой алкоголь. — Ты слишком много болтаешь, Годжо, — тихо сказала она, чуть ослабляя хватку, но не убирая руку. — Иногда мне так хочется тебя заткнуть. Сатору сделал судорожный вдох, когда давление на трахею ослабло. Кислород хлынул в легкие, смешиваясь с адреналином. И в этот момент страх в его глазах трансформировался во что-то другое. Его зрачки снова расширились, поглощая небесную синеву радужки. Уголки губ дрогнули и поползли вверх в безумной, почти мазохистской улыбке. Ему понравилось. Чертов извращенец, ему понравилось, что она взяла над ним такой контроль. Ощущение опасности, балансирование на грани, её пальцы, сжимающие его жизнь в своих руках — это ударило ему в голову похлеще любого наркотика. — Так заткни… — прошептал он, глядя на неё с обожанием и похотью. — Сделай это, Утахиме. Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Он сам чуть приподнял подбородок, подставляя шею, приглашая её продолжить. Утахиме почувствовала, как по позвоночнику пробежала горячая волна. Его покорность, смешанная с вызовом, сорвала последние тормоза. Она снова сжала пальцы. Сильнее, чем в первый раз. Сатору открыл рот в беззвучном стоне, его лицо начало краснеть, а вены на висках пульсировали в такт бешеному ритму сердца. Он выгнулся дугой, его бедра сами собой толкались вверх, ища сцепления с её телом, и теперь его член упирался ей в промежность твердым, горячим стержнем. — Тебе нравится, да? — прошептала она ему в губы, чувствуя его прерывистое дыхание на своей коже. — Нравится, когда ты беспомощен? Сатору не мог ответить словами, но его тело кричало «да». Он судорожно кивнул, его руки вцепились в простыни, комкая дорогой шелк в кулаках. Он был на пределе. Утахиме поняла, что больше ждать нельзя. Она приподнялась на коленях, направляя его эрекцию рукой, и медленно, глядя ему прямо в глаза, начала опускаться. Сатору зарычал, чувствуя, как её влажное тепло принимает его. Давление на горло, нехватка воздуха и ощущение проникновения создали взрывную смесь. Его мир сузился до её лица над ним и её руки на его шее. Это было похоже на падение в бездну, только вместо страха была чистая, концентрированная эйфория. Утахиме опускалась медленно, мучительно медленно, заставляя их обоих чувствовать каждый миллиметр проникновения. Она ощущала, как он растягивает её, заполняя до предела, до сладкой, ноющей боли внизу живота. Сатору был огромным, и её тело с трудом привыкало к его размеру, но влажный жар, исходивший от них обоих, делал это возможным. Сатору под ней буквально сходил с ума. Его бедра дергались, пытаясь задать свой ритм, пытаясь вогнать себя в неё до основания одним рывком, но рука Утахиме на его горле держала его на месте, как ошейник бойцовского пса. — Не смей, — выдохнула она, глядя, как его лицо искажается от смеси боли и наслаждения. — Я сама. Когда она наконец опустилась до конца, приняв его целиком, из горла Сатору вырвался звук, похожий на скулеж раненого зверя. Он запрокинул голову, вдавливая затылок в подушку, его кадык судорожно дернулся под её пальцами. Он был заполнен ею, окружен её жаром, стиснут её мышцами так крепко, что у него перед глазами поплыли цветные круги. — Черт… — прохрипел он, хватая ртом воздух, когда она чуть ослабила хватку на горле, но тут же снова сжала, напоминая, кто здесь главный. — Ты такая узкая… Утахиме, блять, ты меня сломаешь. Утахиме не ответила. Она сама пыталась прийти в себя от ощущения невероятной наполненности. Это было слишком интенсивно. Слишком глубоко. Она чувствовала его пульсацию внутри себя, и это чувство заставляло её бедра дрожать. Она начала двигаться. Сначала осторожно, пробуя амплитуду, приподнимаясь и снова с силой насаживаясь на него. Каждый раз, когда она опускалась, их паховые кости сталкивались с глухим, влажным звуком шлепков плоти о плоть. Сатору вцепился руками в простыни так, что ткань затрещала. Его костяшки побелели. Он лежал распятый, с открытым, беззащитным торсом, покрытым испариной, и смотрел на неё снизу вверх с немым обожанием. Вид обычно надменного, недосягаемого Годжо, который сейчас задыхался от её движений, был самым сильным афродизиаком. Утахиме ускорила темп. — Смотри на меня, Сатору, — приказала она, когда он попытался закрыть глаза от переизбытка чувств. — Смотри, кто тебя имеет. Сатору распахнул свои невозможные голубые глаза, которые сейчас были почти черными от расширенных зрачков. — Ты… — выдохнул он, срываясь на стон, когда она особенно удачно задела чувствительную точку внутри. — Только ты… Его выдержка трещала по швам. Инстинкты вопили ему перехватить инициативу, перевернуть её, вбить в матрас и трахать так, чтобы она забыла свое имя. Его руки дернулись к её бедрам, большие ладони легли на её талию, сжимая до синяков, пытаясь насадить её сильнее, быстрее, яростнее. Утахиме тут же среагировала. Она наклонилась вперед, её волосы упали ему на лицо, создавая интимный занавес, и она снова сдавила его горло, на этот раз перекрывая кислород почти полностью. — Руки, — прошипела она ему в губы. — Убери руки, или я остановлюсь. Это была пустая угроза, и они оба это знали — она уже не смогла бы остановиться. Но Сатору поверил. Или захотел поверить. Он с мучительным стоном разжал пальцы и поднял руки вверх, в жесте капитуляции, снова вцепляясь в изголовье кровати. — Хорошая девочка? Нет, теперь я хороший мальчик, да? — прохрипел он с пьяной, безумной улыбкой. — Накажи меня, Утахиме. Давай. Утахиме закусила губу, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел предвкушения. Она выпрямилась, упираясь ладонями в его твердую грудь, чувствуя под пальцами его соски, которые затвердели от возбуждения, и начала двигаться жестче. Она ерзала, вращала бедрами, находила тот самый угол, при котором трение становилось невыносимо прекрасным. Сатору под ней превратился в натянутую струну. Он мотал головой по подушке, кусал губы до крови, чтобы не заорать, и из его груди вырывались отрывистые, гортанные звуки: — Да… так… еще… господи… Его член внутри неё пульсировал, становясь еще тверже, если это вообще было возможно. Он был на грани, и Утахиме чувствовала это. Ощущение власти над его оргазмом, над его удовольствием пьянило её. Она наклонилась, кусая его за плечо, оставляя еще одну метку, и почувствовала, как по его телу прошла крупная дрожь. Сатору, забыв про все запреты, резко подался бедрами вверх, навстречу ей, входя так глубоко, что Утахиме вскрикнула, запрокинув голову. — Я не могу… — простонал он, глядя на то, как её грудь колышется в такт движениям. — Утахиме, я сейчас… Но она не дала ему закончить. Она сжала мышцы, удерживая его внутри, и продолжила двигаться в том же убийственном ритме, выжимая из него все соки, заставляя его захлебываться собственным стоном и её именем. Это был взрыв. Утахиме почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий узел. Удовольствие накрыло её с головой, выбивая воздух из лёгких. Она вскрикнула, запрокинув голову, и её бёдра задвигались в рваном, судорожном ритме, выжимая из Сатору последние остатки самоконтроля. Сатору под ней зарычал, его тело выгнулось дугой, вены на шее вздулись. Она чувствовала, как его член пульсирует, готовясь к извержению. Его руки, всё ещё судорожно сжимающие простыни, метнулись к её талии, пытаясь удержать её на месте, впечатать в себя. — Внутрь… — прохрипел он в исступлении, его глаза закатились. — Утахиме, я сейчас… Но в этот момент, сквозь пелену экстаза, в мозгу Утахиме сработал аварийный сигнал. Разум, который она так старательно глушила алкоголем и страстью, вдруг проснулся. «Нет. Не с ним. Не сейчас». Последствия пронеслись перед глазами: две полоски, его самодовольная рожа, разрушенная карьера. Она резко, с неожиданной для них обоих силой, упёрлась руками в его грудь и приподнялась. — Нет! — выдохнула она, разрывая контакт. Сатору издал разочарованный, почти болезненный стон, когда она слезла с него в самый критический момент. Но остановиться он уже не мог. Его тело содрогнулось, и он кончил, выплёскивая горячие белые струи ей на живот и бедра, пачкая свой торс. Они оба замерли, тяжело дыша. В комнате был слышен только стук их сердец и шум кондиционера. Утахиме сидела на краю кровати, опустив голову. Её тело всё ещё подрагивало от пережитого оргазма, а кожа горела там, где её коснулось его семя. Она провела рукой по лицу, убирая прилипшие пряди волос. Сатору лежал на спине, раскинув руки, глядя в потолок расфокусированным взглядом. На его лице блуждала глупая, абсолютно счастливая улыбка. — Вау, — наконец выдавил он, поворачивая голову к ней. — Ты… ты просто космос, сэмпай. Но в следующий раз я так просто не дам тебе слезть. Слова «в следующий раз» подействовали на Утахиме как ледяной душ. Она резко встала, игнорируя дрожь в ногах. Адреналин начал отступать, и на его место пришёл стыд. Жгучий, невыносимый стыд. «Что я наделала? Я только что переспала с Сатору Годжо. С этим… этим…» — Не будет следующего раза, — отрезала она, лихорадочно оглядываясь в поисках своей одежды. Блузка валялась у двери, юбка — где-то под кроватью. Сатору приподнялся на локтях, его улыбка чуть померкла, сменившись настороженностью. — Эй, ты чего? Куда ты собралась? Оставайся. Я закажу еду, мы можем… — Я еду домой, — Утахиме натянула блузку, путаясь в пуговицах. Пальцы не слушались. — Где моя юбка? Годжо, где моя чертова юбка?! Сатору сел, не стесняясь своей наготы и того, что он всё ещё был перепачкан. Он выглядел серьёзным. — Утахиме, сейчас три часа ночи. Останься. Я не буду приставать, если ты не хочешь. Просто выспись. — Нет, — она нашла юбку и быстро натянула её, чувствуя себя грязной и одновременно всё ещё возбуждённой, что бесило ещё больше. — Я вызываю такси. Она схватила телефон и сумку. Сатору встал с кровати и шагнул к ней, но она выставила руку вперёд. — Не подходи. Он замер. В его глазах читалось непониманием. Он привык, что девушки умоляют остаться, что они хотят продолжения, завтраков, разговоров. А она убегала от него, как от чумного. — Ты ведешь себя глупо, — сказал он, и в его голосе прорезались холодные нотки. — Мы взрослые люди. Мы переспали. Тебе понравилось. Мне понравилось. Зачем эта драма? — Потому что это ошибка! — выкрикнула она, уже стоя у двери спальни. — Это была ошибка, минутная слабость, Годжо. Забудь об этом. Она развернулась и почти выбежала в гостиную. Сатору не пошёл за ней. Он остался стоять в спальне, слушая, как хлопнула входная дверь. Утахиме вызвала такси ещё в лифте. Пока она ждала машину у подъезда, обнимая себя за плечи от ночной прохлады, она чувствовала на губах вкус его поцелуев. Её тело ныло сладкой болью, напоминая о том, как глубоко он был в ней. «Никогда больше, — твердила она себе, садясь на заднее сиденье такси. — Завтра я сделаю вид, что ничего не было. Я сотру это из памяти». А наверху, в пентхаусе, Сатору Годжо стоял у панорамного окна, глядя, как отъезжает желтая машина. Он прикоснулся к своей шее, где всё ещё горели следы её пальцев. — Ошибка, значит? — усмехнулся он своему отражению в стекле. — Ну уж нет, Утахиме. Это было только начало.

