квартал 184

мелкие лужи на асфальте под ногами неприятно хлюпали и разлетались каплями во все стороны при каждом шаге, так и норовясь заляпать край штанины. в лицо периодически дули неприятные потоки ветра, морозными языками облизывали кончик носа, щёки и даже открытую шею. фума всегда тщательно заботился о собственном комфорте, а ещё больше — о своём здоровье, но надеть свой тёмно-серый шарф попросту забыл. торопился. никто его никуда не гнал, да и он, собственно, не опаздывал, но позволить себе сильно задерживаться не мог. знал, что где-то там николас его сейчас наверняка ждёт, и мурата даже без труда воспроизвёл в голове картину, как тот нетерпеливо отстукивает носком кроссовка спешный ритм, фыркая. фума сдержал тихую усмешку. сам ван, тем не менее, особой пунктуальностью никогда не обладал, а от того его препирания по поводу возможных задержек фумы в чём-либо или где-либо казались ещё абсурднее, но фума не обижался, просто не мог такое себе позволить. николас хоть и бывал дураком временами, но всё таки был его дураком, а это многое меняет. исян вообще сам по себе был человеком, олицетворяющим те самые блокноты, развороты которых наполнены всякой всячиной: совершенно разными наклейками, вырезками с любопытными надписями из газет и забавными картинками из журнала, блестящими фантиками и всем чем угодно, что может придти в голову творческому и далёкому от понимания правильности, логики и адекватности человеку. мурата быстро свыкся, что ожидать от николаса ничего не стоит, потому что никогда не знаешь, что он способен выкинуть иной раз в следующую секунду. и это, в какой-то мере, больше всего и захватывало в нём. фума, сколько себя помнил, всегда был тем самым "примерным" человеком: в садике ему всегда поручали построить остальных детишек по парам или помочь накрыть на столы во время обеда; в школе его нередко возвышали над одноклассниками, говоря, что всем стоит к учёбе относиться также ответственно, как и мурата. с возрастом всё это, конечно, стало выделяться меньше. сам фума уже не стремился сделать всё идеально, да и, чего скрывать, на успехи взрослого человека оказывают не такое значительное внимание, как на малейший подвиг ребёнка. но даже если отношение к чему-то поменялось, то сам фума — нет, от чего своей прилежностью он всё ещё выделялся среди остальных. он был вежливым со всеми подряд, старался жить по правилам, непонятно, правда, кем написанными, и у него всегда всё было образцовым: аккуратно выглаженная утончённая одежда, опрятная укладка, дежурная улыбка на лице и скромная похвала от начальства за безукоризненно выполненную работу. единственное что, пожалуй, отделяло его от действительно некого эталона во всех сферах жизнедеятельности, так это то, что девушки его совершенно не привлекали. сам мурата не считал это чем-то ненормальным, внутреннюю гомофобию он сумел побороть и отпустить ещё будучи подростком, однако понимал, что глядя на него все только и думают о том, что "как же повезёт его будущей жене!", и мало кто поверит в то, что сам фума об этом не задумывался ни разу. и он, если честно, почему-то не надеялся найти кого-то, кому сможет уделять всё своё время, безвозмездно дарить любовь и заботу, хотя ощущал тот подкожный зуд желания иметь любимого человека. все подростковые отношения быстро сходили на "нет", и фума привык считать, что вопреки всем байкам маминых подружек и старушкам в магазинах, он просто не создан для отношений. но в жизнь вихрем заявился парень, родом из тайваня, с красивым и звучным именем ван исян и мелодичной кличкой николас. он не был безответственным, беспечным, уж тем более разгильдяем и полоумным, но всё его существо словно выворачивало все рамки наизнанку, причём с максимальной аккуратностью. мурата даже не мог сказать, чем помимо внешней притягательности исян выделялся среди остальных, но отрицать такое было бы полной глупостью. фума быстро осознал, что лёгкая симпатия к новому в его окружении человеку начала разрастаться в груди, слово душистые цветы в лёгких мерно распускали свои бутоны, упираясь в тонкие стенки органов и стремясь разорвать их, выбраться наружу. он невзначай оказывал николасу небольшие знаки внимания, заключающиеся в скромных подарочках, поддержке и сдержанных комплиментов, наблюдая за его отношением к такому. ван же раскусил его слишком быстро и, желая продолжать игру, с удовольствием принимал все приятные подачки, что послужило сигналом, что фума ему, как минимум, тоже взаимно интересен. безобидные комплименты быстро начали переходить хрупкие границы, перерастая в опасный флирт. исян явно значительно дурманил разум мураты, потому что фума даже и догадываться не мог, что способен на такое, но, ощущая вседозволенность со стороны его симпатии, спусковые крючки отлетали ко всем чертям. фума правда не надеялся, что это перерастёт во что-то серьёзное, потому как николас не выглядел как человек, которого, во-первых, может действительно заинтересовать кто-то слишком правильный, вроде фумы. а во-вторых исян вёл себя так, будто это всё действительно лишь недолгосрочная игра, и когда ему