Любви все пейринги покорны

Стива Облонский/Алексей Вронский — Алексей, успеется ещё, лучше составь мне компанию, — состроив самую жалобную гримасу, попросил Стива. — Так скверно на душе. — Отчего же? — с участием спросил Вронский, усаживаясь обратно за их столик. — История с нашей гувернанткой вышла, — недовольно цокнул языком Стива, как будто бы эта история вышла как-то сама по себе. — Я звал сестру, чтобы она меня с Долли помирила, но её задержало какое-то дело. Боюсь, если Анна не приедет завтра, мне придётся перебраться к ней в Петербург, потому что Долли выставит меня на улицу, а погода ужасная. Зачем я только ей изменил зимой? — Можешь пожить у меня, если до этого дойдёт, — предложил Вронский. — Но думаю, твоя жена скоро простит тебя, ты ведь изменил ей не потому, что не любишь её, а потому что в тебе любви более, чем на одну женщину. Ты же так мне говорил в прошлый раз? — Всё так, только сегодня я добавлю, что любви во мне хватит не только на женщин… А впрочем, не бери в голову. Уж больно тут шампанское хорошее, сразу шутить охота, — засмеялся Стива. — Облонский, я тебя хотя и младше, но не надо со мной обращаться как с ребёнком. Я в Пажеском корпусе воспитывался и поболее твоего о любви не только к женщинам знаю, — подмигнул ему Вронский. Константин Лёвин/Алексей Вронский Лёвин со страхом и предвкушением ждал знакомства со своим более удачливым соперником, но он и представить не мог, что залюбуется графом Вронским. Вне сомнений, он был хорош собой, в нём читалась военная выправка, но секрет того впечатления, что он произвёл на Лёвина, крылся в его необыкновенном спокойствии. Казалось, он так же уверен в своих силах, как в том, что зимой день короче, чем летом ― словно это был закон природы. Ревность Лёвина не уменьшилась с этой встречи, просто отныне он ревновал не княжну Щербацкую к Вронскому, а наоборот. Зачем этой девочке Алексей? Потому что ей нравится, как сочетается её имя с его титулом или его форма с её бальным платьем? Разве она нашла в нём ту непоколебимость, ту силу, что прежде искала в себе, как Лёвин? Разве могла она в полной мере оценить его? Разве стал бы он якорем для её израненной сомнениями души? Константин Лёвин/Стива Облонский — Ну что у тебя снова за скорбное выражение на физиономии? — шутливо отругал Лёвина Стива, не переставая трепать улёгшуюся возле него Ласку за ушами. — Разве ты не писал мне, что мой приезд будет для тебя самой большой радостью, когда приглашал сюда? — Писал, — мрачно согласился Лёвин. — Но я не могу перестать думать о том, что ты скоро уедешь, что ты можешь приехать на сколь угодно длинный срок, однако ты всегда будешь лишь моим гостем. Почему мы должны скрываться, как прокажённые? Почему у тебя есть жена, почему все считают, что я должен жениться рано или поздно? Ведь любовь к жене это одно лишь тщеславие, одно лишь желание поработить другое живое существо, сделав его слугой своих капризов и привычек, а чувство между нами выше привязанности к женщине, потому что оно никак не сопряжено с удобством, с устроением жизни… Так почему же за него судят? — Костя, ты и в райских садах найдёшь из-за чего погрустить. Посмотри вокруг, — сказал Стива, обведя окрестности щедрым жестом. — Как здесь красиво, какой воздух, птички поют, солнце светит, мы вместе, Агафья Михайловна на обед пирожков напечёт. Что ещё нужно для счастья? Алексей Каренин/Сергей Кознышев В обществе их дружба никого не удивляла, в конце концов, и Каренин, и Кознышев были всем сердцем преданы своему делу, ничего, кроме него не видели, и были убеждёнными холостяками. Алексей Александрович не без труда отстоял этот