Нескончаемый лес.
13 февраля 2026 г., 13:20
Сотни лет прошли с того дня, как Се Ляня низвергли в третий раз. Имя его перестало звучать в молитвах, образ — утраченное украшение алтарей, и даже слухи о нём растворились в тумане времени. Мир изменился: земли потемнели от постоянных войн, люди умирали от надвигающихся потоков страшных болезней, вечная неурожайность... Мир приходил в упадок, род людской прозябал в соответствии с тем.
Отдаленные уголки мироздания наполнились жадными до костей духами, сущностями, питающимися страхом и плотью. Люди издавна обходили подобные скопления стороной, считая их безнадёжно проклятыми, но здесь и сейчас Се Лянь решился был войти в мрак одной из них. Клятый на бескрайность бесовский лес расступился перед ним, зазывая, словно тот был насекомым, влекомым в запонки хищного растения.
Обещание, данное одному человеку ещё во времена третьего вознесения, не отпускало его. Он уже не был Богом, его не связывала клятва именем, но, лишённого силы и оружия, другая клятва — клятва самому себе — держала его крепче любых иных оков.
До того момента.
Се Лянь смутно понимал, что имеет в этот раз. Тело падшего Бога в это низвержение не старело, хотя было бессмертным и подвергалось голоду, холоду и… остальным смертоносным воздействиям.
Таким, что были бы в десятки раз ощутимее, чем для простого смертного.
Он шагал через густую растительность, прислушиваясь к треску ветвей, к зловещим шёпоткам в темноте. Сущности наблюдали, и он это чувствовал — холодным покалыванием в затылке. В одиночку он был лёгкой добычей. И это знали не только они.
...Побег. Скрыться. Осознать себя и примерное направление. Снова убегать. Спрятаться...
В один из вечеров, когда он, измотанный, рухнул на густую, высокую траву поляны, кажущуюся дикими водорослями, впервые пытаясь использовать ленту — свою некогда верную защитницу, Жое, — Се Лянь понял: он слишком долго пренебрегал той. Она больше не откликнется — без духовной силы это был всего лишь кусок ткани. Где-то глубоко в груди защемило лёгкие, а мысли разлетелись, оставив лишь одно — бежать. В миг, когда дыхание его сорвалось на сухой кашель, когда он упал на колени, а после перекатился на спину, позорно хныкнув от человеческого изнеможения, лес разорвал чей-то смешок. Тихий звук разрезал галдеж погони, устанавливая тишину, в которой были слышны только попытки Се Ляня отдышаться. Хохотание. Шаги. Тени дрогнули, и из самой тьмы выступил он. Безликий Бай. Се Лянь не смел вспоминать истории, полные ужаса и шёпота: точно не человек и не дух, слишком силён, чтобы назвать «демон»... То было бедствие, что ходило в облике мужчины с маской на лице. Самое опасное существо, с которым когда-либо сталкивался мир. Но что было хуже для Се Ляня — его одержимость им. Больная и непонятная одержимость, с которой он когда-то уже имел дело. Горький опыт. — Какая жалость, — голос, будто сдавленный эхом, но издевательски ласковый, раздался рядом. — Так рад наконец увидеть тебя воочию, Ваше Высочество... Бывший Бог, никому не нужный, почти умерший на пожухлой траве... Се Лянь поднял взгляд лишь на миг — и тут же отвёл его, словно обжёгшись. Холод пробежал по позвоночнику, вынуждая спину прогнуться под весом головы. Мир сузился до единой точки бытия, одного события, происходящего наяву. Всё его нутро вопило из-за наступающей угрозы, существо его повторяло одно: бежать. Снова и снова, непрерывно, без остановки. Се Лянь слышал, научился слушать самого себя за столетия, но он знал: если побежит — они сожрут его за считанные мгновения. Прямо за кустами. Прямо как… как того, чьи останки он видел ещё несколько часов назад, забившись от страха под корни дерева. Тогда Се Лянь уткнулся носом в землю, пытаясь скрыть своё присутствие. Дуб простирался далеко вширь, накрывая его пластом своей мощи и… именно в перегнившие останки Се Лянь едва ли не зарыл свой нос. Он почуял острую вонь, тут же отворачиваясь и зажимая нижнюю часть лица, чтобы хоть как-то сдержать спазмирующую горло тошноту. Еды почти не было. Нельзя дать её остаткам покинуть желудок. ...