Золото и Клевер

Их история не была изолированной. Она существовала в контексте большей истории — истории Stray Kids, истории их борьбы за признание, истории их взросления. И как камень, брошенный в воду, их чувства создавали круги, которые затрагивали всех вокруг. Первым, кто открыто заговорил об этом, был Чан. Это случилось после концерта в Фукуоке, когда напряжение достигло пика, а эмоции после инцидента с продюсером ещё не улеглись. Весь коллектив собрался в гостиничном номере лидера для неформального ужина. Чан, как всегда, взял на себя роль гостеприимного хозяина, разливая напитки и следя, чтобы никто не остался голодным. Но в воздухе чувствовалось что-то тяжёлое — невысказанное, но ощутимое. Когда остальные начали расходиться по своим комнатам, ссылаясь на усталость, Чан жестом попросил Хёнджина и Феликса задержаться. — Присядьте, — сказал он, указывая на диван. Они сели, чувствуя себя провинившимися школьниками перед директором. Чан сел напротив, сложив руки на коленях. Его лицо было серьёзным, но не суровым. В глазах читалась усталость лидера, который несёт ответственность за семерых, но в них же была та особенная теплота, которая всегда появлялась, когда речь заходила о благополучии его «детей». — Я не буду ходить вокруг да около, — начал он. — Я знаю о вас. Не всё, но достаточно. Хёнджин и Феликс переглянулись. Феликс побледнел, Хёнджин напрягся, готовый защищать. Сердце колотилось где-то в горле. — Мы… — начал он. — Не надо, — остановил его Чан. — Я не собираюсь вас отчитывать или запрещать. Я просто хочу, чтобы вы знали: я на вашей стороне. Всегда. Он посмотрел на них с такой искренней, отеческой теплотой, что у обоих защипало в глазах. Чан был не просто лидером — он был старшим братом, который нёс на своих плечах заботу о семерых, часто забывая о себе. И сейчас, в этом взгляде, было всё: принятие, поддержка, гордость и немного страха за них. — Но я также должен спросить, — продолжил он, и его голос стал серьёзнее. — Вы готовы к тому, что это значит? Не сейчас, в туре, когда всё на адреналине, когда каждый день — битва, и вы держитесь друг за друга, потому что это помогает выжить. А потом, когда вернёмся в реальность. К давлению компании, к вниманию публики, к неизбежным вопросам и сплетням. Минхо и Хан уже привлекли к себе огонь. Если ваша история станет известна… это будет ещё один пожар. Хёнджин сжал кулаки. Он знал, что Чан прав. Знал, что реальность за стенами этого тура жестока и не прощает слабости. — Мы не боимся, — сказал он, но голос его дрогнул. — Врёшь, — мягко сказал Чан. — Ты боишься. И это нормально. Бояться — не стыдно. Стыдно — делать вид, что страха нет, и врезаться в стену на полной скорости. Он перевёл взгляд на Феликса. В этом взгляде было что-то особенное — Чан всегда относился к Феликсу с особой нежностью, может, потому что они оба были иностранцами, может, потому что чувствовал его уязвимость. — А ты? — спросил он. — Ты всегда думаешь о других больше, чем о себе. Сейчас ты думаешь о нём, о группе, о фанатах. Но ты подумал о себе? О том, выдержишь ли ты, если это станет публичным? Если хейт обрушится не только на Минхо и Хана, но и на вас? Феликс молчал долго. Так долго, что Хёнджин начал беспокоиться. Он чувствовал, как Феликс рядом с ним напряжён, как его пальцы слегка дрожат. Потом Феликс поднял глаза, и в них была та самая тихая, несгибаемая стойкость, о которой они говорили в галерее. Стойкость бамбука, который гнётся, но не ломается. — Я выдержу, — сказал он. — Потому что он будет со мной. И вы будете