***

Утро в университете встретило Утахиме ярким, режущим глаза солнцем и шумом сотен голосов, который казался ей персональной пыткой. Она сидела за дальним столиком в кафетерии, гипнотизируя взглядом свой черный кофе, словно надеясь найти в темной жидкости машину времени, чтобы вернуться во вчерашний вечер и дать себе по голове чем-нибудь тяжелым. Физически она чувствовала себя... странно. Похмелья не было — она выпила недостаточно для головной боли. Но тело ныло. Это была та самая тягучая, сладкая ломота в мышцах, которая бывает после изнурительной тренировки. Или после ночи с Сатору Годжо. Каждый раз, когда она сдвигала ноги под столом, фантомное ощущение его прикосновений простреливало позвоночник током. Она чувствовала себя разобранной и собранной заново, но как-то неправильно, словно пару деталей забыли поставить на место. — Ты смотришь на этот кофе так, будто он убил твою семью, — раздался ленивый голос Сёко. Иейри опустилась на стул напротив, поставив перед собой банку энергетика. Рядом, шурша пакетами с дорогими закусками, присела Мей Мей. — Я просто не выспалась, — буркнула Утахиме, поправляя высокий воротник водолазки. Сегодня было довольно тепло, но у неё не было выбора — шея была усеяна красноватыми метками, которые Сатору оставил с энтузиазмом вампира, дорвавшегося до свежей крови. — М-м-м, — протянула Мей Мей, хищно улыбаясь. — Не выспалась? Странно. Я видела, как ты уехала с вечеринки довольно рано. И, по случайному совпадению, звезда нашего баскетбола исчезла ровно в ту же минуту. Утахиме поперхнулась воздухом. — Это совпадение, — быстро, слишком быстро ответила она. — Я вызвала такси. Мне стало скучно. — Конечно, — кивнула Сёко, закуривая (хотя в кафетерии это было запрещено, но пепельница перед ней материализовалась из ниоткуда). Она прищурилась, глядя на подругу сквозь струйку дыма. — Утахиме, у тебя походка изменилась. Ты идешь так, будто… — Замолчи! — шикнула Утахиме, чувствуя, как лицо заливает краска. — Ничего не было. Мы просто… мы просто… — Переспали? — закончила за неё Мей Мей, с хрустом откусывая печенье. — Дорогуша, от тебя пахнет его одеколоном за версту. Этот сладкий, тошнотворный запах «успеха и наглости» ни с чем не спутать. Утахиме уткнулась лбом в сложенные на столе руки. Отрицать было бесполезно. Эти двое работали лучше, чем следователи Интерпола. — Это была ошибка, — глухо простонала она в стол. — Катастрофическая, ужасная ошибка. Я была на взводе. У меня давно никого не было. Это просто… физиология. Мне нужно было снять напряжение, а он просто оказался рядом. Как удобный, но раздражающий тренажер. — Тренажер с функцией вибрации и голосовым управлением? — уточнила Сёко. — Он невыносим, — подняла голову Утахиме, и в её глазах плескалось отчаяние. — Он самовлюбленный, громкий, эгоистичный… Но, боже, он… — Хорош в постели? — подсказала Мей Мей. Утахиме промолчала, но её пылающие уши были красноречивее любых слов. "Хорош" — это было мягко сказано. Он был разрушителен. Он вывернул её наизнанку, заставил кричать, и самое ужасное — он заставил её хотеть этого снова. И словно услышав её мысли, реальность решила добить её окончательно. В дверях кафетерия появилась высокая фигура. Сатору Годжо, в своих неизменных черных очках и с сияющей улыбкой, шел сквозь толпу. Он выглядел возмутительно свежим, энергичным и довольным жизнью. Никаких следов бессонной ночи, кроме, разве что, еще большей уверенности в себе. Он заметил их столик мгновенно. Или, скорее, он искал именно его. — Доброе утро, дамы! — провозгласил он, плюхаясь на свободный стул рядом с Утахиме, бесцеремонно нарушая её личное пространство. — Утахиме, ты забыла у меня свою резинку для волос. Он выудил из кармана простую черную резинку и покрутил ею перед носом Утахиме, словно это был трофей. Весь столик замер. Студенты за соседними столами навострили уши. — Ты… — Утахиме выхватила резинку, пряча её в кулак. — Зачем ты пришел? Иди к своей команде. — Зачем? Моя девушка здесь, — громко, на весь зал заявил Сатору, откидываясь на спинку стула и закидывая руку ей на плечи. Утахиме сбросила его руку, как ядовитую змею. — Я не твоя девушка! — прошипела она. — Мы не встречаемся. То, что случилось вчера… этого не было. Забудь. Сатору ничуть не смутился. Он наклонился к ней, сдвинув очки на нос, и посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё вчера подкосились ноги. — Серьезно? — прошептал он так, чтобы слышала только она (и, к сожалению, Сёко с Мей Мей). — Твое тело говорило совсем другое, когда ты царапала мне спину. Кстати, щиплет до сих пор. Ты дикая, сэмпай. Мне нравится. — Годжо! — Утахиме была готова провалиться сквозь землю. — Это был секс на один раз. One night stand. Понимаешь? Мы разные люди. Ты меня бесишь. Я тебя ненавижу. — От любви до ненависти один шаг, и мы его вчера перепрыгнули в позе наездницы, — парировал он, нагло беря её стакан с кофе и делая глоток. — Фу, без сахара? Как ты пьешь эту гадость? Тебе нужно больше сладкого. Я куплю тебе пирожное. Или торт. Свадебный. Сёко издала смешок, похожий на кашель. — Ты бредишь, — отрезала Утахиме, собирая вещи. — Мы не пара. Я не буду с тобой встречаться, ходить на свидания или держаться за ручки. Я буду делать вид, что не знаю тебя. Сатору открыл рот, чтобы выдать очередную порцию самоуверенного флирта, но в кармане его джинсов завибрировал телефон. Он раздраженно цокнул языком, достал мобильный и, увидев имя на экране, на секунду стал серьезным. — Да? — ответил он, не вставая из-за стола. Утахиме воспользовалась моментом, чтобы встать. Ей нужно было бежать. Подальше от его запаха, от его глаз, от воспоминаний о его руках на её теле. — Я сказал, документы уже в деканате, — говорил Сатору в трубку, его голос изменился, став деловым и чуть менее наигранным. — Не нуди. Поживешь пока у меня, потом найдешь квартиру. Да, переводись быстрее, мне нужна помощь с… Алло? Да слышу я. Просто приезжай. Утахиме не вслушивалась. Для неё это был просто «какой-то разговор». Она не знала, что на том конце провода был голос, идентичный голосу Сатору, только более спокойный и рассудительный. Голос его близнеца, Сатоши, который вот-вот должен был ворваться в их жизнь. — Я ухожу на пары, — бросила она подругам, игнорируя Сатору. — Эй, подожди! — крикнул Сатору, отнимая телефон от уха. — У нас планы на вечер! — У меня планы на вечер — забыть твое существование! — крикнула она через плечо, ускоряя шаг. Она вылетела из кафетерия, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Свежий воздух коридора немного остудил пылающие щеки. Утахиме прислонилась к стене за поворотом, прижав ладони к горячему лицу. «Я его ненавижу. Ненавижу», — твердила она себе, как мантру. Но где-то в глубине души, в том темном уголке, который вчера ночью стонал и извивался под ним, предательский голосок шептал: «Врет. Она нагло врет. Ей было мало. Она хочет еще. Она хочет, чтобы он снова загнал её в угол». Она закусила губу, вспоминая тяжесть его тела и то, как он смотрел на неё, когда кончал. — Черт бы тебя побрал, Годжо Сатору, — выдохнула она в пустоту коридора. — Почему ты не мог быть просто тупым качком без этой… магии? Она поправила сумку на плече и пошла на лекцию по истории философии, даже не подозревая, что скоро философия войдет в её жизнь в прямом смысле слова — с тем же лицом, но совершенно другой душой.

***

День тянулся как бесконечная, липкая жвачка. Утахиме сидела на лекциях, механически записывая что-то про влияние стоицизма на современную этику, но мысли её были бесконечно далеки от Марка Аврелия. Каждый раз, когда телефон вибрировал в сумке, она вздрагивала, ожидая увидеть на экране имя «Сатору». Но он молчал. И эта тишина раздражала её даже больше, чем его назойливость. «Он играет со мной. Даёт мне остыть, чтобы потом ударить снова», — думала она, злобно чиркая ручкой по бумаге, пока та не порвалась. К концу занятий небо за окнами окрасилось в тревожные фиолетово-оранжевые тона. Университет начал пустеть. Утахиме специально задержалась в библиотеке, надеясь, что Сатору уйдёт на тренировку и она сможет незаметно проскользнуть к парковке. Её план был идеален. Почти. Она вышла из корпуса гуманитарных наук, плотнее кутаясь в кардиган. Коридор первого этажа, ведущий к запасному выходу, был погружён в полумрак. Тишина, запах мела и старого паркета успокаивали. — Ты крадёшься, как виноватая школьница, Утахиме. Голос раздался из ниши, где стояли автоматы с кофе. Утахиме замерла, закатив глаза. Конечно. Он был здесь. Сатору отлип от стены. В полумраке его белые волосы казались почти светящимися. Он снова был в этих дурацких тёмных очках, хотя солнца уже не было, и крутил на пальце ключи от машины. — Я не крадусь, я иду к своей машине, — холодно ответила она, не сбавляя шага, намереваясь пройти мимо него. — И, к твоему сведению, у нормальных людей есть дела помимо того, чтобы караулить других в коридорах. Сатору легко, в два широких шага, преградил ей путь. Он не касался её, но его присутствие было как стена. — У нас есть незаконченный разговор, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. — Ты убежала из кафетерия. Снова. Это становится твоей фишкой: трахнуть меня и сбежать. Утахиме вспыхнула. Слова эхом отлетели от пустых стен. — Замолчи! — шикнула она, оглядываясь по сторонам. — Здесь могут быть люди! — Мне плевать, — он шагнул ближе, заставляя её отступить назад, пока её лопатки не упёрлись в холодную стену. — Пусть слышат. Пусть знают, что неприступная Иори Утахиме стонала моё имя так громко, что соседи, наверное, вызывали экзорцистов. — Ты невыносим! — выкрикнула она, чувствуя, как злость закипает в крови, смешиваясь с тем самым предательским жаром внизу живота. — Ты думаешь, что если мы переспали, то теперь ты владеешь мной? Это была физиология, Годжо! Просто гормоны! Ты для меня ничего не значишь! Сатору снял очки, медленно, демонстративно, и его голубые глаза впились в неё. — Врёшь, — тихо сказал он, наклоняясь к её лицу. — Твои глаза говорят другое. Твой пульс, который я вижу на твоей шее, говорит другое. Ты хочешь меня прямо сейчас. Здесь. На этом грязном полу. — Я хочу, чтобы ты исчез! — она толкнула его в грудь, но он даже не пошатнулся. Под ладонями она почувствовала твёрдые мышцы, и это тактильное воспоминание ударило по ней сильнее, чем его слова. — Тогда почему ты не уходишь? — прошептал он, его губы были в сантиметре от её губ. — Я не держу тебя. Обойди меня. Уйди. Ну же. Это был вызов. Он снова загнал её в угол, используя её же собственное тело против неё. Он знал, что она не уйдёт. Он знал, что гравитация между ними была сильнее любой логики. Утахиме смотрела в эти невозможные глаза, полные торжества и желания. Её переполняла ярость. Ярость на него за то, что он такой идеальный и такой придурок. Ярость на себя за то, что она такая слабая. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Докажи, — ухмыльнулся он. И у неё сорвало предохранители. Вместо того чтобы ударить его или убежать, Утахиме рывком схватила его за лацканы кожаной куртки, с силой притянула к себе и яростно, почти грубо впилась в его губы. Это не было нежно. Это была война. Сатору на долю секунды опешил от её напора — он ожидал пощёчины, крика, но не этого. Но его замешательство длилось мгновение. Он издал гортанный звук, что-то среднее между рычанием и стоном, и ответил на поцелуй с удвоенной силой. Его руки метнулись к её талии, сжимая, он поднял её, буквально отрывая от пола, и впечатал в стену ещё сильнее. Утахиме обхватила его шею, запуская пальцы в волосы на затылке, оттягивая их, заставляя его голову запрокинуться, чтобы углубить поцелуй. Её язык сплетался с его языком в жадном, мокром танце. Все мысли о морали, о приличиях, о том, что они в университете, сгорели в этом огне. — Ты сумасшедшая… — пробормотал Сатору, отрываясь от её губ лишь для того, чтобы начать покрывать поцелуями её челюсть и шею. — Чёрт, какая же ты вкусная, когда злишься. — Заткнись, — выдохнула она, запрокидывая голову и чувствуя, как его колено вклинивается между её бёдер, бесстыдно прижимаясь к самому центру. — Просто… заткнись. Его рука скользнула под её водолазке, накрывая грудь. Утахиме судорожно выдохнула, её ногти впились в его плечи через куртку. Это было безумие. Чистое, дистиллированное безумие. Мимо по коридору, где-то вдалеке, простучали каблуки. Звук эхом отразился от стен. Они замерли. Сатору прижимал её к стене, тяжело дыша ей в шею, его рука всё ещё была на её груди. Утахиме смотрела остекленевшим взглядом в потолок, слушая удаляющиеся шаги. Реальность вернулась холодным душем. Она мягко, но настойчиво оттолкнула его. Сатору, понимая ситуацию, не стал сопротивляться и сделал шаг назад, хотя его вид — растрёпанные волосы, влажные, красные губы и помутневший взгляд — кричал о том, что он готов продолжать. Утахиме поправила одежду трясущимися руками. Её грудь вздымалась так, будто она пробежала марафон. — Это… — начала она, пытаясь вернуть голосу твёрдость, но потерпела крах. — Это ничего не значит. Сатору рассмеялся, проводя рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. — Конечно, сэмпай. Ничего не значит. Просто ты снова набросилась на меня. Я начинаю думать, что я жертва харассмента. — Ты сам меня спровоцировал! — выпалила она, хватая свою сумку, упавшую на пол. — Я просто стоял, — развёл руками он, и в его глазах плясали те самые бесячие искорки. — Но мне нравится этот наш новый формат общения. Меньше слов, больше дела. — Иди к чёрту, Годжо! Утахиме развернулась и быстрым шагом, почти бегом, направилась к выходу. Её щёки горели так, что можно было жарить яичницу. — Увидимся завтра! — крикнул он ей вслед, явно довольный собой. — И не забудь, ты обещала мне свидание! — В твоих снах! — крикнула она, вылетая на улицу в прохладный вечерний воздух. Она прижалась спиной к внешней стене здания, пытаясь успокоить сердцебиение. «Что я творю? Я превращаюсь в животное рядом с ним. Мне нужно держаться от него подальше. Мне нужен кто-то нормальный. Спокойный. Умный. Кто-то, кто не вызывает у меня желание убивать и трахаться одновременно». Она не знала, что судьба, обладая таким же извращённым чувством юмора, как и Сатору, уже приготовила ей именно такого человека. И что завтрашний поход в библиотеку, в то самое святилище тишины, станет началом конца её спокойной жизни. Потому что там её будет ждать лицо Сатору, но с душой, о которой она мечтала. И это сломает её окончательно.