Се Лянь до сих пор не мог забыть картину, тот контрастный чёрный холст темени и… этот смрад. Оно стояло пред его глазами, ушами и, в особенности, носом, живо врезавшись в память. Лёжа на траве, приоткрывая веки, Се Лянь чувствовал тот же запах от незваного гостя. Самовнушение или нет, но Се Лянь чувствовал от Бедствия застоявшийся зарах смерти. Смотря куда-то в ноги, он только и мог, что думать о том, что с ним случится, если его собственное тело так же разорвут на части и после растащат по разным уголкам леса, как того несчастного. Он умрёт, верно, но из-за его «ограничений» в нынешнем состоянии… как он оживёт? Оживет ли? С такими-то необратимыми повреждениями? Неужели такие увечья не будут слишком фатальными, чтобы не стать точкой невозврата? Или же он действительно будет беспомощен, подвергнутый вечным страданиям, разделенный с собственными конечностями? Если останется рядом с бедствием, он рискует потерять не только тело, но и разум. Почему это всё стало его участью? Разве он не настрадался достаточно для этого? Лес вокруг сгустился, словно вуаль, закрывшая небо томной мелкой сеткой. Пышная острая дымка. Ни звёзд, ни луны, только тьма и сводящие с ума шорохи. Се Лянь сел на колени на траве, вцепившись в ныне бесполезную ленту, напротив него вытянулся силуэт, нависая над его собственной сгорбленной фигурой и отбрасывая плотную тень. Его лицо было абсолютно нечитаемо сквозь маску радости и скорби. Знакомо, не так ли? — Ты никогда не выйдешь отсюда сам, — голос звучал одновременно и рядом, и внутри изнывающей от недомогания головы. — Они уже окружили тебя. Чуешь это, Ваше Высочество? Их дыхание? Их клыки? — уже не насмешка, сухой факт. Се Лянь молчал. Не хотел отвечать, потому что даже звук собственного голоса казался ему крошечной искрой, на которую набросятся тени. — Со мной рядом к тебе они не подойдут, — продолжил Бай. — Они слишком боятся. Эти твари смехотворны, но даже они понимают, что здесь есть хищник покрупнее. Се Лянь поднял голову и хрипло произнёс: — Я не пойду с тобой. Я ни за что не стану тем, кем ты хочешь меня видеть. Пауза. Потом — смех, тихий и ломающий, будто гнущий сталь. — Но ведь ты уже идёшь. Ты выбрал путь. Внутри себя. Он шагнул ближе, и сама тьма словно ступила вместе с ним. Се Лянь отпрянул, но удар пришёл неожиданно: не физический, но задевший где-то внутри. Лента, которой он пытался прикрыться, как по ветру взметнулась назад и врезалась в его кожу, став предавшим и ранящим хозяина хлыстом. — Ты обещал что-то кому-то, я знаю, — шептал Бай. — Но клятвы — пустота. А вот мои оковы настоящие.***
С того дня начался ад. Дни — или недели, он перестал считать — Бай не убивал его. Не поднимал руки без надобности, непонятной, наречённой и провозглашённой им же. Се Ляня ломали по-другому: оставляли без сна, швыряли глубже в чащу, где сущности дышали за плечом, но не смели приблизиться, пока Бедствие ощущалось рядом. Беспрестанное наблюдение. Надзиратель в тюрьме бескрайнего лабиринта леса, он давал Се Ляню шагнуть вперёд — и затем рушил почву под ногами, оставляя в этой яме с ощущением тревоги и предсмертного отчаяния. Он лишал его воды, но подсовывал горсть выпавшей слоями грязи, чтобы утолить жажду и умертвляющий любого голод, он заставлял тело переживать ночи без сна, сподвигал дрожать от истощения каждую клетку естества, но не позволял умереть. И всегда — этот отголосок на границе сознания: — Ты — мой преемник. Ты будешь там, где я. Никто больше не вознесётся, кроме тебя. Но ты вознесёшься уже не к их небу. Только к моему. Сначала Се Лянь сопротивлялся: шептал самому себе, что он всё ещё тот, кем всегда был, что он — Се Лянь, кронпринц, Бог... Кронпринц... Бог... Убеждал себя. Поначалу. Время размывало границы действительности. Время? А сколько он уже здесь? Что за облака проходят над его головой где-то там, далеко наверху, за этим неестественным покровом? Истощение ударяло по искалеченному пытками сознанию. Не сейчас, всегда. Он… давно ли он был таким? Давно ли... В один миг он не смог вспомнить, как выглядело его собственное лицо, в отсутствии чего-либо достаточно чистого, чтобы отразить его. В другой — как звучал его полный титул. Он утратил себя в глуши собственного сметённого в крах сознания, оставив себе только звук загнанного дыхания. Во всём мире осталось только клокочущее «Его Высочество» ...