Ферсман, или ни разу вслух!

— Да-да, положите побольше, розовых давайте. Новенькая флористка удивлённо посмотрела на него, но послушно взяла ещё несколько стеблей гвоздик розового цвета. Неудивительно, ведь обычно не принято брать пышные букеты, но для своего возлюбленного врага Дазай всегда собирал более пышные композиции из девяти или даже большего количества цветов. Фёдор любит гвоздики, поэтому Дазай с ними и приходил чаще всего, хотя иногда разбавлял хризантемами, белыми лилиями и даже каллами, которые, к сожалению, встречались нечасто. И всегда попышнее японских стандартов: всё же, на его родине принято иначе. Осаму видел эти фотографии русских барышень с гигантскими букетами красных роз, так что для Фёдора тоже нужен был букетик побогаче, пусть он и был куда скромнее, поэтому композиций для него требовали баланса: между роскошью русских девиц и скромной японской эстетикой. В итоге получался нежный букет, пусть и с весьма мрачными цветами. Как раз под стать Фёдору. Помимо цветов он ещё всегда приходил со сладким подарком — ягоды и фрукты в шоколаде, хотя порой он приносил ещё рахат-лукум, моти или другие японские десерты, пусть и Достоевскому больше нравились европейские сладости. Ну, ими в основном его кормил сам Достоевский, когда водил его по всяким кафешкам. — Давайте ещё бананов и, пожалуйста, фиников… штук пять можно. Это была чётко выстроенная схема, и в набор выбирались лишь определенные фрукты и ягоды. Бананы, клубника, которые любит Фёдор, иногда ещё инжир для разнообразия, и обязательно финики для его… камергера. Сам Фёдор финики не любит и не ест, но брать их необходимо, так как Фёдору нравится, когда он уделяет внимание его окружению. Ну, точнее, одному только Гончарову. Что ж, путь к всаднику лежит через его коня. Всё это упаковали в простую белую коробочку и обвязали нежно-розовой лентой под цвет букета. Расплатившись, он покинул бутик и с таким грузом направился в путь. Пришлось зайти в бутик ближе к его дому, так как на улице было уже достаточно холодно для того, чтобы цветы испортились. Дверь ему открыли запоздало, после нескольких стуков и “подождите!”, и почему-то именно в кейго, хотя Фёдор не мог не знать, что это он ждёт за дверью. Наконец она открылась, и показался Достоевский в заляпанном фартуке и с собранными волосами. Явно готовил, что неудивительно: он так делал всегда, когда его навещал Дазай. Он тут же выхватил из его рук цветы и коробку со сладостями и направился на кухню, позволяя Осаму раздеться. Забавно, значит, “подождите” у него сверх вежливо в кейго, но не поздоровался. Смешной какой. Пройдя вглубь квартиры, он наконец уловил запах мясного бульона — такой тёплый и овощной. Явно не крем-суп, а ведь это был единственный вид супов, которые Фёдор приемлет. — На улице так холодно, — задумчиво бросил Достоевский, как только Дазай вошёл на кухню. Фёдор аккуратно переставлял цветы в вазу, предварительно насыпав порошка для сохранности цветов. Пока тот занимался букетом, Осаму открыл крышку кастрюли, чтобы взглянуть на блюдо. Простой куриный суп — без лапши, но с овощами и, кажется, весьма наваристый. — Почему именно суп? Ты же ненавидишь супы. — Представляешь, Ванечка болеет! — мягкое лицо Фёдора тут же изменилось, выражая обеспокоенность, и голос его прозвучал нарочито сокрушенным. Типичный Достоевский. — Вот как? — Да, весь день температурил, — он снова драматично вздохнул, но через секунду отошёл к кухонному шкафчику и достал оттуда две розовых упаковки рамена. — Суп для Вани. А мы с тобой сегодня будем есть острую карбонару быстрого приготовления. Стоит ли мне уже начать варить её? Достаточно необычно для Достоевского не готовить еду для него. Еда быстрого приготовления? Ну что ж, Дазай никогда не был привередой. Тем более, его сладкий набор тоже можно открыть чуть позже. Он ничего не сказал, но Фёдор всё равно достал кастрюлю поменьше и поставил воду. И правильно понял, ведь Осаму никогда не заходит в этот дом сытым. Пока тот занимался быстрым приготовлением лапши, Дазай сел за стол