***

Утро следующего дня началось для Утахиме с редкого и блаженного чувства спокойствия. Сатору Годжо исчез. В университете его не было видно. В коридорах не раздавался его громкий смех, никто не выкрикивал её имя с другого конца кампуса. Утахиме даже проверила расписание спортивных секций на стенде в холле: баскетбольная команда уехала на выездной матч в соседнюю префектуру рано утром. Вернутся они только поздно вечером. Это была идеальная новость. Конечно, Сатору наверняка пытался предупредить её или, что вероятнее, похвастаться тем, как он собирается разгромить соперников. Но он не смог. Потому что вчера вечером, лежа в ванной и прокручивая в голове сцену в коридоре, Утахиме с мстительным удовольствием заблокировала его номер во всех мессенджерах. «Пусть побесится», — подумала она тогда. И вот теперь, наслаждаясь свободой, она направилась в своё убежище. В университетской библиотеке был сектор 4-Б — отдел редкой литературы и философии. Это было самое пыльное, темное и тихое место в здании. Студенты-спортсмены вроде Годжо, наверное, даже не знали о существовании этого крыла, а обычные студенты предпочитали светлые читальные залы с Wi-Fi. Утахиме любила это место. Здесь пахло старой бумагой и тишиной. Она свернула за высокий стеллаж с трудами немецких классиков, предвкушая час уединения с книгой, но замерла как вкопанная. Её «святилище» было осквернено. За дальним столом, единственным в этом ряду, сидел парень. Белые волосы, которые, казалось, светились в полумраке, широкие плечи, знакомый профиль. Сатору. Утахиме почувствала, как внутри всё обрывается. «Какого чёрта?! Он же должен быть в автобусе с командой! Он что, не поехал? Он узнал, где я прячусь?» Но что-то было не так. Он сидел абсолютно неподвижно. Не качался на стуле, не залипал в телефоне. Перед ним лежал толстый том — судя по корешку, это был Хайдеггер «Бытие и время». И он… читал. На нём не было привычной спортивной формы или кричащей дизайнерской куртки. Он был одет в мягкий бежевый свитер с высоким горлом и темные брюки. А на носу у него сидели не черные очки от солнца, а тонкие, элегантные очки в металлической оправе. Для зрения. Утахиме моргнула. Это зрелище вызвало у неё когнитивный диссонанс. Сатору Годжо, читающий Хайдеггера в очках? Это была либо самая изощренная галлюцинация, либо его попытка поиздеваться над ней. «Решил сыграть в умника, чтобы впечатлить меня? — вспыхнула догадка в её голове. — Узнал, что мне нравятся интеллектуалы, и устроил этот цирк?» Раздражение смешалось с неожиданным возбуждением. Чёрт возьми, этот образ — спокойный, сосредоточенный, в очках — бил прямо в её фетиши. Как же её бесило, что он выглядел так хорошо. Утахиме решительно шагнула к столу, каблуки гулко стукнули по паркету. Парень за столом вздрогнул и поднял голову. Те же небесно-голубые глаза посмотрели на неё с легким удивлением, но без привычной наглой искры. — Ты пропустил автобус или тебя выгнали из команды за тупость? — вместо приветствия бросила Утахиме, подходя вплотную к столу. Парень моргнул, поправляя очки средним пальцем — жест, который показался ей странно элегантным. — Прошу прощения? — его голос был похож на голос Сатору, но звучал мягче, тише, словно он боялся нарушить тишину библиотеки. — Ой, не надо этого театра, — Утахиме закатила глаза, опираясь руками о столешницу и нависая над ним. — «Прошу прощения»? Серьезно, Годжо? Ты решил сменить амплуа с «наглого альфа-самца» на «застенчивого библиотекаря»? Думаешь, я куплюсь? — Девушка, я думаю, вы меня с кем-то… — начал он, пытаясь вежливо улыбнуться, но выглядел он при этом совершенно растерянным. — Заткнись, — перебила его Утахиме. Она выхватила взглядом открытую страницу книги. — Хайдеггер? Серьезно? Ты хоть понимаешь, что там написано, или просто смотришь на картинки? Ах да, там нет картинок. Наверное, тебе очень тяжело. — Это… довольно увлекательное чтение о дазайн и экзистенциализме, — попытался вставить он, глядя на неё с нарастающей паникой. — Но я правда не… — «Дазайн», — передразнила она, и её щеки порозовели. То, как он произнес это слово, и то, как он смотрел на неё — снизу вверх, с таким умным, немного испуганным видом — это было последней каплей. Этот придурок знал, куда бить. Он специально пришел сюда, надел эти очки и выучил пару умных слов, чтобы доказать ей, что он может быть и таким. Это была игра. Их новая, извращенная прелюдия. Вчера в коридоре она напала на него. Сегодня он провоцирует её своим спокойствием. — Знаешь что? — Утахиме обошла стол, оказываясь рядом с его стулом. — Тебе идут очки. Они делают твое лицо почти не таким бесячим. Почти. Парень начал вставать, видимо, решив, что пора спасаться бегством. — Послушайте, я Сато… — начал он. — Тш-ш-ш, — Утахиме приложила палец к его губам, заставляя замолчать. — Не порти момент своей болтовней. Когда ты молчишь и читаешь, ты мне даже нравишься. Сатоши (а это был именно он) замер, глядя на палец у своих губ. Его глаза расширились. Он только сегодня перевелся, зашел в библиотеку, чтобы скоротать время до встречи с братом, и тут на него налетает фурия. Красивая, пахнущая чем-то цветочным, с горящими глазами и явным намерением… убить? Или нет? — Но я… — он попытался убрать её руку. — Я сказала, молчи, — прошептала Утахиме. В её голове вспыхнула картинка вчерашнего вечера. Адреналин ударил в кровь. Раз он играет в «тихоню», она сыграет в хищницу. Ей хотелось стереть это вежливое, интеллигентное выражение с его лица и увидеть того самого Сатору, который сходил по ней с ума. Она резко схватила его за воротник мягкого свитера, потянула на себя и, привстав на носочки, накрыла его губы своими. Это был не тот поцелуй, что вчера. Она ожидала агрессивного ответа, борьбы, языка, который тут же ворвется к ней в рот. Но губы этого «Сатору» были мягкими, неподвижными и… робкими? Он застыл как статуя. Его руки, которые должны были уже сжимать её задницу, неловко повисли в воздухе, словно он не знал, куда их деть — то ли оттолкнуть её, то ли обнять. Он не отвечал, но и не отстранялся, полностью парализованный шоком. Утахиме на секунду отстранилась, глядя в его ошарашенные глаза за стеклами очков. — Что, даже не укусишь меня сегодня? — усмехнулась она, принимая его ступор за продолжение ролевой игры. — Ладно. Мне нравится, когда ты покорный. Продолжай читать, умник. Это сексуально. Она чмокнула его в уголок губ, резко развернулась и, подхватив свою сумку, пошла к выходу из секции, чувствуя себя победительницей. Она уделала его. Оставила его в дураках, не дав даже слова сказать. — Увидимся, Годжо! — бросила она через плечо и скрылась за стеллажами. В библиотеке повисла звенящая тишина. Сатоши Годжо медленно опустился обратно на стул. Его сердце колотилось где-то в горле. Он дрожащей рукой поправил перекосившиеся очки и коснулся своих губ. Они горели. — Что… — его голос сорвался, прозвучав неестественно громко в пустом зале. — Что это сейчас было? Он посмотрел на книгу Хайдеггера, потом на пустой проход, где только что исчезла странная девушка. В кармане его брюк завибрировал телефон. Сатоши достал его. Сообщение от брата: «Йо, бро! Мы выиграли! Скоро буду в городе. Ты уже заселился? Как универ? Надеюсь, никто не приставал?» Сатоши нервно усмехнулся, набирая ответ трясущимися пальцами: «Сатору, мне кажется, меня только что сексуально домогались в библиотеке. И кажется… она думала, что это ты». Он отложил телефон и уставился в одну точку. Вкус её помады (вишня?) всё ещё оставался на губах. И самое пугающее было в том, что, несмотря на шок и абсурдность ситуации… ему не то чтобы не понравилось.

***

Утахиме чувствовала себя странно. Внутри бурлило какое-то новое, ранее не испытанное чувство триумфа. Она поставила Сатору на место. Она, Иори Утахиме, вечная жертва его подколов, сегодня вела игру. И он... он подчинился. Его молчание, его растерянность, эти очки — всё это было так непохоже на него, но так... правильно. Она вышла из библиотеки, сжимая в руке стаканчик с остывшим кофе. Сердце всё ещё отбивало бешеный ритм. Почему он не ответил? Почему не схватил её? Может, она перегнула палку? Или, наоборот, наконец-то нащупала ту кнопку, которая выключает его режим «идиот» и включает режим «человек»? Её ноги сами несли её к выходу из кампуса, но мозг упорно возвращал обратно. Ей хотелось увидеть его лицо ещё раз. Убедиться, что это не сон. Что он действительно сидит там, читает Хайдеггера и думает о том, что она только что сделала. Она развернулась на полпути к парковке. — Ещё один раз, — прошептала она себе под нос, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Просто пройду мимо. Убежусь, что он всё ещё там. Утахиме вернулась в корпус гуманитарных наук. Коридоры были пусты. Вечерние пары уже закончились, и только редкие студенты-заочники бродили тенями. Она поднялась на третий этаж, к библиотеке. Дверь была приоткрыта. Она тихо скользнула внутрь. Сектор 4-Б был всё так же пуст и тих. Только одна настольная лампа горела в дальнем углу, создавая оазис света в море полумрака. И он всё ещё был там. Сатоши (хотя Утахиме была уверена, что это Сатору) сидел в той же позе, но теперь он не читал. Он снял очки и протирал стекла краем своего мягкого свитера, глядя в никуда расфокусированным взглядом. Вид у него был такой, словно он только что увидел привидение. Или ангела. Или демона. Утахиме замерла за стеллажом, наблюдая за ним. Без очков он выглядел уязвимым. Его пальцы, длинные и изящные, слегка дрожали. «Господи, я довела Годжо до нервного тика», — подумала она, и волна нежности, смешанной с похотью, накрыла её с головой. Она не смогла удержаться. Ноги сами вынесли её из укрытия. Сатоши вздрогнул, услышав стук её каблуков. Он резко надел очки, но они сели криво, и он поспешно поправил их, глядя на неё с расширенными глазами. — Ты... вы вернулись? — пробормотал он, вставая. — Я забыла кое-что, — сказала Утахиме, подходя к нему вплотную. В этот раз она не стала останавливаться у края стола. Она обошла его, вторгаясь в его личное пространство так же нагло, как обычно делал это он. Сатоши отступил на шаг, упёршись бедрами в подоконник. Пути к отступлению не было. — Что именно? — спросил он, и его голос сорвался на высокой ноте. Это было так мило, что Утахиме захотелось его съесть. — Тебя, — выдохнула она, кладя руки ему на плечи. Мягкая шерсть свитера была приятной на ощупь, совсем не как холодная кожа его куртки или жесткая ткань спортивной формы. — Знаешь, я тут подумала... Она провела ладонями вверх по его шее, зарываясь пальцами в волосы на затылке. Они были мягкими, шелковистыми, пахли дорогим шампунем и чем-то неуловимо свежим. Сатоши замер, боясь дышать. Девушка-ураган вернулась. И она была ещё ближе, ещё горячее, ещё опаснее. — О чем? — выдохнул он, глядя на её губы. — О том, что этот "новый ты" мне нравится куда больше, — прошептала она, приподнимаясь на носочки. — Ты такой тихий. Такой послушный. Это заводит меня даже больше, чем твои идиотские подкаты. Она не дала ему ответить. Она снова поцеловала его. На этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Утахиме, чувствуя его пассивность, взяла инициативу в свои руки. Она целовала его так, словно хотела присвоить, заклеймить. Её язык скользнул по его губам, требуя входа, и Сатоши, ошеломленный напором, приоткрыл рот. Вкус был другой. Не было привкуса мятной жвачки или газировки, который обычно сопровождал Сатору. Был вкус кофе и чего-то сладкого, может быть, булочки с корицей. Сатоши не знал, что делать. Его брат, наверное, убил бы его за это. Или посмеялся бы. Но сейчас, когда эта невероятная женщина прижималась к нему всем телом, когда её руки гладили его шею, а её запах заполнял легкие, он не мог думать о брате. Он вообще не мог думать. Его руки сами собой поднялись и нерешительно легли на её талию. Утахиме почувствовала это робкое прикосновение и довольно промычала ему в поцелуй. Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его тело реагирует. — Ммм, — она оторвалась от его губ, тяжело дыша, но не отпуская его. Их лбы соприкоснулись. — Знаешь, Годжо... Если бы ты всегда был таким... я бы, наверное, согласилась даже тут с тобой переспать. Прямо на этом столе, среди пыльных книг. Глаза Сатоши за стёклами очков стали размером с блюдца. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, извиниться, возможно, признаться, возможно, согласиться — но звук застрял в горле. Потому что за спиной Утахиме, в дверном проеме секции 4-Б, раздался звук, похожий на падение чего-то тяжёлого. Утахиме и Сатоши одновременно повернули головы. В проходе стоял Сатору Годжо. Настоящий. Он был в спортивном костюме команды, с сумкой через плечо, волосы слегка растрёпаны после дороги. В руке он держал телефон, который, судя по всему, только что чуть не выронил. Его очки съехали на кончик носа, открывая взгляд, в котором смешались абсолютный шок, неверие и... странное, почти научное любопытство. Картина маслом: его девушка (ну, почти девушка), которую он добивался месяцами, сейчас зажимает его точную копию в углу библиотеки, гладит его по волосам и говорит о сексе на столе. — Эм... — выдавил Сатору, глядя то на Утахиме, то на своего брата-близнеца, который выглядел так, будто его поймали на краже конфет в магазине. Утахиме застыла. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Она перевела взгляд с парня, которого обнимала, на парня в дверях. Один — в бежевом свитере, очках, с испуганным лицом. Второй — в спортивном костюме, с наглой ухмылкой, пробивающейся сквозь шок. Одинаковые лица. Одинаковые белые волосы. Одинаковые голубые глаза. Она медленно убрала руки с плеч Сатоши и отступила на шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какого... хрена? — прошептала она, глядя на двух Сатору. Сатору в дверях наконец отмер. Он медленно снял очки, сунул их в карман и, вместо того чтобы устроить скандал или наорать, вдруг широко улыбнулся. В голове Сатору пронеслось: «Какого хрена?!» А следом, с чисто годжовской непосредственностью: «Вау. А мы с ней охренительно смотримся со стороны. Я горяч. И она горяча. Чёрт, это лучшее порно, что я видел». — Вау, — протянул он, подходя ближе и оглядывая эту сцену с нескрываемым интересом. — Я, конечно, знал, что я неотразим, но чтобы настолько... Смотреть на себя со стороны, пока меня целует красотка — это новый уровень нарциссизма. Я выгляжу чертовски горячо, не правда ли? Он перевёл взгляд на брата, который поспешно поправлял свитер и пытался слиться со стеной. — Йо, Сатоши! — Сатору хлопнул брата по плечу так, что тот чуть не сложился пополам. — Я смотрю, ты времени не терял! Только приехал, а уже уводишь мою... кхм, будущую жену? В библиотеке? Тихий омут, а? Сатоши покраснел до корней волос. — Сатору, это... это недоразумение, — пробормотал он, поправляя очки. — Она... она просто перепутала. — Перепутала? — Сатору перевёл взгляд на Утахиме, которая стояла бледная, как полотно, с открытым ртом. Его улыбка стала чуть более хищной. — О, я уверен, что она перепутала. Но, судя по тому, что я слышал про "переспать на столе", ей понравилась эта ошибка. Утахиме переводила взгляд с одного на другого. В её голове складывался пазл. Близнец. У Годжо есть брат-близнец. И она только что... о боже. Она только что чуть не трахнула его брата, думая, что это он. И сказала ему... то, что сказала. — Их двое… — прошептала Утахиме, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Их, блять, двое… — Мы двое — просто великолепны, — закончил за неё Сатору, обнимая брата за плечи и прижимая к себе, создавая эффект зеркала. — Знакомься, Утахиме. Это Сатоши. Моя улучшенная, но скучная версия. Сатоши, это Утахиме. Девушка, которая царапается в постели и любит командовать. Сатоши издал сдавленный звук, закрыв лицо ладонью. Утахиме почувствовала, что сейчас либо упадёт в обморок, либо убьёт их обоих. — Я... я... — она попятилась к выходу, хватая ртом воздух. — Эй, куда ты? — крикнул Сатору ей вслед, явно наслаждаясь шоу. — Мы же ещё не обсудили тройничок! Шучу! Или нет? Утахиме выбежала из библиотеки, чувствуя, как горит её лицо, шея, уши — всё тело. А за спиной слышался громкий, раскатистый смех Сатору и тихие, сбивчивые оправдания Сатоши.