свой статус, хотя многие считали, что он сдастся под напором одной губернской барыни, которая пыталась ему навязать свою племянницу; Кознышева тоже всё время норовили женить, и вдвоём им, казалось, легче было держать оборону. Злые языки утверждали, что их гораздо в большей степени роднит как раз нежелание иметь дело с дамами, чем интеллектуальный поиск, но подобным слухам никто не верил, или же все просто делали вид, что не верят. Алексей Каренин/Константин Лёвин — Крепковатым у Стивы вышло это вино с апельсинами, — заметил Алексей Александрович, не справившись с пуговицами на своём пальто. — Там вино для цвета, а апельсины для красоты, а так это варенье с водкой, поэтому с ног и валит, — сердито буркнул Лёвин, после повторного отказа Кити ещё больше раздосадованный тем, что его моральные страдания обернулись самым прозаичным пьянством. — А мне, пожалуй, в моём нынешнем положении самое то напиться. — В каком это положении? — Таком, — с неожиданной артистичностью взмахнул рукой Каренин, похоже, воображавший себя на сцене перед публикой. — Я рогоносец, моя жена знать меня не хочет, водит в мой дом одного офицеришку, а на днях она должна от него родить ребёнка как бы мне, но от него. — Как? У вас тоже офицер? — даже капельку протрезвел от удивления Лёвин. — Да, граф Вронский. — Быть не может! Кити тоже отвергла меня ради него. Говорит, что хотя и забыла его, но и меня не сумеет полюбить. — Что они только в нём находят? Ну ладно я, а вы-то… Вы такой рослый, крепкий, сильный. Борода у вас, волосы густые. Вы ведь красавец, настоящий титан! Лёвин, никогда не слышавший прежде подобных комплиментов да и не считавший себя достойным их, вдруг совсем смутился под восторженным взглядом месье Каренина. — Что вы так себя принижаете, вы тоже очень даже… — Бросьте, если я рухну по дороге до гостиницы и расшибу нос, что очень вероятно, меня это не слишком испортит, — с улыбкой отмахнулся Каренин. — Нет уж, ничего вы не расшибёте, потому что я поеду вместе с вами, — заявил Лёвин, которому почему-то ужасно не хотелось расставаться со своим братом по несчастью. — Вы ещё и сама галантность! — всплеснул руками Алексей Александрович. — Только боюсь, я нарушаю ваши планы… — Какие у меня могут быть планы? В Москве мне больше делать нечего, выпью с вами кофе в «Дюссо», а утром поеду к себе в имение. У меня там просторно, привольно, увижу наши луга и сразу об этом вертепе забуду. — Как вы рассказываете! Я тоже дачный сезон прежде любил. — Дача, — презрительно хмыкнул Лёвин, — дача совсем не то. Вот приезжайте ко мне в Покровское, и вы сразу поймёте, что дачная жизнь лишь пародия на жизнь деревенскую. — Вот вы меня в шутку приглашаете, а я возьму и приеду! — кокетливо пригрозил Алексей Александрович. — А и приезжайте. — А и приеду! Алексей Каренин/Николай Лёвин — Это вы делами иноземцев заведуете, а? — плюхнулся на стул перед завтракавшим в гостинице Карениным помятого вида мужчина. — Я слыхал, у вас тут комиссия. — А вы, собственно, по какому вопросу? — возмущённо спросил Алексей Александрович, наблюдая за тем, как неизвестный изничтожал его завтрак без приборов. — Пожаловаться хочу, плохо мне! Алексей Александрович в другой раз бы пошутил, что стоило закусывать и желательно не за его столом, однако ему было уютнее говорить не от самого себя, а как бы от всей комиссии: — Комиссия создана, чтобы выяснить, в каких условиях живут иноземцы. Вы, прошу меня простить, мало походите на иноземца, потому мы ничем не можем вам помочь, к тому же мне неизвестно даже ваше имя. — Николашка я бесприютный! А ежели места для меня нет, если я везде как чужеземец, то