Baptized in Fear

У Кое Озаки тысяча причин ненавидеть Дазая Осаму. О, и это даже не те банальные поводы, по которым презирают многих из них — умных, талантливых, успешных. Добился многого уже в ранние годы, талантливо и грамотно пользуется своей способностью, не даст никому усомниться в своей преемственности… Нет, держать на Дазая злость только потому, что они похожи было бы слишком глупо: до ненависти к себе Кое далеко. Себе она цену знает. И даже не за его характер Кое терпеть не может Дазая. Характер — издержки личности. Всегда можно перевоспитать, кнутом и ежовыми рукавицами, уж она это умеет, она женщина, в конце концов уж с малолеткой справиться смогла бы. И пропадут сразу эти наляпистые лживые улыбочки, этот неестественный смех при взгляде пустых глаз, эти обнадеживающие «да», когда дураку понятно, что нет. Научить этого маленького манипулятора быть честным с ней — пожалуй, она бы смогла. И все же она его ненавидит. За то, какой он есть. За то, что он вечно себе на уме и не признает никаких авторитетов, за то, что считает себя умнее окружающих. И особенно за то, что каким-то удивительным образом он, действительно, оказывается умнее этих самых окружающих. Он словно физически чувствует время, бегущее вокруг него. Он знает, когда нужно влиться в этот стремительный бурный поток, и взлететь на волне темной славы и успеха, а когда — замереть и переждать неистовый шторм. Может, это вовсе не предчувствия, и ему просто везет, как дураку. Но Озаки в это не верит. Самой ей подобного не дано, и как же сильно это ее злит! А еще она ненавидит Дазая за то, что тот сделал в свои четырнадцать, когда как она не смогла бы сделать это и в пятьдесят. Конечно, он не был непосредственной причиной кончины старого маразматика Портовой Мафии по «официальным» данным. Но он стал катализатором, а потом — и Правой рукой Нового Босса Портовой Мафии, четко указавшей на то, где место таким как он и она. Дазай, тогда еще мальчишка с птичьими косточками и трогательно выступающей губой, появился у Мори-сана в руководстве внезапно и бесповоротно. Кое сказала бы, антре ан лер, но нет, он ведь был тем еще шулером пыточником. Юный Дазай стремительно ворвался в их жизнь с бинтами наперевес и с безумными идеями, провоцируя Старого Босса на итак участившуюся паранойю. Он только возник, а у Исполкома уже загорелись глаза, как прежде. Как прежде, когда они смотрели на Босса покоряющего мир с каждым шагом ломких ног. В их взгляде вспыхивал восторг, стоило Дазаю открыть свой поганый рот не для оскорблений. Стоило ему только сделать это — этот пожар души и сердца их кровавого дома было уже не потушить. В голове у Кое тут же начинали зреть мысли о том, как с помощью этой юной силы Мори взойдет на трон, как люди ненавистного Босса преклонят перед новым Главой колено, отдадут ему душу. Эра в конечном итоге наконец сменилась, и тогда Кое позволила себе заплакать, горько и с облегчением. Она не позволяла себе такого так давно, но в тот раз можно было. Она действительно ненавидела Дазая Осаму. За то, что он никогда не был таким как она. За то, что он отобрал у нее право смотреть на смерть больного ублюдка в дорогих перстнях. За то, что он всегда был до обидного лучше. И теперь у нее был шанс щелкнуть юного мальчишку по вздернутому носу очаровательно похихикав. И шанс этот, с нахальным, но до жути солнечным личиком и сжатой в неприличном жесте ладонью, звали Чуя Накахара. Дерзкий, непослушный, грубый — ей доставляло огромное удовольствие работать с ним. Он был похож на ее нерожденного брата: рыжий, маленький и такой громкий. Чуя высказывал эмоции прямо, и получал тычок в поясницу: «Спину ровнее, Чуя, а то не спина, а коромысло какое-то!» Он получал тычок в живот, когда выпячивал его. Гневный взгляд, когда не прилагал достаточно стараний, чуть менее гневный — когда прилагал, и все получалось хорошо. Он безупречно выполнял все планы Дазая, но движения, грация, пластика, ведения боя — все это было ее. Она и сама не знала, почему согласилась работать с Чуей. Добрые и полные от боли предательств глаза, что ли, заставила сердце замереть на миг? И почему на мир злиться перестала в один момент, тоже не знала. Может, потому что все юные драмы отболели. А думала, у нее черное сердце. Ну так оказалось, не такое уж черное. А потом случился Чуя Накахара. Удивительный Чуя Накахара, которого к ней за руку привел мальчишка Дазай, а она… а она взяла его за другую руку. И Чуя держался, крепко. За них обоих. Это было странно, невероятно, от этого щемило сердце и, хоть она никогда не призналась бы в этом сама себе, она бы смогла простить Дазаю Осаму все лишь за то, что тот привел однажды Чую в Портовую Мафию. Дал ей возможность быть лучшим человеком. Кое не заменила бы воспитаннику семью, конечно. Если бы семья когда-то вообще была у Чуи. Он привык так, справлялся, едва ли не один в целом мире. И от того ей хотелось иногда обнять его, прижать и держать крепко, пусть орет, что хочет. Проорется — и обнимет ее тоже, в ответ. Но она знала, что никогда так не сделает. Потому что горечь потери все еще свербит где-то за грудиной. Потому что знала, что Чуя — не нуждается в ее защите. Он дарит ее. И как бы ей ни хотелось иногда спрятать его, сберечь, она всегда сохраняла здравый рассудок. Привычка, воспитанная кровью. Но Чуя доверял ей полностью, он верил ее словам, ее опыту, ее знаниям. Он смотрел на нее восторженно с уважением и брал все, что она ему давала. Впитывал, словно губка, применял на практике, рос над собой, становился кем-то новым, ярким и прекрасным. И она чувствовала счастье, глядя на него. А потом он сказал: — Вот увидите, сестрица Кое! Я стану Новым Исполнителем! Это было правильным и даже привычным, так что она только умиленно свела брови и кивнула. А Чуя продолжил, словно ему было мало: — Стану им, и знаете что? Вот тогда-то я утру нос этому бинтованному ублюдку! А он подохнет наконец в какой-нибудь особо пахучей канаве! Да ведь, сестрица? Она сказала тогда только: — Следи за языком, Чуя-кун! — а у самой в душе что-то оборвалось. Потому что Накахара, ее уже такой взрослый в своих целях уже-не-мальчик, этот невероятный человек меж ребер которого таится голодное обезумевшее божество, сильный не по годам, воспитанный ею, взращённый кровью и потом, работал для признания Осаму Дазая. И это была ее последняя причина ненавидеть Дазая. Последняя, но самая жгучая и щемящая одновременно. Потому что Чуя Накахара работал с ней, внимал ее словам лишь за тем, чтобы бинтованный мальчик однажды протянул к нему свою руку. Его голубые глаза всегда были лишь на нем. И самое душещипательное в этом, что сам Дазай, наверное, понятия об этом не имел.