***

Утахиме казалось, что университетский кампус превратился в минное поле. Каждый студент с белыми волосами (а их, к счастью, было немного) вызывал у неё микроинфаркт. Она провела следующие две пары, прячась на задних рядах и вздрагивая от каждого шороха двери. «Близнецы. У него есть близнец. Сатоши», — эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Она чувствовала себя героиней дешевого романа. Перепутать парня с его братом? Поцеловать его? Сказать ему, что готова переспать с ним прямо на столе? Господи, какой позор. Но хуже позора было другое. Темное, тягучее и абсолютно неуместное чувство, которое засело внизу живота. Картинка, застрявшая перед глазами: Сатору в дверях, наглый и потный после игры, и Сатоши у стола, интеллигентный и смущенный, в очках. Два одинаковых лица. Две разные энергии. И оба смотрели на неё. «Если бы они были там вдвоем...» — предательская мысль проскользнула в сознание, заставив Утахиме покраснеть так, что преподаватель по этике прервал лекцию, чтобы спросить, не нужна ли ей вода. Как только прозвенел звонок на большой перерыв, Утахиме схватила сумку и рванула к выходу, надеясь затеряться в толпе и сбежать домой. Но у вселенной, а точнее у Сатору Годжо, были другие планы. Она свернула за угол корпуса, направляясь к автоматам с напитками в надежде купить что-то холодное и приложить к пылающему лбу. — А я всё думал, когда же моя «изменщица» выйдет из укрытия. Утахиме застыла. Этот голос она узнала бы из тысячи. Сатору сидел на скамейке под раскидистым кленом, вытянув свои бесконечно длинные ноги поперек дорожки. Он уже переоделся после игры: теперь на нём были свободные джинсы и белая футболка, которая облепляла торс так, что было видно каждую мышцу. В руке он держал банку газировки, а на лице играла та самая улыбка, за которую его хотелось одновременно поцеловать и ударить кирпичом. — Я не изменщица, — процедила Утахиме, пытаясь обойти его ноги. — Убери свои конечности, Годжо. Ты перекрываешь движение. — О, теперь мы формальны? — Сатору не сдвинулся ни на сантиметр. Вместо этого он ловко перехватил её за запястье, когда она попыталась перешагнуть через его ноги, и дернул на себя. Утахиме не удержала равновесие и плюхнулась на скамейку рядом с ним. — Сатору! — Тише, сэмпай, — он наклонился к ней, понизив голос. От него пахло свежестью, гелем для душа и той самой опасной уверенностью. — Люди подумают, что мы ссоримся. А мы ведь просто обсуждаем твою... полигамию. — Это была ошибка! — яростно зашептала Утахиме, оглядываясь по сторонам. — Я не знала, что у тебя есть брат! Вы одинаковые! — Внешне? Да, — кивнул Сатору, словно соглашаясь с очевидным фактом. — Но внутри? Сатоши — это скучная версия. Он читает книги, пьет чай без сахара и ложится спать в десять вечера. А я... — он ухмыльнулся, и его глаза сверкнули за стеклами очков. — Я тот, кто заставляет тебя кричать. Утахиме почувствовала, как жар заливает шею. — Ты отвратителен. — Я видел, как ты на нас смотрела, — вдруг сказал он, меняя тон. Улыбка стала меньше, но взгляд — острее. — Там, в библиотеке. Когда я вошел. Ты не испугалась сразу. Ты... зависла. Он наклонился к самому её уху, его дыхание щекотало кожу. — Признайся, Утахиме. На секунду... всего на одну секунду... тебе понравилась эта картина? Я в дверях, он у стола. Двое Годжо по цене одного. Сердце Утахиме пропустило удар. Он озвучил то, что она боялась признать даже себе. — Ты бредишь, — слабо ответила она, но не отстранилась. — Разве? — Сатору провел пальцем по её ладони, которую всё ещё удерживал. — Я видел твои глаза. Они потемнели. Ты представила это, да? Как мы оба берем тебя в оборот. Один нежный и умный, в очках, шепчет тебе всякую философскую чушь... а второй, настоящий, делает всё остальное. Грубо и жестко. Утахиме сглотнула. Картинка в голове стала слишком яркой. Сатоши целует её руки, пока Сатору... «Боже, я извращенка», — с ужасом подумала она. Но вместо отвращения по телу пробежала волна возбуждения, от которой сжались пальцы на ногах. — Это... это просто гипотетическая ситуация, — выдавила она, стараясь сохранить остатки достоинства. — С научной точки зрения. Эффект двойника и всё такое. Сатору расхохотался. Громко, на всю аллею. Студенты оборачивались, но ему было плевать. — С научной точки зрения! Обожаю тебя, — он вытер выступившую от смеха слезу. — Ты только что научно обосновала свое желание замутить тройничок с близнецами. Моя школа. — Я не говорила про тройничок! — возмутилась Утахиме, пихая его в плечо. — Но ты не сказала «нет», — подмигнул он. Он перехватил её руку, которой она его ударила, и поднес к своим губам, целуя костяшки пальцев. В этом жесте было что-то неожиданно собственническое. — Слушай, — он стал серьезнее. — Сатоши приехал на семестр. Он пока поживёт у меня, пока квартиру не найдет. Но сегодня вечером он уходит на встречу с кем-то. Сатору посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде исчезла насмешка. — Приезжай ко мне. На ужин. — К тебе? — Утахиме напряглась. — Снова? Чтобы ты снова... — Чтобы поесть, — перебил он. — Я закажу нормальную еду. Не пиццу. Суши. Или что ты там любишь? Салат из крапивы для ведьм? — Очень смешно. — Я серьезно, Утахиме, — он сжал её руку чуть крепче. — Нам нужно поговорить. Без свидетелей, без моих фанаток и без моего брата-клона, который, кстати, до сих пор в шоке и спрашивает, все ли девушки на этом факультете такие напористые. Утахиме закрыла лицо свободной рукой. — Он правда так спросил? — Ага. Он думает, ты местная альфа-самка, которая охотится на библиотекарей. Я не стал его разубеждать. Пусть боится. Утахиме невольно улыбнулась. Сатору умел быть невыносимым, но он также умел заставить её улыбаться, когда ей хотелось провалиться сквозь землю. — Так что? — настаивал он. — В семь? Я заеду? Адрес только скажи. Она посмотрела на него. На его губы, которые она целовала. На его руки, которые знали её тело лучше, чем она сама. И на то, как он ждал её ответа — не с привычной наглостью «ты никуда не денешься», а с легким, почти незаметным напряжением. Ему было важно, чтобы она пришла. И, честно говоря, ей самой было важно пойти. Идея увидеть квартиру Сатору без алкогольного тумана, поговорить с ним (и, возможно, узнать больше про Сатоши, просто из любопытства, конечно же) была слишком заманчивой. — Я приеду сама, — сказала она, вставая со скамейки. — В семь тридцать. И если там будет пицца, я уйду. Сатору просиял. Он вскочил следом за ней, возвышаясь над ней как башня. — Замётано! Семь тридцать. Я даже уберусь. Немного. Он наклонился и, прежде чем она успела среагировать, быстро поцеловал её в щеку, совсем рядом с уголком губ. — Не опаздывай, изменщица. Я буду ждать. Он развернулся и пошел прочь своей летящей походкой, насвистывая какую-то мелодию. Утахиме осталась стоять посреди аллеи, касаясь щеки. — Боже, во что я ввязываюсь? — прошептала она. В голове мелькнула мысль: «А если Сатоши всё-таки будет дома? Если они оба будут там?» Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, но легкая дрожь предвкушения уже поселилась где-то под ребрами. Вечер обещал быть... интересным.

***

Квартира Сатору оказалась именно такой, какой Утахиме её и запомнила, но с вместо холодного минимализма холостяка здесь царил организованный хаос. На дорогом кожаном диване валялась форма, на журнальном столике стопками лежали видеоигры вперемешку с какими-то документами, а на кухне, на мраморной столешнице, стояли коробки с самой дорогой доставкой суши в городе. — Ты действительно убрался, — заметила Утахиме, снимая обувь в прихожей и стараясь не наступить на одинокий кроссовок (очевидно, Сатору просто пнул всё лишнее в шкаф). — Я старался, — Сатору вышел ей навстречу, босой, в домашних серых штанах и черной футболке, которая обтягивала его так, что Утахиме пришлось приложить усилие, чтобы смотреть ему в глаза, а не на грудь. — Даже спрятал свою коллекцию фигурок, чтобы ты не подумала, что я гик. Хотя я гик. Но богатый и красивый, так что это считается эксцентричностью. Они ужинали за барной стойкой. Напряжение, которое Утахиме принесла с собой, медленно таяло под влиянием вкусной еды и, как ни странно, нормального разговора. Сатору не включал «режим бога». Он спрашивал её о работе над диссертацией, шутил над деканом, рассказывал смешные случаи с тренировок, не пытаясь при этом выставить себя героем (ну, почти). — Так что это всё значит, Сатору? — спросила она, когда они покончили с едой и перешли к чаю (он пил какую-то приторно-сладкую газировку, естественно). — Весь этот цирк. Ты, я, твои преследования. Чего ты хочешь? Сатору отставил банку. Он подпёр подбородок рукой и посмотрел на неё серьезно. — Я же говорил. Ты мне нравишься. И не только потому, что у тебя отличная задница, хотя это, безусловно, бонус, — он увернулся от летящей в него салфетки. — Ты единственная, кто не смотрит мне в рот. Ты злишься, ты споришь, ты бьешь меня. Это… освежает. С тобой я чувствую себя живым, а не просто картинкой с обложки журнала. Утахиме опустила взгляд, вертя в руках чашку. — Мы слишком разные, — тихо сказала она. — Я люблю тишину, книги и порядок. Ты — это шум, хаос и бесконечное движение. Мы убьём друг друга через неделю. — Или нам никогда не будет скучно, — парировал он. Сатору встал, обошел стойку и встал позади её стула. Утахиме напряглась, но не отодвинулась. Он положил руки ей на плечи и начал медленно разминать мышцы. Его пальцы были горячими и сильными. — Ты слишком много думаешь, Утахиме, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — «Разные», «не подходим»… Твоё тело считает иначе. Вспомни ночь. Вспомни сегодня в библиотеке. При упоминании библиотеки Утахиме покраснела. — В библиотеке был не ты, — напомнила она. — Но ты думала, что это я, — он развернул её стул так, чтобы она оказалась лицом к нему. Теперь он стоял между её разведенных колен, опираясь руками о подлокотники стула, запирая её в ловушку. — И ты хотела меня. Даже такого. Тихого и в очках. Утахиме подняла голову. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Может, мне просто понравился Сатоши? — с вызовом бросила она. — Он вежливый. И он умеет молчать. Глаза Сатору потемнели. Ревность, острая и горячая, промелькнула в его взгляде. — Сатоши — это моя копия, — рыкнул он. — Но он никогда не заставит тебя чувствовать то, что заставляю я. Он резко наклонился и поцеловал её. Не спрашивая, не дразня — утверждая права. Утахиме охнула, но тут же растаяла. Её руки сами собой легли ему на плечи, притягивая ближе. Сатору подхватил её под бёдра и одним движением, легко, как пушинку, поднял и усадил на столешницу барной стойки, сдвинув в сторону коробки из-под суши. Теперь они были на одном уровне. Утахиме обхватила его торс ногами, прижимаясь к нему всем телом. Поцелуй стал глубже, мокрее. Сатору запустил руку под её свободную блузку, его ладонь скользнула по голой спине, расстегивая застежку лифчика с пугающей ловкостью. — Сатору… — простонала она ему в рот, чувствуя, как его вторая рука уже хозяйничает на её бедре, подбираясь к краю юбки. — Скажи, что ты хочешь меня, — потребовал он, кусая её нижнюю губу. — Не его. Меня. — Я хо… Звук открывающегося электронного замка прозвучал как выстрел. Пи-пи-пи. Щелок. Дверь распахнулась. — Сатору, ты не поверишь, профессор оказался таким занудой, он держал меня там час, обсуждая Канта, хотя я хотел только… — в прихожую вошел Сатоши. Он был всё в том же бежевом свитере, с папкой бумаг под мышкой и в очках, которые слегка запотели с улицы. Он поднял глаза, и его монолог оборвался на полуслове. Картина, представшая перед ним, была достойна обложки эротического романа: его брат, стоящий между ног девушки, сидящей на кухонном столе, с рукой под её одеждой и с лицом, выражающим крайнюю степень страсти. А девушка — та самая фурия из библиотеки — с растрёпанными волосами, расстегнутой блузкой и поплывшим макияжем. — Э-э-э… — выдавил Сатоши, и папка выскользнула из его рук, шлепнувшись на пол. Бумаги разлетелись веером. — М-м-м… П-привет? Утахиме среагировала мгновенно. Сработал инстинкт самосохранения (или стыда). Она с силой оттолкнула Сатору в грудь, да так, что он пошатнулся и отступил на шаг. Спрыгнув со стола, она судорожно начала поправлять одежду, застегивать пуговицы (которые не попадали в петли) и приглаживать волосы. — Привет! — пискнула она голосом, который был на октаву выше обычного. — Мы тут… мы просто… ужинали! Да! Суши! Очень вкусные! Сатору, которого только что грубо прервали и оттолкнули, даже не выглядел смущенным. Он спокойно поправил футболку, провёл рукой по волосам и обернулся к брату с таким видом, будто тот застал их за игрой в шахматы. — Йо, братишка! — радостно воскликнул он, широко улыбаясь. — Ты рано. Профессор наконец заткнулся? — Я… я… — Сатоши переводил взгляд с красной как помидор Утахиме на абсолютно спокойного Сатору. — Я, кажется, помешал. Я пойду… я могу погулять… или в комнату… — Брось! — Сатору махнул рукой, приглашая его войти. — Ты как раз вовремя. Мы не доели. Садись. Утахиме обожает знакомиться с родственниками. Особенно с теми, кого она уже пыталась совратить в библиотеке. Утахиме захотелось умереть. Прямо здесь. Превратиться в пыль и исчезнуть в системе вентиляции. — Сатору! — шикнула она, пиная его под столом (или пытаясь пнуть, но промахнувшись). — Что? — невинно спросил он. — Садись, Сатоши. Не стой в дверях как истукан. Ешь роллы. С угрем остались, я их для тебя сберёг. Ну, почти. Сатоши, красный до кончиков ушей, медленно, бочком прошел на кухню. Он чувствовал себя третьим лишним, четвертым лишним и вообще инородным телом в этой атмосфере наэлектризованного воздуха. — Добрый вечер, Иори-сан, — пробормотал он, стараясь не смотреть на её всё ещё слегка расстегнутую блузку. Он сел на самый дальний стул, максимально далеко от «зоны поражения». Утахиме тоже села, чопорно выпрямив спину, словно была на приеме у королевы, а не на кухне парня, который пять минут назад лапал её грудь. — Привет, Сатоши-кун, — выдавила она. — Извини за… библиотеку. И за это. — О, пустяки, — нервно хихикнул Сатоши, хватая палочки, но роняя их на пол. — С кем не бывает. Библиотеки… они такие… располагающие. Повисла гробовая тишина. Только гудение холодильника и звук, с которым Сатоши пытался поднять палочки. Утахиме смотрела в свою пустую тарелку. Сатоши смотрел в стену. Сатору же, казалось, наслаждался каждой секундой этого абсурда. Он откинулся на стуле, закинув руки за голову, и с ухмылкой переводил взгляд с одного на другого. — Знаете, — вдруг громко сказал он, разбивая тишину вдребезги. — А ведь это даже удобно. Оба, Утахиме и Сатоши, посмотрели на него с ужасом. — Что удобно? — осторожно спросила Утахиме. — Ну, смотри, — Сатору указал пальцем на брата. — Ты любишь умных парней, которые читают книжки и носят очки. Вот он, твой идеал. Сатоши — ходячая энциклопедия. Он даже знает, в каком году Наполеон потерял девственность, наверное. — Сатору! — возмутился Сатоши. — А ещё, — продолжил Сатору, игнорируя брата и поворачиваясь к Утахиме, — ты любишь горячий, грязный секс и парней, которые берут то, что хотят. Это я. Он наклонился вперед, опираясь локтями о стол, и его голос стал вкрадчивым: — Мы с братом — идеальный комплект, Утахиме. Инь и Ян. Мозг и мышцы. Скромность и наглость. Тебе не нужно выбирать. Ты можешь просто… наслаждаться разнообразием. Утахиме открыла рот, но не нашла слов. Сатоши поперхнулся чаем и закашлялся. — Ты… ты предлагаешь… — начал Сатоши, вытирая рот салфеткой. — Ты сейчас серьезно? — Я шучу! — рассмеялся Сатору, хлопая брата по спине так, что тот чуть не выплюнул легкие. — Расслабьтесь, вы оба выглядите так, будто проглотили лимон. Но согласитесь, идея-то рабочая? Он подмигнул Утахиме. И в этом подмигивании было что-то такое, что заставило её сердце пропустить удар. «Шутит ли он? Или проверяет почву?» — Ты идиот, Годжо, — выдохнула она, но уголки её губ предательски дрогнули. Напряжение начало спадать, уступая место нервному, но всё же веселью. — Зато я красивый идиот, — самодовольно заявил Сатору. — А теперь, Сатоши, расскажи нам про Канта. Утахиме обожает слушать нудные лекции, это её прелюдия. Может, если ты будешь достаточно скучным, она снова накинется на тебя прямо здесь. А я посмотрю. Сатоши покраснел еще гуще, но, взглянув на улыбающуюся (пусть и нервно) Утахиме, вдруг решился подыграть. — Ну… вообще-то, категорический императив Канта подразумевает, что мы должны действовать только в соответствии с такой максимой, которая могла бы стать всеобщим законом… — начал он, поправляя очки. Утахиме прыснула в кулак. Сатору закатил глаза, но с теплотой посмотрел на брата. Вечер переставал быть катастрофой и превращался во что-то удивительно теплое. И опасное. Очень опасное.