со мной. И я не хочу прожить жизнь, всё время оглядываясь на страх. Чан смотрел на него несколько секунд, потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда у меня есть к вам предложение. Не от компании — от меня лично. Когда тур закончится, и мы вернёмся в Сеул… подумайте о том, чтобы рассказать остальным. Не всему миру, не сразу. Но хотя бы нашей семье. Потому что секреты, которые мы носим в одиночку, становятся ядом. А секреты, которыми делимся, превращаются в броню. Он встал и положил руки им на плечи. Тёплые, тяжёлые, успокаивающие. — Вы не одни, — сказал он. — Запомните это. **** После разговора с Чаном они долго сидели в его комнате, не в силах пошевелиться. Чан поставил перед ними чай, но никто не пил. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. — Вы как хотите, а я спать, — сказал он, вставая. — Но если решите остаться — диван ваш. Когда Чан ушёл, Хёнджин повернулся к Феликсу. — Ты как? — Я… не знаю. Странное чувство. Как будто с плеч сняли груз, но поставили на грудь другой. Более тяжёлый. — Да, — кивнул Хёнджин. — Теперь мы не одни, но ответственности стало больше. Раньше мы могли сделать вид, что ничего нет. А теперь… теперь мы должны быть честными. С собой. С ними. Феликс прижался к нему плечом. — Мы справимся. Мы всегда справлялись. — Справлялись, — повторил Хёнджин. — Потому что у мы есть друг у друга. Они уснули на диване Чана, сплетённые, и утром Чан, проснувшись, тихо вышел, чтобы не разбудить их. Он стоял в коридоре, смотрел на них и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он боялся за Минхо и Хана. А теперь — за этих двоих. Но страх был не тяжёлым. Он был тёплым, как у отца, который смотрит, как дети учатся ходить и падают, но знает, что они встанут. **** В последние дни тура они много говорили об этом. Лёжа в темноте, в тесных отельных кроватях, шёпотом, чтобы никто не услышал. — Я боюсь реакции Чонина, — признался Феликс. — Он такой… непосредственный. Если он не примет, мне будет очень больно. Он же наш самый младший, мы его растили, а теперь… — Чонин примет, — уверенно сказал Хёнджин. — Он любит тебя больше всех. — Не больше всех, — улыбнулся Феликс. — Тебя он любит иначе. — Всё равно примет, — повторил Хёнджин. — Потому что он видит, как нам хорошо вместе. Он не слепой. Он уже, наверное, догадывается. Ты видел, как он на нас смотрит? — Видел, — кивнул Феликс. — Иногда мне кажется, что он знает больше, чем говорит. — А Сынмин? Он такой… аналитичный. Он будет задавать вопросы, анализировать, искать подвох. — Сынмин — друг, — ответил Хёнджин. — Он, может, и задаст вопросы, но если увидит, что мы счастливы, примет. Он прагматик, но не бездушный. Он заботится о нас по-своему. Помнишь, как он переживал, когда я простудился в прошлом году? Притащил целую аптеку. — А Чанбин? Хёнджин засмеялся. — Чанбин спросит, предохраняемся ли мы, и на этом успокоится. Он же у нас самый практичный. Феликс фыркнул, но в его смехе было облегчение. — Ты прав. Он такой. — А Минхо и Хан… — Хёнджин помолчал. — Они поймут. Они уже прошли через это. Может, даже станут нашими наставниками. — Странно будет, — задумчиво сказал Феликс. — Ещё недавно мы смотрели на них и думали: «Как они это делают? Как не боятся?» А теперь мы сами на их месте. — Мы боимся, — поправил Хёнджин. — Просто мы научились бояться вместе. **** Тем временем тур продолжался, но теперь в нём появился новый оттенок. Они знали, что это их последние дни «в тени». Последние дни, когда они могут притворяться просто друзьями. И они старались наслаждаться каждым