и вот однажды, упав на землю, уже не в силах подняться, он запоздало заметил рядом вытянутую руку Безликого. Долгие секунды он смотрел — или просто пытался вспомнить, что значит «смотреть». — Возьми, — прозвучало. — Иначе они разорвут тебя. И Се Лянь, сломленный, втоптанный в грязь, уже не человек, не Бог, не осколок собственного прошлого — протянул руку. Его пальцы дрогнули, встретив чужую хладную ладонь. Тьма смыкалась на его теле, но впервые за сотни лет он почувствовал что-то похожее на облегчение. Дорога через лес была очередным мучением. Се Лянь едва держался на ногах, спотыкался о корни, терял сознание от голода и усталости. Но Бай никогда не давал ему упасть насмерть. Словно играл в изощрённую игру: поддерживал его ровно настолько, чтобы Се Лянь выжил, но не достаточно, чтобы тот вернул себе силы. Ночами, у костра, Бай усаживал его к себе на колени, даруя опору в виде собственного тела. Лесные твари шептались в темноте, но не смели подобраться сколько-нибудь ближе. В пламени огня, которое отражалось в пустоте их лиц, он прижимал Се Ляня к груди и держал так, будто тот — его самый драгоценный трофей. — Ты дрожишь, — сказал он однажды, с садистским удовлетворением. Накинул на Се Ляня что-то, потом притянул потерянного ещё ближе, пальцами сжимая плечо, словно проверяя, выпирают ли кости. Днём, когда Се Лянь уже не мог идти, Безликий доносил его до поляны и усаживал на траву, а затем… сам кормил его: подносил мелкие куски мяса к его губам, вынуждая проглатывать. Сырые или приготовленные — в зависимости от чего-то непонятного, столь же, сколь и первая попытка рассчитать собственную удачу рядом с этим существом. Удачи у Се Ляня было нисколько, но рядом с этим... Неуловимо, иногда даже везло. Если можно так сказать. Голова привычно удерживалась, когда Се Лянь пытался оттолкнуть пищу. — Не ломайся слишком быстро, — тихо говорил он. — Я хочу, чтобы ты дошёл до конца. Когда они останавливались у речушки, Бай вдруг становился пугающе внимательным к его персоне. Именно здесь он показывал, насколько жадным до человека может быть величавое Бедствие. Он снимал с Се Ляня рваную одежду, по определению ближе к захудалому и прохудившемуся тряпью, и проводил холодными руками по его коже. Очерчивал изгибы пальцами, накрывал их ладонями и сжимал. Властно, не терпя возражений, коих и не было — Се Лянь цеплялся за камни, стараясь не думать, не чувствовать. Стыд, ненависть, отвращение… к кому? Что именно? Он не понимал и понимать не хотел. Всё смешалось и разбрелось. Но Бай действовал спокойно, почти заботливо, как будто он не был чудовищем, а кем-то... близким. — Смотри, — говорил он тихо, прикасаясь к его щеке мокрой ладонью. — Ты всё ещё чистый. Даже сейчас. Ты даже не представляешь, как это... раздражает. Се Лянь молчал. Но каждая ночь у костра, каждый кусок пищи, каждый жест чужой руки размазывали его границы, словно течь чернил по пергаменту, изничтожая и без того немощные волоски кисти дозволенного. Неуправляемо. Се Лянь переставал чувствовать, где заканчивается он сам и где начинается Бедствие. В какой-то момент, проснувшись на чужих коленях под светом костра, он поймал себя на мысли, что не помнит — был ли он когда-то один, было ли что-то за пределами этого леса? Моменты, когда он засыпал и просыпался без памяти, а Бай говорил ему не беспокоиться и спать дальше. — Ты… как долго ты наблюдал за мной? — спросил Се Лянь, не открывая глаз. — Как думаешь? — На встречный вопрос Се Лянь не нашёлся с ответом. Лес не имел конца. Казалось, они шагали вне времени в саму вечность: каждый день растворялся в следующем, как в бесконечном сне, казалось, Се Лянь вовсе не смыкал глаз. Рука об руку, в ногу друг с другом. Он перестал вести счёт на недели, завёрнутый в бесконечное лето, пылкое, холодное лето, перестал помнить, с какой стороны должно светить солнце. Иногда ему казалось, что ужасов леса вовсе не существует — только Бай и его голос, заполняющий всё пространство внутри и вне его. — Никому не верь, — звучало тихо, совсем рядом с ухом. — Никто не придёт за тобой. Никто не поможет. Боги никогда не слышат. Люди вскоре забудут. Все они предают и пренебрегают. Сначала Се Лянь хотел оспорить. Его губы шептали: «я верил… я клялся…», но Безликий лишь наклонял голову, тень его маски словно поглощала эти слова, истощая речь Се Ляня. — Верь только мне, — продолжал он. — Я тоже верю только себе. Мы одинаковы по своей сути. Разве ты не