***

Разговор о категорическом императиве Канта плавно перетёк в обсуждение этики Ницше, а затем — к символизму в японской поэзии. Для стороннего наблюдателя это могло показаться смертной скукой, но для Иори Утахиме это было чем-то вроде интеллектуального оргазма. Она сидела, подавшись вперёд, подперев подбородок рукой, и смотрела на Сатоши. Тот, поначалу зажатый и пунцовый, постепенно расслабился. В его глазах — точной копии глаз Сатору — зажегся живой, умный огонь. Он говорил мягко, взвешенно, подбирая красивые обороты, и его голос обволакивал Утахиме, как тёплый плед. — ...и поэтому, я считаю, что поиск смысла в абсурде — это и есть высшая форма свободы, — закончил Сатоши мысль, поправив очки указательным пальцем. Утахиме выдохнула, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Это... это потрясающе, Сатоши-кун. Я никогда не смотрела на это под таким углом. — Ску-у-ука, — протянул Сатору. Он сидел, развалившись на стуле рядом с Утахиме, закинув руку на её спинку так, что его пальцы касались её плеча. Весь этот час он молчал, лишь изредка подливая им чай и наблюдая за ними с ленивой полуулыбкой хищника, который смотрит, как играют его детеныши. — Ты просто не понимаешь, Годжо, — отмахнулась Утахиме, не глядя на него. — Тебе лишь бы мяч в корзину забросить. — О, поверь, я понимаю больше, чем ты думаешь, — хмыкнул Сатору. Он наклонился к её уху, пока Сатоши делал глоток чая. — Я вижу, как у тебя расширяются зрачки, когда он говорит эти заумные слова. Тебя это возбуждает, да? Интеллектуальная прелюдия? Утахиме дернулась, но Сатору удержал её на месте, сжав плечо чуть сильнее. — Не отрицай, — прошептал он. — Ты хочешь его мозг. Но твоя рука... — он скользнул взглядом вниз, где рука Утахиме нервно комкала салфетку, — ...твоя рука хочет сжать что-то другое. Утахиме вспыхнула, чувствуя себя пойманной с поличным. Самое ужасное заключалось в том, что он был прав. Сидя между двумя близнецами, она ощущала себя в эпицентре шторма. Слева был Сатоши — спокойный, глубокий, интеллигентный. Идеальный собеседник, с которым хотелось говорить до утра, пить вино и обсуждать книги. Её ментальный идеал. Справа был Сатору — наглый, физически мощный, излучающий сырую сексуальную энергию. Тот, кто знал её тело, кто мог заставить её кричать и забыть своё имя. Её физический идеал. И они были одинаковыми. Одно лицо. Два полюса. — Ладно, философы, — Сатору резко встал, прерывая её размышления. — Чаепитие окончено. Сатоши, тебе завтра рано вставать на регистрацию курсов. А мне нужно отвезти Утахиме домой, пока она не решила остаться здесь и написать диссертацию на твоей груди. Сатоши тут же вскочил, снова смутившись. — Д-да, конечно. Было очень приятно пообщаться, Иори-сан. Правда. — Мне тоже, — искренне улыбнулась Утахиме. — И, пожалуйста, зови меня просто Утахиме. — Хорошо... Утахиме-сан. Сатору закатил глаза, наблюдая за этим обменов любезностями, но в его взгляде не было злости. Скорее, странное удовлетворение. Он подхватил сумку Утахиме. — Идем. Карета подана. В машине повисла тишина, но она не была неловкой. Ночной Токио проносился мимо неоновыми полосами. Утахиме смотрела в окно, пытаясь переварить этот вечер. Она выжила. И, черт возьми, ей понравилось. Сатору вел машину одной рукой, второй барабаня пальцами по рулю в такт музыке. — Он тебе понравился, — сказал он утвердительно, когда они остановились на светофоре. Утахиме повернулась к нему. В свете фонарей его профиль казался высеченным из мрамора. Тот же профиль, что и у Сатоши, но жестче, увереннее. — Он милый. И умный. С ним интересно, — честно ответила она. — А со мной? — А с тобой... — Утахиме запнулась. — С тобой сложно. Ты как стихийное бедствие. Сатору усмехнулся и, воспользовавшись тем, что машина стоит, повернулся к ней всем корпусом. — Знаешь, я не ревную, — вдруг сказал он серьезно. — Это странно, но я не ревную к Сатоши. Мы с ним всегда делили всё. Игрушки, одежду, секреты. Мы — две половины одного целого. Он протянул руку и коснулся её щеки, проведя большим пальцем по нижней губе. — Я видел, как ты смотрела на нас обоих. Ты металась. Твой мозг хотел его, а тело тянулось ко мне. — Сатору, перестань... — Зачем выбирать? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. Утахиме замерла. Сердце пропустило удар. — Что? — Зачем выбирать, Утахиме? — повторил он, наклоняясь ближе. — Ты ведь сама сказала: если бы я был таким, как он, ты бы отдалась мне прямо на столе. А если бы он был таким, как я... ты бы влюбилась в него без памяти. Загорелся зеленый свет. Сатору отстранился и нажал на газ, снова устремив взгляд на дорогу, словно не он только что предложил ей самую безумную идею в её жизни. — Мы не два разных человека для тебя, — продолжил он, глядя вперед. — Мы — идеальный мужчина, просто разделенный надвое. Один слушает тебя, второй трахает. Один читает тебе Канта, второй заставляет забыть алфавит. Разве это не то, чего ты всегда хотела? Утахиме молчала всю оставшуюся дорогу. Её разум кричал: «Это извращение! Это неправильно! Это безумие!» Но где-то в глубине, в том темном уголке души, который проснулся в библиотеке, шептал другой голос: «Боже, да. Да, это именно то, чего я хочу». Они подъехали к её дому. Сатору заглушил мотор, но двери не разблокировал. — Подумай об этом, — сказал он, не глядя на неё. — Сатоши... он скромный, но он тоже мужчина. И он мой близнец. Ты думаешь, он не заметил? Он смотрел на тебя весь вечер так, будто ты — единственная книга, которую он хочет прочитать от корки до корки. Утахиме сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле. — Ты сумасшедший, Годжо. — Я просто честный, — он повернулся и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Спокойной ночи, сэмпай. Приснись нам обоим. Щелчок замков. Утахиме вышла из машины на ватных ногах. Она не обернулась, пока не зашла в подъезд. Только там, в безопасности своего лифта, она прислонилась лбом к холодному зеркалу и закрыла глаза. Перед мысленным взором стояли они вдвоем. Сатоши, снимающий очки с застенчивой улыбкой. И Сатору, расстегивающий ремень с хищным оскалом. — Я пропала, — прошептала она в пустоту. И она знала, что это правда. Механизм был запущен. Идея была посажена в её голову, и Сатору Годжо был лучшим садовником для таких запретных плодов. Вопрос был не в том, «если» это случится. Вопрос был в том, «когда» она сломается окончательно.