моментом. На прощальном ужине в Токио, когда все участники собрались в традиционном ресторане, Хёнджин поймал взгляд Феликса через стол. Тот улыбался, слушая Чанбина, который рассказывал очередную байку, но в его глазах было что-то тёплое, предназначенное только для Хёнджина. В тот момент Хёнджин понял, что готов. Готов ко всему. Потому что этот человек стоил любого риска. После ужина они гуляли по ночному Токио. Город сверкал огнями, люди спешили по своим делам, и никто не обращал на них внимания. Они шли рядом, почти касаясь плечами, и это было так естественно, что Хёнджин почти забыл, что нужно быть осторожным. — Я хочу запомнить это, — сказал Феликс, глядя на неоновые вывески. — Токио, ночь, мы вместе. Это как сцена из фильма. — Из какого? — спросил Хёнджин. — Из нашего, — ответил Феликс. — Из того, который мы пишем сами. Они остановились у светофора. Красный свет горел долго, и Хёнджин воспользовался моментом: он взял руку Феликса и сжал её. Всего на секунду. Потом отпустил. Феликс посмотрел на него, и в его глазах была благодарность. — Когда-нибудь, — сказал он, — мы будем стоять на светофоре и держаться за руки, и никто не будет оборачиваться. — Когда-нибудь, — повторил Хёнджин. Зелёный свет зажёгся, и они пошли дальше. **** Возвращение в Сеул было оглушительным. Аэропорт, фанаты, вспышки камер, бесконечные интервью. Они снова стали публичными фигурами, перестали быть просто людьми. Но теперь у них было убежище — знание, что после всего этого шума они могут вернуться в общежитие и, пусть на несколько часов, побыть собой. Первый вечер дома они провели в комнате Хёнджина. — Странно, — сказал Феликс, оглядывая знакомую комнату. — Мы были в Японии, в этих роскошных отелях, а здесь… здесь как-то уютнее. — Потому что здесь пахнет домом, — ответил Хёнджин. — И тобой. Феликс посмотрел на него с лёгким удивлением. — Мной? — Твои вещи везде, — улыбнулся Хёнджин, указывая на стул, где висела толстовка Феликса, на тумбочку, где лежала его книга, на ванную, где стоял его шампунь. — Ты заполнил моё пространство, даже не замечая этого. Феликс покраснел — та самая детская, искренняя краска, которая появлялась, когда он был тронут. — Я не думал… — Не думай, — перебил Хёнджин, подходя ближе. — Просто будь. Будь здесь. Со мной. Он поцеловал его, и в этом поцелуе было всё: усталость от тура, радость возвращения, страх перед будущим и надежда, которая была сильнее страха. Феликс ответил ему, и они стояли так, посреди комнаты, забыв обо всём. — Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин, отрываясь от его губ. — Я так сильно тебя люблю, что иногда мне кажется, что это сон. — Это не сон, — ответил Феликс, касаясь его лица. — Это наша реальность. И она только начинается. **** Той же ночью они не спали до утра. Говорили о будущем, о том, как расскажут всё остальным, о том, что будет, когда они перестанут прятаться. Хёнджин признался, что иногда боится, что его карьера рухнет, когда правда выйдет наружу. Феликс признался, что боится потерять тех, кто ему дорог. — Но знаешь, что я понял? — сказал Хёнджин, глядя в потолок. — Что если мы потеряем кого-то из-за того, кем мы являемся, значит, эти люди никогда и не были с нами по-настоящему. — А если это будут наши родители? — тихо спросил Феликс. — Тогда мы будем терпеливы, — ответил Хёнджин. — Мы будем ждать. И мы будем доказывать каждый день, что мы — это мы. И что наша любовь не делает нас хуже. Феликс прижался к нему. — Ты веришь, что у нас всё получится? — Верю. — Хёнджин повернулся к нему. — Потому что