и задумчиво разглядывал цветы в вазе, хотя мог завязать разговор. С другой стороны, и сам Фёдор мог бы сделать это, если бы хотел, но он молчал. В молчании ничего нового не было, и такое между ними бывало. И бывало часто. — А чего ты так мало соуса добавил? — Дазай кивнул на миску, нетерпеливо постукивая пальцем по столешнице. — Он очень острый, не думаю, что тебе такое понравится, — Фёдор явно говорил это серьёзно, в голосе словно не было даже тени иронии, так ещё и звучал… сочувственно? — Она правда слишком острая. Он это серьёзно? Он, что, на полном серьёзе считает, что Дазай настолько не переносит остроту? Вот настолько? — Ты сейчас издеваешься надо мной? — спросил он резче, чем собирался. Отчего-то его не покидало ощущение, что Фёдор издевается над ним, причём, настолько бездарно и прямолинейно. — Нет? — он обернулся, явно не понимая, откуда взялось раздражение, и посмотрел на Дазая с этим своим раздражающе-спокойным, почти невинным выражением лица. — Нет, ты издеваешься! А ну быстро положил больше, — его голос заставил Достоевского растеряться, и он сперва скептично посмотрел на Дазая, а потом на лапшу, будто прикидывал возможные последствия, и только потом снова на него. Фёдор вздохнул негромко, почти неслышно, и, помедлив, добавил ещё немного соуса, а затем себе в миску, но уже намного больше. — А сам-то такой крутой, от души себе добавил. — Осаму прищурился. — Думаешь, я сейчас умру? — Я думаю, — спокойно ответил он, — что ты потом будешь изображать мученика. А у меня нет сил на спектакль, и так с Ванечкой возился. — О, значит, ты всё-таки обо мне заботишься, — протянул Дазай, усмехнувшись. — Прогресс. На самом деле, никакой это не “прогресс”, ведь забота в их отношениях присутствовала, причём с обеих сторон. Отрицать это глупо. Наконец Достоевский поставил миску перед ним, задержал на ней ладонь на секунду дольше, чем нужно, и только потом убрал. Осаму вместо этого назло потянулся к его миске. На удивление, Фёдор противиться не стал, лишь недовольно вздохнул и драматично закатил глаза, пока Дазай строил ему лицо. Осаму всё-таки подцепил лапшу палочками и отправил в рот первую порцию демонстративно, с вызовом, будто подтверждая собственную правоту. Он даже успел самодовольно прищуриться и взять ещё, хотя рот уже жгло. Однако со временем он ощутил, как острота накрыла его так, будто язык внезапно решил сгореть за все прошлые грехи разом. Пришлось проглотить всё, что было во рту, и… Фёдор посмотрел на него ровно секунду, потом тихо вздохнул — тем самым вздохом, с которым он обычно закатывал глаза. Он молча встал, открыл холодильник, достал молоко и, не утруждая себя поиском стакана, протянул его умирающему от остроты гостю. Осаму вцепился в пакет обеими руками и буквально набросился на него, жадно глотая, не думая о том, что вообще-то не переносит лактозы, и не думая о манерах. — Оно миндальное, — добавил Фёдор спокойно, словно между делом. — Не волнуйся. Как мило с его стороны. Как он чётко подметил, что Осаму не выдержит остроты, и ещё так учтиво достал ему молоко, и плюсом утешил тем, что оно на миндале. Фёдор уже настолько хорошо знает его, его переносимость остроты и лактозы… Что же, почти чётко выверенный быт, неудивительно, что они так привыкли друг к другу и изучили друг друга за всё время их необычного общения. — Надеюсь, ты не был против, что я пил прямо с тетрапака. — Не переживай об этом, — ответил он, спокойно поедая свою лапшу. Ему совсем было всё равно на остроту, а точнее, он неплохо её переносил. — Это тебе. Никто в этом доме не пьёт миндальное молоко. Дазай удивлённо глянул на него: на то, как абсолютно обыденно Достоевский ест лапшу. Он купил молоко специально для него, даже при том, что ни он, ни его слуга такое не пьют. Специально для него, частого гостя… Так ещё и так просто в этом признался. Мелочь, а приятно. После основного блюда, Фёдор тут же убрал миски, поставил чай, достал подаренный сладкий наборчик и налил им чаю. Ничего не спрашивая и без того зная, что после такого приёма пищи его