***

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Иори Утахиме вела себя как образцовая затворница. Она избегала столовой, ходила по коридорам, вжав голову в плечи, и вздрагивала от каждого уведомления на телефоне. Но у судьбы (и у дедлайнов) были свои планы. В пятницу вечером Утахиме сидела в пустой аудитории, обложенная книгами. Её диссертация горела. Буквально. Научный руководитель требовал главу о влиянии синтоизма на современную этику к утру понедельника, а у Утахиме в голове была не этика, а эротика. Причём в двойном экземпляре. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на тексте, перед глазами всплывали руки Сатору на её бедрах или губы Сатоши, шепчущие что-то умное. — Чёрт, — она с силой захлопнула книгу. — Мне нужен источник. Тот самый редкий комментарий к "Кодзики", который был только в спецхране. И который, как она с ужасом вспомнила, взял почитать Сатоши Годжо два дня назад. Она видела его формуляр в библиотеке. У неё был выбор: провалить дедлайн или пойти в логово зверя. Она стояла перед дверью их пентхауса, чувствуя себя Жанной д'Арк перед костром. Утахиме поправила строгую юбку-карандаш и застегнула блузку на все пуговицы, создавая броню неприступности. «Я просто заберу книгу. Три минуты. Зашла, взяла, ушла. Никаких разговоров. Никакого чая. Никакого секса». Она нажала на звонок. Дверь открыл Сатоши. На нём были домашние брюки и растянутая футболка с логотипом какого-то научного симпозиума. На носу — очки. В руках — чашка с дымящимся чаем. — Утахиме-сан? — он искренне удивился, чуть не расплескав чай. — Что-то случилось? — Привет, Сатоши, — она старалась звучать по-деловому. — Мне нужна книга. Та, которую ты взял в среду. По "Кодзики". Это вопрос жизни и смерти моей карьеры. — О! Конечно! — его лицо просветлело. — Проходи. Она у меня в комнате, я как раз делал выписки. Он отступил, пропуская её. Утахиме шагнула внутрь, сканируя пространство. Сатору нигде не было видно. В квартире было тихо. — Сатору на тренировке? — как бы невзначай спросила она, пока Сатоши вёл её в гостиную. — Нет, он в душе. Только пришел с пробежки, — Сатоши поставил чай на столик, заваленный конспектами. — Присаживайся. Я сейчас принесу книгу. Утахиме села на край дивана, сложив руки на коленях. Сердце стучало в горле. «Он в душе. Значит, он голый. Где-то за этой стеной». Сатоши вернулся через минуту с толстым томом в руках. Он сел рядом с ней, но на почтительном расстоянии. — Вот. Я тут сделал пару закладок, где самые интересные моменты про ритуальную чистоту. Если тебе поможет... Он начал с энтузиазмом листать страницы, показывая свои пометки. Утахиме наклонилась ближе, вчитываясь в его аккуратный почерк на стикерах. — Это... это гениально, Сатоши, — выдохнула она, забыв о напряжении. — Ты связал это с концепцией "кэгарэ"? Я бы не додумалась. Сатоши зарделся от похвалы. — Ну, это очевидно, если посмотреть на контекст... Они склонились над книгой. Их плечи соприкоснулись. От Сатоши пахло книжной пылью, мятой и спокойствием. Утахиме почувствовала, как её мозг, изголодавшийся по интеллектуальной пище, начинает "плыть". Ей хотелось слушать его голос вечно. — А вот здесь, — его палец скользнул по строке, — говорится о дуализме божеств. О том, что хаос и порядок — это две стороны одной медали. — Как и вы, — невольно прошептала Утахиме. Сатоши замер. Он медленно повернул голову. Их лица оказались опасно близко. За стеклами очков его глаза потемнели, в них отразился тот же голод, что она видела у Сатору, только сдержанный, воспитанный. — Утахиме... — начал он хрипло. И в этот момент дверь ванной распахнулась. В гостиную вышел Сатору. На нём было только полотенце, небрежно обмотанное вокруг бедер. С мокрых волос капала вода, стекая по рельефным мышцам груди, по кубикам пресса, исчезая под белой махровой тканью. Влажная кожа блестела в свете ламп. — О, у нас гости! — его голос прозвучал как гром среди ясного неба. Сатоши дернулся и отстранился, поправляя очки. Утахиме застыла, не в силах оторвать взгляд от полуобнаженного Сатору. — Я... я за книгой, — пропищала она. — За книгой? — Сатору ухмыльнулся, подходя к дивану. Он не стал одеваться. Он просто встал за спинкой дивана, прямо за спиной Утахиме, и наклонился над ней, уперевшись влажными руками в обивку по обе стороны от её головы. Теперь она оказалась в сендвиче. Спереди — интеллигентный Сатоши с книгой. Сзади — горячий, влажный, полуголый Сатору. — И как успехи? — прошептал Сатору ей в макушку. Капля воды с его волос упала ей на шею, и Утахиме вздрогнула, как от ожога. — Нашла то, что искала? — Мы обсуждаем дуализм, — голос Сатоши дрогнул, но он не отодвинулся. Наоборот, он смотрел на Утахиме с каким-то новым, странным ожиданием. — Дуализм? — Сатору рассмеялся, и вибрация от его смеха прошла сквозь спинку дивана в спину Утахиме. — Отличная тема. Две сущности. Одно целое. Его рука скользнула с дивана на плечо Утахиме. Горячая, влажная ладонь начала разминать напряженную мышцу. — Сатору, я работаю, — слабо запротестовала Утахиме, но её голос не имел силы. Она не стряхнула его руку. — Ты напряжена, сэмпай, — мурлыкнул он. — Ты вся дрожишь. Сатоши, посмотри на неё. Разве можно обсуждать философию, когда женщина так дрожит? Сатоши поднял взгляд. Вместо того чтобы возмутиться поведением брата или защитить гостью, он... засмотрелся. Он смотрел на то, как длинные пальцы Сатору сжимают плечо Утахиме, как её голова откидывается назад, открывая шею. И в глазах "правильного" близнеца что-то сломалось. — Утахиме-сан, — тихо сказал Сатоши. — Согласно теории... эм... познания... опыт должен быть полным. Он отложил книгу. Медленно, словно в трансе, он протянул руку и коснулся её колена. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, но от этого ещё более электризующим. Утахиме перестала дышать. Слева — горячая, властная рука Сатору на шее. Справа — осторожная, но настойчивая рука Сатоши на колене. Её мозг отключился. Остались только инстинкты. Она была в ловушке, о которой мечтала. — Что вы делаете? — выдохнула она, но это не было вопросом. — Мы помогаем тебе с исследованием, — шепнул Сатору, кусая мочку её уха. — Практическая часть. Сатоши займется теорией и твоей душой. А я... Его вторая рука скользнула с плеча вниз, накрывая её грудь через строгую ткань блузки. Утахиме ахнула и дернулась вперед, прямо навстречу Сатоши. И тот, вместо того чтобы отпрянуть, вдруг подался вперед. — Можно? — спросил он, глядя на её губы. Это "можно" было таким вежливым, таким контрастным по сравнению с наглостью Сатору, что это стало последней каплей. Утахиме поняла, что она больше не может бороться. Она устала быть правильной. Она устала выбирать. — К чёрту, — прошептала она. Она сама подалась вперед и впилась в губы Сатоши поцелуем — отчаянным, жадным, ищущим спасения. Сатоши замер на секунду, а потом его руки, отбросив робость, схватили её за талию, притягивая к себе. Он отвечал неумело, но с такой искренней, подавляемой годами страстью, что у неё закружилась голова. А сзади Сатору издал довольный рык. — Наконец-то, — прошептал он. Его руки бесцеремонно сжали её грудь, большие пальцы нашли затвердевшие соски через ткань. Он начал покрывать поцелуями её шею, пока она целовалась с его братом. Ощущения захлестнули её. Вкус губ Сатоши, запах его чая и книг. Жар тела Сатору за спиной, его влажная кожа, запах геля для душа. Две пары рук. Двое мужчин. Она сломалась. Утахиме застонала прямо в поцелуй Сатоши, когда рука Сатору скользнула под юбку, бесстыдно пробираясь к самому центру её желания. — Сатоши... Сатору... — она оторвалась от губ одного, чтобы откинуть голову на плечо другого. — Вы оба... вы... — Мы просто любим тебя, сэмпай, — ухмыльнулся Сатору, встречаясь взглядом с покрасневшим, но возбужденным братом. — И сейчас мы покажем тебе, что такое настоящий "дуализм". Сатоши, тяжело дыша, снял очки и отбросил их на столик поверх "Кодзики". В его глазах больше не было философии. Только чистое, незамутненное желание. — Я думаю... — голос Сатоши дрожал, но звучал решительно. — Я думаю, книгу мы дочитаем потом. Он потянулся к пуговицам на её блузке.

***

Пуговицы на блузке Утахиме, казалось, сопротивлялись дрожащим пальцам Сатоши, но тот действовал с методичным упорством ученого, который стоит на пороге величайшего открытия. Когда последняя пуговица поддалась и белая ткань распахнулась, открывая кружевной лифчик и вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, Сатоши выдохнул так громко, словно забыл, как дышать до этого момента. Он смотрел на неё не как на трофей, а как на чудо света. Его взгляд скользил по линии ключиц, по ложбинке груди, и в этом взгляде было столько благоговения, что Утахиме почувствовала, как внутри всё сжимается от нежности. Но сзади был Сатору. И у него не было времени на благоговение. — Не останавливайся, — прорычал он ей в шею, и его влажные волосы щекотали ей кожу, создавая безумный контраст с сухим теплом рук Сатоши. Сатору убрал руки с её плеч и скользнул ими вниз, по бокам, накрывая ладони Сатоши своими. Он направил руки брата, заставляя того коснуться кожи Утахиме, сдвинуть ткань блузки окончательно, спустить её с плеч. — Чувствуешь? — шепнул Сатору, обращаясь к брату, но глядя на профиль Утахиме. — Она горячая. Она горит для нас. Сатоши, ведомый уверенностью близнеца, наконец осмелел. Его ладони легли на её талию, большие пальцы поглаживали нежную кожу над поясом юбки. — Утахиме... ты невероятная, — прошептал он, и, подавшись вперед, прижался губами к ямке между её ключиц. Утахиме запрокинула голову, ударяясь затылком о влажное плечо Сатору. Это было слишком. Слишком много ощущений одновременно. Спереди — мягкость шерстяного свитера Сатоши, который терся о её полуобнаженную грудь, его горячее дыхание и робкие, но жадные поцелуи, которые спускались всё ниже. Сзади — твердая, мокрая грудь Сатору, его запах озона и мужской силы, и его руки, которые не знали сомнений. — А теперь юбка, — скомандовал Сатору. Он не стал ждать. Его рука скользнула ей за спину, нащупывая молнию. Звук расходящейся "молнии" прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Сатору бесцеремонно стянул узкую юбку-карандаш вниз, оставляя Утахиме сидеть на диване в одних чулках и тонких трусиках. Она инстинктивно попыталась свести ноги, прикрыться, но Сатоши, стоящий перед ней на коленях на ковре (когда он успел сползти с дивана?), мягко развел её колени в стороны. — Не прячься, — попросил он, пугающе похожим на лицо Сатору, только в глазах плескалась бездна нежности. — Я хочу видеть тебя. Всю. Утахиме посмотрела на них. Один брат стоял позади дивана, возвышаясь над ней как темный ангел-хранителем, властный и порочный. Другой стоял перед ней на коленях, словно верующий перед алтарем, готовый молиться на её тело. Это было идеальное равновесие. Хаос и Порядок, замкнувшиеся на ней. — Хорошо... — выдохнула она, откидываясь на спинку дивана, прямо на грудь Сатору. — Смотри. Смотрите оба. Сатору довольно хмыкнул. Он наклонился, целуя её в висок, а его рука скользнула по её животу вниз, прямо к резинке трусиков. — Смотри внимательно, Сатоши, — сказал он брату, и его голос стал низким, наставническим. — Смотри, как она реагирует. Утахиме очень отзывчивая. Если знать, куда нажать. Пальцы Сатору скользнули под кружево. Утахиме судорожно втянула воздух, выгибая спину. Он знал. Он чертовски хорошо помнил всё с той ночи. Он нашел клитор мгновенно, начиная дразнить её уверенными, круговыми движениями. — Ах! — вскрикнула она, и её руки вцепились в волосы Сатоши, который был так близко. Сатоши, видя её реакцию, видя, как румянец заливает её грудь, словно завороженный, потянулся к ней. Он не знал, что делать с руками, поэтому он сделал то, что умел лучше всего — он начал изучать. Он начал целовать её бедра. Внутреннюю сторону, там, где кожа была самой нежной и чувствительной. Каждый его поцелуй был аккуратным, влажным следом. — Сатоши... — простонала Утахиме, разрываясь между грубой лаской Сатору между ног и нежными поцелуями Сатоши на бедрах. — Боже... — Нравится? — спросил Сатору ей на ухо, ускоряя темп пальцев. — Нравится, когда мы используем тебя вместе? Скажи это. — Да! — выкрикнула она, не в силах больше сдерживаться. — Да, да, черт возьми! Сатору, довольный ответом, свободной рукой сжал её грудь, слегка ущипнув сосок. — Сатоши, — позвал он брата, не прекращая ласкать Утахиме. — Хватит целовать её колени. Иди выше. Попробуй её на вкус. Ты же читал об этом в своих книжках? Теория без практики мертва, братишка. Сатоши поднял затуманенный взгляд. Его лицо было красным, губы припухли. Он посмотрел на то место, где рука Сатору творила магию под кружевом белья. — Я... — голос Сатоши сел. — Можно? Утахиме, задыхаясь от удовольствия, посмотрела на него сверху вниз. — Не спрашивай... — прошептала она, притягивая его голову к себе за мягкие волосы. — Просто сделай это. Пожалуйста. Это "пожалуйста" стало спусковым крючком. Сатоши подался вперед. Он не был опытным ловеласом, как его брат, но его энтузиазм и желание угодить ей компенсировали всё. Он осторожно отодвинул ткань трусиков в сторону, освобождая проход для брата, и, закрыв глаза, коснулся языком её влажной плоти, прямо под пальцами Сатору. Утахиме закричала. Ощущение было электрическим. Грубые, ритмичные толчки пальцев Сатору и мягкий, широкий, горячий язык Сатоши, который слизывал её соки, создали резонанс, от которого у неё перед глазами взорвались сверхновые. — Твою мать... — выругался Сатору восхищенно, чувствуя, как мышцы Утахиме сжимаются вокруг его пальцев. — Ты быстро учишься, ботан. Сатору наклонился еще ниже, кусая Утахиме за плечо, чтобы заглушить её крики, потому что стены пентхауса были толстыми, но не настолько. Утахиме плавилась. Она не знала, чьи руки где находятся. Она чувствовала только вездесущих Годжо. Один заполнял её пальцами, другой ласкал языком. Она была в центре их вселенной, их общей навязчивой идеей. — Я близко... — простонала она, беспорядочно двигая бедрами, пытаясь насадиться на руку Сатору и лицо Сатоши одновременно. — Я не могу... это слишком... — Давай, сэмпай, — скомандовал Сатору, его голос был жестким, требовательным. — Кончи для нас. Залей моего брата. Покажи ему, какая ты на самом деле. Сатоши, услышав это, заработал языком активнее, инстинктивно подстраиваясь под ритм руки брата. Он чувствовал её вкус — мускусный, сладкий, пьянящий — и это сводило его с ума почище любого философского трактата. Утахиме накрыло. Волна оргазма была такой мощной, что она едва не потеряла сознание. Её тело выгнулось дугой, ноги судорожно сжались вокруг головы Сатоши, прижимая его к себе, а ногти впились в руки Сатору. Она кричала, бессвязно выкрикивая их имена, мешая "Сатору" и "Сатоши" в одно бесконечное заклинание. Они держали её, пока последние волны дрожи не утихли. Сатору медленно вытащил пальцы, а Сатоши, тяжело дыша, отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его лицо сияло — он выглядел так, будто только что выиграл Нобелевскую премию и олимпийское золото одновременно. Утахиме лежала на диване, раскинув руки, полуголая, растрепанная, с влажной кожей. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тройным, сбитым дыханием. Сатору обошел диван и встал рядом с братом. Полотенце на его бедрах едва держалось. Он посмотрел на Сатоши, потом на Утахиме, и на его лице расплылась широкая, абсолютно счастливая ухмылка. — Ну что, — сказал он, протягивая руку все еще сидящему на полу Сатоши, чтобы помочь ему встать. — Добро пожаловать в реальный мир, братишка. Как тебе первая глава "практической философии"? Сатоши принял руку, поднялся, поправил сбившийся свитер, посмотрел на Утахиме, которая медленно приходила в себя, и, поправив несуществующие очки, совершенно серьезно ответил: — Я думаю... нам нужно углубить исследование. Глава вторая: спальня. Утахиме, услышав это, закрыла лицо руками и истерически, но счастливо рассмеялась. — Я создала монстров, — прошептала она сквозь пальцы. — Двух ненасытных монстров. — Ты сама этого хотела, — парировали они хором, и в этом двойном голосе прозвучал приговор её спокойной жизни. И обещание самой бурной ночи в истории Японии.