мы уже выдержали самое страшное. Мы выдержали себя. Всё остальное — просто детали. Они уснули под утро, сплетённые, и когда первые лучи солнца упали на их лица, оба знали: что бы ни случилось, они справятся. Вместе. **** В последний день перед тем, как рассказать правду остальным, они сидели на крыше общежития — там, где всё началось. Гирлянда, которая когда-то мерцала в ночи, теперь была выключена, но воспоминания о том поцелуе были ярче любого света. — Помнишь? — спросил Феликс. — Как мы стояли здесь, и ты сказал, что не хочешь, чтобы это заканчивалось. — Помню, — ответил Хёнджин. — Я и сейчас не хочу. — И не закончится, — сказал Феликс. — Это только начало. Он взял руку Хёнджина и переплёл их пальцы. Солнце садилось за горизонтом, окрашивая небо в золотые и розовые тона. — Я хочу запомнить этот момент, — сказал Хёнджин. — Как мы сидим здесь, на крыше, и готовимся рассказать миру правду. Потому что это — момент, когда мы перестали быть трусами. — Мы никогда не были трусами, — возразил Феликс. — Мы просто ждали правильного момента. — А теперь он настал? — Теперь он настал. Они смотрели на закат, и в тишине между ними было больше слов, чем в любом разговоре. Завтра всё изменится. Но они были готовы. Потому что у них было то, что сильнее страха — любовь. И она была настоящей. **** Вечером того же дня, когда они вернулись с крыши, Хёнджин сидел на своей кровати и смотрел на рисунок, который нарисовал для Феликса в тот первый раз. Тот самый, с веснушками и мягкой улыбкой. Он думал о том, как много изменилось с того момента. Тогда они только начинали понимать, что между ними происходит, и каждый шаг был полон страха и нежности. А теперь они были готовы открыться миру. Феликс зашёл в комнату, держа в руках две кружки с чаем. Он поставил одну рядом с Хёнджином и сел рядом, заглядывая в рисунок. — Ты всё ещё хранишь это? — Это моё сокровище, — ответил Хёнджин. — Напоминание о том, как всё начиналось. Феликс улыбнулся, прижавшись плечом к его плечу. — А помнишь, как ты боялся рисовать? Говорил, что каждая линия выдаёт тебя. — Помню. — А теперь? Ты рисуешь меня почти каждую неделю. Что изменилось? Хёнджин повернулся к нему. В свете ночника его лицо было мягким, уязвимым. — Я перестал бояться, что меня увидят. Потому что теперь я знаю: тот, кто меня видит, остаётся. Феликс поцеловал его в щёку. — Всегда остаюсь. Они пили чай, глядя в окно, где огни Сеула мерцали в предрассветной темноте. Завтра они расскажут всё остальным. Завтра начнётся новая жизнь. Но сегодня был вечер перед бурей, и они наслаждались каждой секундой этой тишины. — Как думаешь, — спросил Феликс, — мы будем вспоминать этот вечер? Через год, через пять лет? — Обязательно, — ответил Хёнджин. — Мы будем сидеть где-нибудь, может быть, в своей квартире, и говорить: «Помнишь, как мы боялись? Как сидели на этой узкой кровати и не знали, что будет?» И мы будем смеяться. — Или плакать, — добавил Феликс. — Или и то, и другое, — улыбнулся Хёнджин. Они допили чай, и Хёнджин взял блокнот, нарисовал быстрый набросок: две фигуры на фоне окна, их силуэты, сливающиеся в один. — Это мы, — сказал он. — Сейчас. До того, как всё изменится. — А после? — спросил Феликс. — После мы нарисуем новый. Феликс взял набросок и спрятал его в свою сумку, рядом с тем, первым рисунком. Потом вернулся и лёг рядом с Хёнджином, положив голову ему на грудь. — Я готов, — сказал он. — Я тоже, — ответил Хёнджин. Они закрыли глаза, и ночь обняла их, давая последний отдых перед тем, как их история выйдет за пределы этой комнаты.