Стоп слово – «Монреаль»

Он ворвался в квартиру так, будто за ним гнались. Гул арены всё ещё стоял в ушах, смешиваясь с ядовитым свистом трибун. Шейн швырнул сумку прямо у порога, даже не глядя, приземлилась она на тумбу или на пол. Илья уже ждал. Он сидел в кресле у окна, держа в руках стакан с водой. Не смотрел телевизор, не листал телефон. Просто ждал, опустив ресницы, показывая всем своим видом абсолютное, непоколебимое спокойствие. — Не начинай, — бросил Шейн, проходя мимо. Голос сел, сорвал его ещё на льду, когда орал на судью. — Я ничего не начинал, — отозвался Розанов тихо. Поставил стакан. — Иди ко мне. Шейн замер. Сцепил зубы так, что на скулах заходили желваки. Он всё ещё был там, на льду. Несмотря на то, что он редко становился злым после игры, сегодняшний случай был исключением. Его задело абсолютно всё: нечестное судейство, противный Скотт Хантер, которого он, конечно, обожал всей душой вне льда. Но сейчас Шейн всё ещё горел желанием расколотить клюшку о борт, врезать кому-нибудь, проломить стену. Но Илья смотрел на него из темноты гостиной, и в этом взгляде не было ни жалости, ни вопроса. За это он его и любил. — Иди сюда, — повторил Розанов мягче. Не просьба. Констатация. Шейн выдохнул сквозь зубы и шагнул. Илья поднялся, сокращая расстояние. Не касаясь, провел ладонью вдоль руки Шейна — от локтя до запястья, перехватывая пальцы. — Тяжелый день, — не спросил, утвердил. Поднес руку Шейна к своим губам, коснулся костяшек. — Хочешь отпустить контроль? Шейн дернулся. Гордость вопила: нет, я справлюсь сам. Но усталость и горечь поражения уже сидели под ребрами острой костью. Не дай Бог, Хантер припомнит ему это за кружкой пива в баре. — А если я не хочу «отпускать»? Если я хочу трахнуть что-нибудь? — Трахнешь меня, — просто сказал Илья. Уголок его губ дрогнул. — Чуть позже. А сейчас… позволь мне помочь тебе не думать. Это был не вопрос. И стоп-слово «Монреаль» висело между ними, как невидимая печать — редкое, почти забытое, но существенное. Шейн молча стянул с себя худи, оставшись в футболке. Наручники Илья достал не из ящика, а из кармана своих домашних штанов. Словно знал с утра. Металл мягко лязгнул, смыкаясь на запястьях. Кожаные манжеты внутри были теплыми от его ладоней. — Ложись, — кивнул Илья на кровать. Шейн лёг на спину, руки за головой, прикованные к изголовью. Не сильно туго, но достаточно, чтобы чувствовать вес цепи. — Не смотри в потолок. Смотри на меня. Илья сел рядом, положил ладонь на грудь Шейна, поверх футболки. Просто держал, успокаивая частое, злое сердцебиение. — Закрой глаза. Шейн стиснул веки. Свет просачивался сквозь шторы, рисуя на внутренней стороне век красные пятна. Илья начал медленно. Сначала просто целовал — лоб, висок, скулу. Невесомо, едва касаясь. Шейн дергался, но молчал. Потом услышал шорох и мягкий звук падающей ткани на пол – футболка исчезла. Розанов спустился ниже, оставляя влажную дорожку от ключицы к соску, обвел его языком, сжал губами — ровно настолько, чтобы Шейн шумно выдохнул. И отстранился. — Илья… — Тш-ш. Он знал, что соски были его эрогенной зоной. Он целовал живот. Каждый кубик пресса, каждый миллиметр кожи, пока Шейн не начинал подаваться бедрами навстречу. Тогда Илья останавливался. Замирал. Дышал на влажную кожу, но не касался. — Розанов, твою мать… — Я здесь. Шорты и боксеры с Холландера были спущены вниз одним плавным движением. Шейн дернул руками, цепь жалобно звякнула. Он ненавидел быть беспомощным. И ненавидел то, как сильно ему это нравилось. Илья склонился над его пахом. Не беря член в рот, просто провел носом по внутренней стороне бедра, вдыхая запах разгоряченной кожи. — Знаешь, что я