***

Эйфория от оргазма медленно отступала, оставляя после себя звенящую тишину и осознание произошедшего. Сатоши, воодушевленный своей смелостью и фразой про «вторую главу», уже было потянулся к Утахиме, чтобы поднять её, но его руку перехватили. Сатору. Он не был груб, но его хватка на запястье брата была железной. Улыбка на лице Сатору померкла, уступив место чему-то более тяжелому и расчетливому. Тот самый «червячок», который грыз его с момента, как он предложил эту идею, вдруг вырос в полноценного дракона ревности. — Придержи коней, братишка, — холодно произнес Сатору, отводя руку Сатоши от Утахиме. — Глава вторая будет. Но сначала нам нужно прояснить предисловие. Сатоши моргнул, его возбужденный пыл мгновенно остыл под ледяным взглядом близнеца. Он отступил на шаг, поправляя свитер и снова превращаясь в неловкого студента-философа. — Сатору? — Утахиме приподнялась на локтях, прикрываясь остатками своей разорванной (фигурально, а может и буквально) гордости. — Что происходит? Сатору проигнорировал брата и повернулся к ней. В его глазах не было той игривости, что пять минут назад. Он выглядел как хищник, который принес добычу в стаю, но вдруг передумал делиться. Он наклонился, подхватил Утахиме на руки так легко, словно она была пушинкой, и, игнорируя её слабый писк, понес в сторону спальни. — Сатоши, жди здесь, — бросил он через плечо тоном, не терпящим возражений. — Дай мне пять минут. — Но... — начал было Сатоши, но дверь спальни захлопнулась перед его носом. В спальне Сатору опустил Утахиме на кровать — ту самую огромную кровать с шелковым бельем, где все началось несколько дней назад. Но сам он не лег рядом. Он остался стоять, возвышаясь над ней, скрестив руки на груди. Его полотенце все еще висело на бедрах, но сейчас он казался одетым в броню из собственного эго. — Ты моя девушка, — заявил он. Это был не вопрос. Это была констатация факта, приказ вселенной. Утахиме, все еще дезориентированная и полуголая, села, подтянув колени к груди. — Сатору, ты только что... мы только что были там с твоим братом, — её голос дрожал. — Обычно парни не делятся своими девушками. Это... ненормально. — Я не нормальный, Утахиме. И ты тоже, раз тебе это понравилось, — отрезал он. — Но давай проясним одну вещь, чтобы потом не было слез и драм. Он уперся коленом в матрас, нависая над ней, заставляя её вжаться в изголовье. — Ты. Моя. — Он чеканил каждое слово, тыча пальцем ей в грудь, туда, где бешено билось сердце. — Ты носишь моё имя (в будущем). Ты отвечаешь на мои звонки. Ты ходишь на свидания со мной. Сатоши... — он на секунду скривился, словно проглотил лимон. — Сатоши — это исключение. Это бонус. Это моя тебе подачка, потому что я видел, как ты текла от его умных речей. Утахиме смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты ревнуешь? — догадалась она. — Ты сам это предложил, и теперь ты ревнуешь к собственной копии? Сатору фыркнул, отводя взгляд. — Я не ревную. Я просто расставляю границы. Сатоши здесь временно. Он уедет через семестр. А я останусь. Я хочу, чтобы ты понимала: он — это просто приятное дополнение к основному блюду. Основное блюдо — это я. Утахиме вдруг стало смешно. Нервно, истерически смешно. Этот невозможный, самовлюбленный эгоист боялся, что "ботаник" уведет у него девушку, и решил закрепить права собственности, разрешив "пользование", но не "владение". Она протянула руку и коснулась его щеки, поворачивая его лицо к себе. — Ты идиот, Годжо, — мягко сказала она. — Ты невероятный, ревнивый идиот. — Но я твой идиот? — он посмотрел на неё с надеждой, которую тут же попытался скрыть за наглостью. — Да, — выдохнула она. — Ты мой парень. Официально. Если ты заткнешься и перестанешь командовать хотя бы на минуту. Сатору просиял. Его лицо мгновенно изменилось, вернув то самое мальчишеское выражение счастья. — Отлично. Контракт подписан, — он быстро поцеловал её — жестко, властно, ставя печать. — А теперь... раз уж мы прояснили субординацию... Он встал и подошел к двери, распахивая её. Сатоши стоял в коридоре, нервно теребя край свитера, похожий на провинившегося школьника. — Заходи, ботан, — махнул рукой Сатору. — Она согласна. Но помни: целуешь только с моего разрешения, и никаких романтических стихов. Секс — да, романтика — нет. Романтика — это моя территория. Сатоши покраснел, поправил очки (которые он снова успел надеть) и неуверенно шагнул в спальню. — Я... я понял, — тихо сказал он, стараясь не смотреть на брата, а только на Утахиме, которая сидела на кровати, как королева в окружении двух фаворитов. — Спасибо, Сатору. — Не благодари, — буркнул Сатору, снова залезая на кровать и притягивая Утахиме к себе спиной, так, чтобы она оказалась между его ног. — Просто не облажайся. Теперь атмосфера изменилась. Если в гостиной это был спонтанный взрыв, то здесь, в спальне, началась игра по правилам Сатору. Утахиме лежала на спине. Сатору нависал над ней сверху, контролируя каждый её вздох, каждый взгляд. Он был ведущим. А Сатоши... Сатоши отвели роль старательного помощника. — Сатоши, ноги, — скомандовал Сатору, целуя шею Утахиме и оставляя там свежий засос. Сатоши, все еще в одежде (что создавало странный контраст с наготой брата и Утахиме), послушно опустился на колени у изножья кровати. Он не прикасался к брату. Между ними словно была невидимая стена — профессиональная этика близнецов. Они не смотрели друг на друга, их взгляды встречались только на теле Утахиме. Сатоши начал медленно стягивать с неё чулки. Его пальцы дрожали, касаясь щиколоток, икр, коленей. Он делал это с таким благоговением, словно распаковывал древний манускрипт. — Боже, он такой медленный, — простонал Сатору Утахиме в губы. — Тебе это правда нравится? — Он нежный, — выдохнула Утахиме, проводя рукой по волосам Сатору. — Не то что некоторые. — Я могу быть нежным, — обиделся Сатору и тут же укусил её за нижнюю губу. — Но не хочу. Когда Сатоши закончил с чулками и поднял взгляд, Утахиме увидела в его глазах немой вопрос. Он ждал разрешения. Не от брата, а от неё. — Иди ко мне, — позвала она, протягивая ему руку. Сатоши быстро стянул с себя свитер и брюки, оставшись в боксерах. Он был сложен так же, как Сатору — те же широкие плечи, тот же рельеф, но его движениям не хватало той хищной грации. Он был мягче. Он лег рядом с ней, с другой стороны, не смея потеснить Сатору. Утахиме оказалась в кольце. Слева — жар и напор Сатору. Справа — тепло и осторожность Сатоши. — Я люблю тебя, — вдруг выпалил Сатору, глядя ей в глаза, пока его рука скользила по её животу вниз. — Слышишь? Я. Это признание, вырвавшееся в такой момент, заставило Утахиме замереть. — Я знаю, — прошептала она. — А я... — начал было Сатоши, но Сатору метнул в него предупреждающий взгляд. — А ты просто делаешь её счастливой сегодня, — перебил он брата. — Меньше слов, больше дела, философ. Сатоши кивнул, принимая правила игры. Он наклонился и начал целовать грудь Утахиме, пока Сатору, утверждая своё право собственника, занял её губы глубоким поцелуем, переплетая свои пальцы с её пальцами и прижимая их к подушке. В этой странной, неправильной, но такой притягательной геометрии тел не было ничего родственного между братьями. Они были как два параллельных прямых, которые пересеклись только в одной точке — в Утахиме. И в эту ночь она собиралась взять от них всё, понимая, что утром ей придется разбираться с последствиями своего выбора стать девушкой самого безумного парня на свете.