гость наверняка захочет сладенького. В такие моменты Достоевский действительно походил на милую жену, и ведь сам Осаму не лучше: прилежно приходит к нему с цветами, открывает двери перед ним и тащит тяжести, если поблизости нет Гончарова. Они ведь реально ведут себя как стереотипная парочка, а ведь если так подумать… Точнее, по факту, они и есть парочка. Ухаживают друг за другом, Дазай почти поселился здесь, ходят на свидания, целуются, спят вместе и вроде даже разговаривали об этом, пусть намёками и никогда прямо. Внезапно его осенило. Они никогда не говорили это вслух. Осаму вдруг поймал себя на этой простой, очевидной, но до странного неловкой мысли. Ни разу. Ни в шутку, ни между делом, ни в полусне, ни после, ни до. Ни «я люблю тебя», ни даже чего-то рядом стоящего вроде «ты мой» или «ты мне дорог». Всё вокруг да около. А любит ли он Достоевского?... Ну, вообще-то да. Он действительно любил его так, как мог любить, и в этом даже сомнений не было, как и в том, что это взаимно. Фёдор любит его, хотя, может, это и можно было как-то оспорить, но Фёдор явно дорожит им и, опять же, заботится о нём, выделяет его среди других людей, а ещё как бы спит с ним. В своей голове Осаму всегда отмечал Фёдора как “своего”, а не как просто друга или врага с привилегиями. Он смотрел, как тот откусывает клубнику, как машинально стряхивает крошку шоколада с пальца… Если собрать все их жесты вместе, то слов и не требуется, ведь так? И всё же мысль не отпускала. А если они просто идеально совпали в удобстве, в своих играх, в душевной и телесной близости, и ни разу не назвав это по имени, однажды всё это окажется чем-то, что можно легко отрицать именно потому что не было сказано вслух? Дазай усмехнулся про себя. Мысли такие сентиментальные, а ведь он мог играть со смыслами, умел оставлять лазейки и двусмысленности, но сейчас это выглядело смешно. Однако, с другой стороны, кто, как ни он, как впрочем, и Достоевский, знает, что слова тоже имеют вес? Иногда даже больший, чем поступки, особенно когда их избегают так старательно. Фёдор поднял на него взгляд, будто почувствовал это внимание, и вопросительно приподнял бровь. Понимал как всегда. — Что? — спросил он спокойно. — Да так, — Осаму пожал плечами и сделал глоток чая. — Думаю. — И думаешь о чём-то глубоком, раз не прикоснулся к еде. — И Фёдор попал в точку. Как обычно. Они хорошо знают и понимают друг друга, что редкость для них обоих. Читают друг друга по жестам, действительно как женатая парочка. И при этом ни одного “я тебя люблю”. Хотя они, безусловно, любят друг друга, настолько, насколько это возможно для них. Шоколад слегка хрустнул, и этот звук почему-то зацепил сильнее, чем следовало. Фёдор ел клубнику. Странно, что он ел только клубнику в шоколаде, но к банану почти не прикасался. И Осаму догадывался, почему… — Ты специально не ешь бананы, чтобы оставить их мне?... — Ну да, ты же не любишь клубнику, — тот легко пожал плечами, словно это было что-то естественное. Так оно и было на деле, привычная ситуацию между ним. Это он лишь задумался и переосмысляет их отношения, просто потому что никогда не слышал простого слащавого вербального подтверждения. А ведь невербальных подтверждений так много, что и не пересчитаешь. Нужны ли ему вообще эти три слова, если Достоевский уже отдался ему — и речь идёт не о плотских утехах — в равной степени, как и сам Дазай. — О чём ты так думаешь? — мягко спросил Фёдор, видимо, уже не выдержав такого напряженного раздумья. — Видел бы ты свое лицо… — Хочу краба. Брови Фёдора приподнялись, и он приоткрыл рот. И Осаму не нужно было задавать вопрос "о чём он думает?". — Ох, ну… Тогда давай в пятницу, — на его лице появилась привычная умилительная улыбка, как бывало всегда, когда он обещал Осаму прекрасное времяпровождение. — Как раз я хотел выпить. Ты ведь останешься на ночь? Он аккуратно уложил руки друг на друга и взглянул на него из под густых ресниц своими большими сиреневыми глазами так очаровательно и нежно. Знает же Фёдор, как пленить Дазая. — Разумеется.