люблю больше всего? — спросил он, почти касаясь губами головки. — То, что здесь ты можешь быть только моим. Никто на трибунах не знает, какой ты, когда ждешь. Шейн всхлипнул, когда горячий рот наконец накрыл его. Но длилось это ровно три секунды. Илья принял глубоко, почти до основания, и тут же отпустил, оставляя член мокрым и пульсирующим в прохладном воздухе. — Нет, блядь, так не… — Как? — Илья провел пальцем по уздечке. Едва ощутимо. Шейн дернулся, выгибаясь на кровати. — Быстро? Ты сегодня был быстрым на льду. Посмотри, к чему это привело. Шейн зарычал. Металл впился в запястья. Он резко оторвал голову от подушек и злобно зыркнул на Илью. — Не смей говорить о хоккее, когда… — Когда у тебя стоит? — мягко закончил Илья. — Хорошо. Не буду. Он снова взял член в рот. Теперь медленнее, чувственнее. Язык прошелся по венкам, обвел головку, скользнул в уретру. Шейн застонал в голос, подаваясь бедрами навстречу, пытаясь поймать ритм. Но Илья отстранился. — Не спеши. — Пожалуйста… Илья покачал головой. Он гладил бедра Шейна, живот, но обходил стороной ноющий, болезненно твердый член. Иногда приближался, обжигал дыханием — и отодвигался. Шейн метался. Он терся затылком о подушку, вжимался пятками в матрас, пытался тереться членом о воздух. Ощущение было нестерпимым. Не физическая боль — пытка ожиданием. С каждой секундой он думал только об одном: когда Илья снова коснется его. Где. Как. Гнев на проигрыш ушел. Ушло всё, кроме горячего рта, который дразнил его уже целую вечность. — Илья, ну дай… дай кончить, блять. — Я дам, — пообещал Розанов. Он поднялся выше, нависая над Шейном, глядя в его мутные, почти невидящие глаза. — Но только когда скажу я. Шейн кивнул. Слезы непрошенно защипали уголки глаз — от напряжения, от натянутого до звона тела. Илья расстегнул свои штаны. Его член, уже давно готовый, тяжело лег на живот Шейна. Розанов сделал движение бедрами, и их головки соприкоснулись. Кожа к коже. Влажно, горячо. Шейн выгнулся дугой, вскрикнув. Этого оказалось достаточно. Просто прикосновение. Просто давление члена Ильи вдоль своего. Тело, доведенное до предела, больше не выдержало. Волна накрыла с головой, выбивая воздух из легких. Он кончал, не в силах даже пошевелиться, разряжаясь крупными, густыми толчками себе на живот и на член Розанова. Илья смотрел на его лицо в этот момент — абсолютная капитуляция, распахнутые, но невидящие глаза. Он медленно провел головкой по влажной коже, собирая сперму, и лишь потом позволил себе кончить сам, коротко и глубоко выдыхая Шейну в шею. Они лежали в тишине. Цепь звякнула, когда Шейн ослабленно потянул руки вниз. — Не отстегивай, — попросил он хрипло. Илья поднял голову. Взгляд Шейна был уже ясным, но без прежней злости. — Я проиграл сегодня, — сказал Шейн. Теперь это звучало не как обвинение, а просто как факт. — Бывает, — Илья устроил голову у него на плече. — Но это была игра. А здесь ты дома, со мной. Шейн дернул цепью, заставляя Розанова подняться выше, и поцеловал — жадно, глубоко, пробуя свой собственный вкус на его губах. Наручники так и остались нетронуты. Руки уже затекли. — Монреаль, — вдруг выдохнул он в перерыве между поцелуями, когда Розанов вновь потянулся отстегнуть металл от изголовья кровати. Илья замер. Отстранился. — Если не хочешь, не буду. — Нет. Просто… на всякий случай. Розанов улыбнулся, касаясь носом его щеки. А после вновь приблизился пальцами к замку наручников, косясь взглядом на Шейна, который лежал и смотрел на него снизу вверх, будто расплылся, как мороженое на асфальте в летнюю жару. — Понял. Отдыхай. За окном зажигались огни Монреаля. Город, который был их общим стоп-словом. Но сегодня он молчал.