надоест внимание мураты, он легко отделается от него. но этого не произошло. и фума долго не мог придти в себя. что они с ван исяном действительно начали встречаться, а затем провели друг с другом вместе неделю, месяц, полгода, год, три года и далее по нарастающей. даже проведя столько лет жизни с николасом и официально называя его своим парнем, он не мог поверить, что уже столько лет встречается с таким невообразимым мужчиной, который, в свою очередь, любит его в ответ. фума по прежнему торопился, стараясь делать шаги более размашистыми. на языке безудержно вертелась фраза "квартал сто восемьдесят четыре", на всякий случай, чтобы не забыть по пути. хотя мурата не думает, что способен забыть про что-то такое. николас всегда был сумбурным. часто срывался на прогулки, часто просто уезжал куда-то, без какой либо цели, просто чувствовал, что так надо. фума привык. привык, что его парень немного не от мира сего, и от этой душащей атмосферы у него всегда больше всех остальных нужда сделать перерыв. так и сейчас. исян теперь не там, где мурата привык ощущать его присутствие, теперь его новое место — квартал сто восемьдесят четыре. фума ни за что не забудет. когда поток ветра раздул его ранее уложенную чёлку во все стороны уже пятый раз, фума не сдержал фырканья. николас у него тоже ассоциировался с ветром, но только не таким — не противным и бьющим в лицо, — а резвым, постоянно куда-то несущимся и, главное, всегда приятным. исян не мог существовать без каких-либо постоянных изменений в своей жизни. это не всегда означало что-то глобальное, иногда ему хватало изменить какую-то привычную мелочь, но это, тем не менее, срабатывало, и ему становилось легче. мурате было сложно понять это. он привык, что карандаши в пачке должны складываться по цветам; книги на полке стоять в алфавитном порядке названий на корешке, ну, или, хотя бы по их толщине; что каждый день нужно вставать в одно и то же время. кроме, конечно, выходных, когда можно встать на пару часов позже, но всё равно всегда в одно и то же время. и всё таки за такое немалое время, проведённое с ваном, фума начал замечать в себе некоторые его замашки, из-за которых он отклонялся от своих обычных распорядков. так, например, сейчас он хоть и торопился, однако позволял себе просто придти во столько, во сколько получится, а не к какому-то определённому времени, решённому заранее вплоть до секунд. николасу это, наверное, понравилось бы: он точно также, зеркально, никогда не мог понять тягу своего парня к перфекционизму и постоянству во всём. мурата почувствовал, как кисти рук уже отчётливо мёрзнут. фума нёс скромный букет из гипсофилов, держа его настолько бережно, словно они были из тончайшего хрусталя, потому и не надевал свои кожаные перчатки. боялся, что в них не прочувствует упаковку, а то ещё хуже, цветы под ладонью, и помнёт. возможно, он слишком заморачивался, но не мог себе позволить испортить букет. исян никогда не был падким на цветы, а вот в фуме всегда была склонность их дарить, поэтому они ещё давно пошли на некий компромисс в виде гипсофилов: аккуратные и не яркие, к тому же стоять могут очень-очень долго, радуя глаз. чем больше фума сворачивал, чем дальше шёл, тем безлюднее становилось на улицах. здания значительно поредели, словно отделяя мурату от всей суеты жизни, зато приближая его к николасу. фума любил его. наверное, он бы никогда не смог отделаться от этого чувства глубоко внутри, даже если бы исян никогда и не ответил ему взаимностью. он любил то, каким ван был настоящим, и даже если не делал чего-то особенного, всё равно был белой вороной среди остальных, но в его случае абсолютно не в плохом смысле, напротив. фума любил зарываться носом ему в удивительно мягкие, не убитые окрашиваниями волосы, отдающие морским бризом шампуня; любил подолгу ходить с ним на шоппинг, наблюдая, как ярко горят глаза возлюбленного при этом; оставлять ему жаркие поцелуи он тоже, безусловно, любил. мурата любил радоваться рядом с ним и точно также любил грустить, потому что знал, что николас разделит любое его чувство. но сейчас николас в этом далёком чёртовом квартале сто восемьдесят четыре, и, вероятно, где-то даже намного-намного дальше. фума шёл по бесконечным тропинкам, обходил нескончаемые ограды и, наконец, добрался до блёклой таблички с нужным ему числом. дорогу до сюда он помнил ещё с прошлого раза, но заплутать здесь было легко, среди этих чередующихся кварталов. фума присел. перед ним — могила, с уже постепенно увядающими цветами, и крест, с чётко выгравированной надписью "ван исян", а выше его фотографией, на которой он привычно и почти по кошачьи ухмыляется. квартал сто восемьдесят четыре — не новое место проживание, а место посмертного нахождения. фума полюбил каждую часть николаса. каждую его странность. смирился, что действует он абсолютно необдуманно, и предугадывать от него чего-то не стоит. что иногда он просто берёт и исчезает куда-то ненадолго. но ровно месяц назад исян исчез насовсем. теперь его тело гниёт в земле, и фума по-прежнему ничего от него не ожидает — ожидать больше нечего.