видишь? Со мной ты в безопасности; за моим плечом ты будешь в здравии и процветании. Со временем Се Лянь начал ловить себя на том, что перестал смотреть по сторонам. Перестал вслушиваться в лес. Его шаги синхронизировались с шагами Бая. Действия были его прямым продолжением, идеальным дополнением. Он перестал думать, что идёт сам — будто за него шёл кто-то другой, а он только следовал. Смотрел со стороны. Играл роль беспечного наблюдателя. Иногда Бай останавливался у костра и давал ему изощрённые подобия наставлений: — Эти твари не подходят, потому что знают: я здесь. Они видят мою спину и отступают. Запомни: чужих спин не существует. Есть только твоя и моя. Се Лянь бездумно кивал. Даже не потому что соглашался — а потому что иначе он больше не мог. Как раз в один из таких вечеров, проснувшись у огня, он заметил: на нём была уже не его одежда. Белоснежная ткань — не его лохмотья — длинные рукава, чужой крой и ощущение тяжести на плечах. Безликий молча смотрел на него, изучая реакцию оттуда, где на земле лежала маска. Совсем рядом. Белая, гладкая, с пустыми глазницами. Совершенно идентичная той, что была у Белого Бедствия. Се Лянь поднял её дрожащими пальцами. Она была пугающе знакомой, будто всегда ждала его. Тогда Бай впервые произнёс не приказ, не насмешку, а истину, которая была неизбежна: — В одиночку из леса никто не выходит. И в тот момент Се Лянь не почувствовал ужаса. Только странно знакомое облегчение, будто все пути наконец закончились. Над головой снова зашептали тихие звёзды, пробиваясь сквозь тяжёлые кроны многовековых деревьев. Их холодный хор складывался в присказку, которую невозможно было понять до конца. Ту, которую невозможно было забыть. И шёпот тянулся из глубин ночи:Там, где один шаг — в никуда,
Где ты не ждёшь рассвета утра,
Сбрось лицо, и останешься жить,
Шаг вечного леса никому не позабыть.
Се Лянь сидел, сжимая маску в руках, и не знал, чьё дыхание слышит рядом — своё или чужое. Огни костра давно догорели. Лес был безмолвен, словно всё живое затаило дыхание, в ожидании его решения. Се Лянь сидел в новой одежде, с маской на коленях, а перед ним — Белое Бедствие. — Ты дошёл, — сказал тот, будто бы это должно было прояснить что-то. Что-то действительно важное. Се Лянь поднял взгляд. Он уже не пытался спорить. Не пытался сопротивляться. В его голове, где раньше были молитвы и клятвы, не осталось ничего, только одна мысль:« Он рядом, значит, я жив. »
Бай наклонился, будто хотел коснуться его лба, и прошептал: — Чтобы вознестись ещё раз… тебе нужно умереть. Снова. В этот раз — от моей руки. Ни ужаса, ни протеста. Слабый кивок. Ему казалось, что всё идёт так, как и должно. ...и рука Бая, холодная и неумолимая, вошла ему в грудь. Боль вспыхнула, но затем пришло то, что он искал веками — лёгкость пребывания в мире. Словно все цепи, что давили на него сотни лет, наконец, с лязгом рухнули, поникнув грудой металлолома. Он умирал — и в то же время рождался вновь. Руки сошли ниже, спина снова оказалась на траве. Тьма разорвалась вспышкой. Мир вздрогнул. Содрогнулся в неистовой агонии. Над лесом поднялся поток тёмного света, вырывающийся из недр тела Се Ляня. Казалось, он возносился — в четвёртый раз. Но это не было сияние богов. Это был его свет, рождённый в муке, крови и подчинении. Он стоял уже не человеком, и даже не падшим Богом. Его сердце больше не билось так, как прежде, а глаза сверкали чем-то иным. Маска в его руке дрожала, будто сама стремилась приникнуть к лицу. В конце концов, он надел её. — Вот мы и здесь, — произнёс Бай с пустым смехом. — Теперь ты — мой наследник. Но лес больше не слышал его. Роптание созвёздий заглушало всё. Се Лянь шагнул вперёд. Сущности не смели дышать рядом. Они отступали, не то боясь монстра за его плечами, не то страшась чудовища, которым стал Се Лянь. Он вышел из леса один. Но то, что вышло — уже не было Се Лянем. Его последующее вознесение произвело фурор, но его новую личину не разглядел никто. Небеса снова содрогнулись в бьениях колокола, возвещая о восхождении. Все они смотрели с ненавистью к его персоне. И только Белое Бедствие, исчезнувшее в чаще, Безликий Бай, выхаживавший его в бессрочном существовании, шёл, с улыбкой смесь через маску — потому что знал: спустя столько лет его преемник занял своё место.