***

Воздух в спальне был настолько густым от феромонов и напряжения, что его можно было резать ножом. Сатору, только что жадно целовавший Утахиме, вдруг резко отстранился. Его грудная клетка ходила ходуном, а зрачки были расширены до предела, но в этом хаосе желания промелькнула искра его фирменного контроля. Он протянул руку к прикроватной тумбочке, не разрывая зрительного контакта с Утахиме. — Стоп, — выдохнул он хрипло, когда рука Сатоши, который лежал с другой стороны, попыталась скользнуть ниже по животу Утахиме. — Правило номер два, братишка. Никакого прямого контакта без защиты. Я, конечно, люблю себя, но не настолько, чтобы растить маленьких Годжо от нас обоих. Это будет уже перебор. Звук открываемого ящика разрезал тишину. Сатору достал блистер с квадратиками золотистой фольги. Он отделил один и небрежно, но точно кинул его через Утахиме прямо в грудь Сатоши. — Лови. И не говори, что не умеешь этим пользоваться. В книжках должны были писать инструкцию. Сатоши, слегка покраснев от такой прямолинейности, поймал упаковку. Его руки чуть дрожали, но он кивнул, принимая условия игры. — Я знаю, как... — начал он, но осекся под насмешливым взглядом брата и просто начал вскрывать упаковку. Утахиме лежала между ними, чувствуя себя центром вселенной, вокруг которой вращаются две одинаковые планеты. Зрелище было завораживающим и сюрреалистичным. Два абсолютно идентичных мужчины. Оба с белоснежными волосами, оба с телами греческих богов, оба сосредоточенно занимались одним и тем же делом — раскатывали латекс по своей эрекции. Сатору сделал это быстро, одним отточенным движением, словно перезаряжал оружие. Он был готов через секунду. Сатоши возился чуть дольше, его движения были более аккуратными, почти медицинскими. — Ну же, профессор, — поторопил его Сатору, нетерпеливо опираясь на локоть над головой Утахиме. — Мы ждем только тебя. Или тебе нужна помощь? — Я справлюсь, — тихо, но твердо ответил Сатоши, наконец справившись с задачей. Он поднял взгляд на Утахиме, и в его глазах за стеклами очков (которые он так и не снял, и это чертовски заводило) читалось извинение за задержку и неприкрытое обожание. — Отлично, — Сатору ухмыльнулся, и эта ухмылка не предвещала ничего спокойного. — А теперь запомни, Сатоши. Ты — гость. Я — хозяин. Я захожу первым. Ты — развлекаешь сэмпая сверху. Сатоши кивнул, не смея спорить. Он понимал иерархию этой ночи. Сатору раздвинул ноги Утахиме шире, устраиваясь между ними по-хозяйски. Он наклонился к ней, его лицо оказалось прямо напротив её лица. — Смотри на меня, — приказал он шепотом. — Не на него. На меня. Я хочу, чтобы ты знала, кто сейчас внутри тебя. Утахиме положила ладони ему на плечи, чувствуя, как напряглись его мышцы. — Я смотрю, Сатору. Только на тебя. Он вошел в неё медленно, одним тягучим движением, заполняя до предела. Утахиме выгнулась, с её губ сорвался громкий стон. Ощущение наполненности было ошеломляющим, особенно после той прелюдии на диване. Сатору был большим, твердым и нетерпеливым, но сейчас он сдерживал себя, давая ей привыкнуть. — Ммм... — простонал он, закрывая глаза на секунду. — Ты такая тесная, Утахиме... Идеально. Сатоши, наблюдавший за этим сбоку, судорожно сглотнул. Вид того, как его брат входит в женщину, о которой он сам мечтал (пусть и всего пару дней), был одновременно мучительным и возбуждающим. — Чего застыл? — рявкнул Сатору, не открывая глаз, начиная медленно двигаться внутри Утахиме. — Я же сказал: верх твой. Целуй её. Руки, губы — используй всё. Не дай ей скучать. Сатоши вздрогнул и подался вперед. Он навис над лицом Утахиме сбоку, стараясь не мешать брату, но желая участвовать. — Утахиме... — прошептал он и робко коснулся губами её виска, затем скулы, затем уголка губ. Утахиме повернула голову к нему, и их губы встретились. Поцелуй Сатоши был мягким, влажным, полным благодарности. Он целовал её так, словно пил воду после долгой засухи. Его рука нашла её ладонь и переплела пальцы, сжимая их в замок. Это был невероятный контраст. Внизу — Сатору. Грубый, ритмичный, животный. Он вбивался в неё с каждым толчком всё сильнее, заставляя её тело сотрясаться, сдвигая её по простыням вверх. Он кусал её за плечо, оставляя метки, его руки сжимали её бедра до синяков. Он брал своё. Вверху — Сатоши. Нежный, внимательный, почтительный. Он целовал её лицо, шептал какие-то бессвязные слова восхищения, гладил её волосы и руки. Он дарил ей любовь. — Сатоши... — выдохнула она в его рот, когда Сатору попал в особо чувствительную точку. Услышав имя брата, Сатору на секунду замер, а потом ударил бедрами с удвоенной силой, выбивая из неё крик. — Моё имя! — прорычал он ей в шею, перекрывая кислород поцелуем. — Кричи моё имя, когда я внутри! — Сатору! — послушно вскрикнула она, царапая ему спину. Сатоши, почувствовав, как напряглось тело Утахиме, отстранился от её губ и спустился ниже. Он начал целовать её грудь, дразня языком соски, которые затвердели от возбуждения. — Так лучше? — спросил он тихо, глядя на неё поверх очков. — Да... о боже, да... — простонала Утахиме, запрокидывая голову. Синхронизация налаживалась. Сатору задавал темп — жесткий, рваный, требовательный. Сатоши подстраивался под него, лаская её верхнюю часть тела в такт движениям брата. Они работали как единый механизм, созданный для её удовольствия. Сатору, видя, как брат старается, на секунду смягчился. — Неплохо, ботан, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — У тебя, оказывается, есть талант не только к зубрёжке. — Я быстро учусь, — ответил Сатоши, не отрываясь от груди Утахиме. Утахиме чувствовала, как её сознание расплывается. Ощущений было слишком много. Она была распята между ними, между двумя половинами одной души. Презервативы создавали тонкую преграду, но жар их тел, их пот, их дыхание — всё это смешивалось в один пьянящий коктейль. Сатору вдруг вытащил руку из-под бедра Утахиме и схватил Сатоши за затылок, притягивая его лицо к лицу Утахиме. — Поцелуй её, — приказал он. — По-настоящему. С языком. Пока я трахаю её. Я хочу видеть это. Сатоши, чьи волосы были взъерошены рукой брата, посмотрел на Утахиме. В его глазах читался вопрос: «Можно?». Утахиме сама потянулась к нему. Их языки сплелись. Сатору, наблюдая за этим сверху, издал утробный рык и ускорил темп до предела. Вид того, как его копия целует его женщину, пока он обладает ею, ударил по его фетишам сильнее, чем он ожидал. Это было извращенно, эгоистично и невероятно горячо. — Черт... — Сатору зажмурился, чувствуя, как приближается разрядка. — Я не продержусь долго в таком темпе. — Не останавливайся, — простонала Утахиме, разрывая поцелуй с Сатоши и глядя на Сатору помутневшим взглядом. — Пожалуйста, Сатору... еще... — Как скажешь, моя королева, — ухмыльнулся он, хотя пот градом катился по его лицу. — Сатоши, держи её руки. Сейчас будет турбулентность. Сатоши послушно перехватил запястья Утахиме, прижимая их к подушке над её головой. Теперь она была полностью открыта, полностью обездвижена, и полностью в их власти. И Сатору, чувствуя эту абсолютную покорность и поддержку брата, перестал сдерживаться, превращаясь в чистую энергию, которая грозила сжечь их всех дотла. Турбулентность, которую обещал Сатору, накрыла их с головой. Он больше не сдерживался. Его бедра двигались с механической, убийственной точностью, вколачивая Утахиме в матрас. Каждый толчок выбивал из неё воздух, заставляя судорожно хватать ртом кислород, который тут же крал поцелуем Сатоши. Сатоши, чьи руки всё ещё прижимали запястья Утахиме к подушке, чувствовал, как дрожит всё её тело. Он видел, как закатываются её глаза, как розовеет кожа на груди. Он был якорем в этом шторме, удерживая её, пока его брат творил с ней этот великолепный, развратный хаос. — Сатоши... держи её крепче! — прохрипел Сатору, его голос сорвался на рык. Вены на его шее вздулись, пот катился по вискам. — Я сейчас... чёрт, я сейчас кончу! Утахиме почувствовала, как мышцы Сатору стали каменными. Он сделал ещё три резких, глубоких движения, входя до самого основания, и замер, с силой вжавшись в неё пахом. Его спина выгнулась, из горла вырвался низкий, протяжный стон, который вибрировал внутри неё. Она чувствовала, как он пульсирует в презервативе, отдавая ей всё своё напряжение. Сатоши, наблюдая за пиком наслаждения брата, сам едва сдерживался — вид Сатору, потерявшего контроль, и Утахиме, распластанной под ним, был слишком сильным триггером. Несколько секунд в комнате было слышно только тяжелое, рваное дыхание троих людей. Сатору медленно выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Утахиме. Его хватка на её бедрах ослабла. — Вау... — пробормотал он, приходя в себя и с трудом разлепляя веки. — Ты меня выжала, сэмпай. Он нехотя вышел из неё, и Утахиме сразу почувствовала пустоту и холод, сменившие жар его тела. Сатору сел на кровати, стягивая использованный презерватив и завязывая его узлом с небрежной ловкостью. — Ну что, философ? — Сатору повернулся к брату, который всё ещё нависал над Утахиме, глядя на неё голодными, но нерешительными глазами. — Твой выход. Не заставляй даму ждать, пока она остынет. Сатоши вздрогнул, словно очнувшись от транса. Он отпустил руки Утахиме, на которых остались красные следы от его пальцев, и поправил очки, которые чудом удержались на носу во время этой бури. — Я... — Сатоши посмотрел на брата, потом на Утахиме, которая лежала перед ним — растрепанная, влажная, с припухшими губами и взглядом, полным истомы. — Я могу? Сатору закатил глаза и шлепнул брата по плечу. — Не спрашивай разрешения, идиот. Просто возьми. Она уже готова. Она мокрая, горячая и ждёт тебя. Давай, покажи класс. Сатоши кивнул, собираясь с духом. Он переместился туда, где только что был Сатору, между разведенных ног Утахиме. Для неё это было странное чувство дежавю. Тот же силуэт, те же широкие плечи, те же белые волосы. Но энергия была другой. Если Сатору был огнем, пожирающим кислород, то Сатоши был водой — глубокой, обволакивающей. Он не стал нависать над ней властно. Он оперся на руки по обе стороны от её бедер и посмотрел ей в глаза с такой нежностью, что у Утахиме защемило сердце. — Утахиме, — прошептал он. — Ты прекрасна. Он начал входить в неё медленно, осторожно, давая ей прочувствовать каждый миллиметр. — Ох... — выдохнула Утахиме. Ощущения изменились. Сатоши был таким же большим, как и брат (генетика не лжет), но он двигался иначе. Плавнее. Внимательнее. Он словно спрашивал каждым движением: "Тебе хорошо? Не больно? Так нравится?". Когда он вошел полностью, он не стал сразу же двигаться. Он замер, привыкая к её теплу, и закрыл глаза, наслаждаясь моментом единения. — Ты такая горячая внутри... — прошептал он, и его голос дрогнул от искренности. — Двигайся, Сатоши, — мягко попросила Утахиме, кладя ладони ему на поясницу и направляя его. — Пожалуйста. Сатоши начал двигаться. Его ритм был размеренным, тягучим, но настойчивым. Он смотрел на неё не отрываясь, изучая каждую реакцию на своем лице. Сатору, который теперь сидел у изголовья кровати, облокотившись спиной о стену, наблюдал за ними с видом довольного режиссера. Он протянул руку и начал перебирать волосы Утахиме, пока его брат занимался любовью с ней. — Смотри, как он старается, — прокомментировал Сатору с ленивой усмешкой, проводя пальцем по щеке Утахиме. — Весь в науку ушел. Изучает трение и сопротивление материалов. — Заткнись, Сатору, — простонала Утахиме, закрывая глаза от удовольствия. — Он чудесный. — Эй, я тут вообще-то, — притворно обиделся Сатору, но тут же наклонился и укусил её за ухо. — Но я признаю, у него есть стиль. "Романтичный любовник". Скукотища, но тебе, видимо, нравится. Сатоши, услышав похвалу (пусть и в такой форме), осмелел. Он перестал осторожничать и добавил напора. Его бедра шлепались о ягодицы Утахиме, звук стал громче, влажнее. Он наклонился, целуя её в шею, в ключицы, шепча: — Ты невероятная... ты такая узкая... Утахиме... Утахиме чувствовала себя пьяной без вина. Контраст между животной страстью Сатору и поклонением Сатоши разрывал её сознание. Сатору, видя, что брат справляется, решил, что ему скучно быть просто зрителем. — Мне не нравится, что твой рот свободен, сэмпай, — прошептал он, нависая над её лицом сверху, пока Сатоши работал снизу. — Ты стонешь его имя. А должна стонать моё. Он наклонился и накрыл её губы своими. Это был поцелуй-собственника. Язык Сатору проник в её рот, играя с её языком, имитируя то, что Сатоши делал внизу. Теперь Утахиме была заполнена с обеих сторон. Сатоши, почувствовав, что брат снова включился в игру, словно получил разрешение отпустить тормоза. Он ускорился. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Очки сползли на самый кончик носа, пот капал с его лба на живот Утахиме, смешиваясь с её потом. — Я... я близко, — выдохнул Сатоши, его голос сорвался. — Утахиме, я не могу... Сатору разорвал поцелуй и посмотрел на брата. — Давай, Сатоши! — подбодрил он его, шлепнув Утахиме по бедру. — Кончи в неё! Только не смей порвать резинку! Слова брата и вид раскрасневшейся, стонущей под ним Утахиме стали последней каплей для Сатоши. Он издал сдавленный крик, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и задвигался быстро, коротко, изливаясь в презерватив мощными толчками. Его тело била крупная дрожь, он цеплялся за плечи Утахиме, как утопающий за спасательный круг. Утахиме, чувствуя его разрядку и вибрацию его тела, сама подошла к краю. Рука Сатору, которая всё это время блуждала по её телу, скользнула вниз, между их соединенных тел, и нашла её клитор. — Давай, сэмпай, — шепнул Сатору ей прямо в губы. — Догоняй его. Один точный нажим пальца Сатору — и Утахиме накрыло второй волной за ночь. Она выгнулась под весом Сатоши, вскрикнув в его плечо, пока Сатору ловил её крик поцелуем. Тишина возвращалась в комнату медленно, неохотно. Сатоши, обессиленный, скатился с Утахиме и упал рядом на спину, тяжело дыша и глядя в потолок безумным взглядом. Очки окончательно свалились и лежали где-то в складках одеяла. Сатору сидел с другой стороны, ухмыляясь как кот, объевшийся сметаны. Утахиме лежала посередине, раскинув руки, чувствуя, как сердце пытается проломить ребра. — Ну что, — нарушил тишину голос Сатору, довольный и спокойный. — По шкале от одного до десяти... насколько мы хороши? Сатоши повернул голову к Утахиме, ожидая вердикта с тревогой отличника. Утахиме перевела дыхание, посмотрела на одного, потом на второго. — Одиннадцать, — выдохнула она, закрывая глаза. — Вы оба — чертовы одиннадцать. И я вас ненавижу за это. Сатору рассмеялся и лег рядом, притягивая её к себе. Сатоши, помедлив секунду, придвинулся с другой стороны и робко положил голову ей на плечо. — Мы тоже тебя любим, сэмпай, — сказал Сатору, закрывая глаза. — Мы тоже.

***

Утро началось не с кофе. Утро началось с того, что Иори Утахиме попыталась пошевелиться и поняла, что она замурована. Слева на её груди покоилась тяжелая рука, хозяйски сжимающая плечо. Справа чья-то нога перекинулась через её бедра, прижимая к матрасу. В нос бил запах мужского дезодоранта, смешанный с запахом секса и сна. А перед глазами было море белых волос. Утахиме моргнула, глядя в потолок пентхауса. «Я переспала с двумя Годжо. Одновременно. И я жива», — констатировала она факт с пугающим спокойствием. Она осторожно повернула голову влево. Сатору спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, рот слегка приоткрыт (даже во сне он выглядел наглым). Справа, свернувшись калачиком и обнимая её руку как плюшевого мишку, спал Сатоши. Без очков он выглядел совсем юным и невинным. Утахиме попыталась выскользнуть из этого «бутерброда из Годжо», но матрас предательски скрипнул. Глаза Сатору мгновенно открылись. Никакой сонливости — сразу ясный, голубой взгляд хищника. Он ухмыльнулся, увидев её попытки побега, и притянул обратно, целуя в висок. — Куда собралась, изменщица? — прохрипел он утренним голосом. — Мы ещё не завтракали. От его голоса проснулся Сатоши. Он заморгал, пошарил рукой по тумбочке в поисках очков, надел их и, увидев Утахиме, залился краской до самых ушей. — Д-доброе утро, Утахиме-сан... то есть, Утахиме, — пробормотал он, поспешно отпуская её руку и натягивая одеяло до подбородка. Контраст между бесстыдным Сатору, который тут же откинул одеяло, демонстрируя свою наготу, и целомудренным Сатоши, который вел себя так, будто они просто читали стихи, заставил Утахиме истерически хихикнуть. — Доброе утро, мальчики, — сказала она, садясь и подбирая с пола рубашку Сатору. — Мне нужен кофе. Много кофе. И аспирин. Через полчаса они сидели на кухне. Это была самая сюрреалистичная картина в жизни Утахиме. Она сидела на барном стуле в огромной футболке Сатору, с растрепанными волосами и чашкой кофе в руках. Сатору, в одних боксерах, жарил яичницу, подбрасывая яйца в воздух и напевая какую-то попсовую песню. Сатоши, полностью одетый (он даже нашел свежий свитер!), сидел напротив Утахиме и читал ей вслух новости из научного журнала, периодически поглядывая на неё с обожанием. — ...и таким образом, новая теория струн подтверждает... — бубнил Сатоши. — Скукотища! — перебил его Сатору, ставя перед Утахиме тарелку. — Ешь белок, сэмпай. Тебе нужны силы. Ночь была бурной. Утахиме посмотрела на тарелку, потом на Сатору, потом на Сатоши. — Так, — сказала она, откладывая вилку. — Нам нужно это обсудить. То, что было вчера... — Это было легендарно, — вставил Сатору. — Это было... познавательно, — добавил Сатоши. — Это было безумием, — отрезала Утахиме. — И я хочу знать, как мы будем жить дальше. Сатору? Она посмотрела на своего "официального" парня. Сатору перестал улыбаться и подошел к ней, опираясь бедрами о стойку. — Всё просто, — сказал он серьезно. — Ты — моя девушка. Официально. Мы ходим на свидания, я покупаю тебе дорогие подарки, мы ссоримся, потом миримся в постели. Он кивнул в сторону брата. — Сатоши здесь на семестр. Он живет со мной. И иногда... если ты захочешь, и если я буду в хорошем настроении... мы будем приглашать его на "факультативные занятия". Но помни: он — гость. Я — постоянная прописка. Сатоши кивнул, соглашаясь с такой расстановкой сил. — Я не претендую на большее, Утахиме, — мягко сказал он. — Я рад, что... что я могу быть частью этого. Хотя бы иногда. Утахиме почувствовала, как к горлу подкатил ком. Они, эти два невозможных идиота, всё решили за неё. И, черт возьми, это решение ей нравилось. — Вы оба невыносимы, — вздохнула она, допивая кофе. — Один — эгоистичный нарцисс, второй — застенчивый извращенец. — И ты любишь нас обоих, но меня больше. Точнее только меня, — самодовольно заявил Сатору. — Я терплю вас обоих, — поправила она, но улыбка выдала её с головой. Они вышли из дома вместе. Сатору вез её в университет, а Сатоши нужно было в библиотеку. Когда они подошли к машине, Сатору открыл перед ней дверь, галантно поклонившись, а Сатоши неловко протянул ей забытую книгу по "Кодзики". — Спасибо за... исследование, — прошептал Сатоши, краснея. — Обращайся, коллега, — подмигнула ему Утахиме. Сатору захлопнул дверь, отсекая брата, и сел за руль. Пока они выезжали с парковки, он положил руку ей на колено — жест собственника, который теперь казался таким родным. — Знаешь, — задумчиво сказал он, глядя на дорогу. — Я тут подумал. Сатоши уезжает через полгода. Нам нужно успеть попробовать всё. Кухня, ванная, балкон... — Годжо! — возмутилась Утахиме. — Что? — он рассмеялся, и в его глазах плясали те самые бесячие искорки. — Я просто планирую наш досуг. У нас плотный график, сэмпай. Утахиме откинулась на сиденье и посмотрела на проплывающий мимо Токио. В сумочке лежала книга, Сатоши. На колене лежала рука Сатору. Её жизнь, которая еще неделю назад была скучной и предсказуемой, превратилась в хаос. Но, глядя на профиль Сатору и вспоминая робкую улыбку Сатоши, она поняла одну простую вещь. В этом мире без магии она нашла своё собственное, персональное чудо. И пусть оно было с двойным дном и скверным характером, она не променяла бы его ни на что другое. — Просто веди машину, придурок, — сказала она с улыбкой. — Как скажешь, моя королева. Как скажешь.