куда ж мне идти? — завопил Николай, одним движением разорвав на себе помнившую лучшие дни рубаху. — Я не знаю, — замялся Каренин, стараясь не глядеть на полуголого Николая. Во-первых, неприлично глазеть на человека, выставляющего себя на посмешище, а во-вторых, ему совсем не нравилось странное волнение, занимавшееся у него в груди. Много лет он старался испытать что-то подобное при виде наготы жены, но, увы, ему удалось лишь приучить себя к мысли, что Анна красива, но никогда он не пылал с ней, как теперь. — Не знает он! — вдруг уже совсем весело произнёс Николай, как будто мгновение назад он не завывал и не рвал на себе волосы. — Всё ты знаешь, ты точно такой же. — Вы пьяны, — пропищал Каренин, чувствуя, как петля вокруг его шеи затягивается. — Может быть, но кое-что я получше тебя, поганого трезвенника, вижу. Мне всё твои бесстыжие глазки рассказали. Не отпирайся. Стива Облонский/Николай Лёвин — Да что за ахинею ты несёшь? — даже вскочил на ноги Николай, швырнув в Стиву первым, что попалось под руку. — Я сдыхаю, понятно тебе? На кой чёрт мне твои новые ботинки и концерт в городском парке? Мне осталось жить не больше месяца, понимаешь ты это? — Так ты тем более должен радоваться каждому дню, наслаждаться жизнью, окружить себя красотой, а не сидеть в этой облезлой гостинице и злиться на весь мир, — ни капельки не потеряв в своём дружелюбии, даже когда в него полетел тапок, ответил Стива. Зачем только Костя привёз с собой этого кретина с по-идиотски доброй рожей и даром болтать чепуху с видом мудреца? — Слушай, я гляжу ты совсем юродивый. Так и быть, колотить тебя не буду, но и ты будь любезен ко мне не приставай, всё равно из твоих гуляний ничего путного не выйдет. — Выйдет-выйдет, — принялся настаивать Стива, заметив, что противник дал слабину. Следом на Николая напустился брат, так что ему ничего не оставалось, кроме как сдаться. И то ли день был такой погожий, то ли злость его взбодрила, то ли вышагивающий рядом с ним дурачок Облонский так лучезарно улыбался, но Николаю как будто сделалось легче. Алексей Каренин/Василий Лукич Не умевший любить сына, Алексей Александрович находил тайную отраду в том, какие тёплые, почти родственные отношения складывались между Серёжей и его гувернёром. Василий Лукич был и наставником, и другом, и отцом своему воспитаннику — пожалуй, он со своей чисто женской любовью к детям даже несколько заменял ему блудную мать. Иногда Алексей Александрович, особенно устав после службы, ловил себя на богохульной мысли, что у мужчины не должно быть такого кроткого нрава, такой ласковости, такой мягкости, и лучше бы Василию Лукичу было родиться женщиной и осчастливить какого-нибудь мужчину, став его женой — например, самого Алексея Александровича. Алексей Каренин/Стива Облонский Алексей Александрович условился дать Стиве решительный ответ относительно развода уже послезавтра, однако это обещание имело мало общего с его истинными намерениями. Не было более надёжного способа привязать к себе Стиву, чем тянуть с окончательным решением, то отпираясь, то почти давая себя уговорить. Если его жена не захотела себе отказывать в удовольствии даже ради своего доброго имени и сына, то почему Алексей Александрович был обязан отпустить от себя Стиву? Он и на Анне-то женился, лишь надеясь, что сходство между братом и сестрой со временем исцелит его от наваждения, однако как же он ошибся! Какая бездна очарования и деликатности была в Стиве, с какой простотой, с каким сочувствием и в то же время лёгкостью он просил о разводе, каким он славным он был ― и какой невыносимой, злой, вздорной была его сестра. Сергей Кознышев/Алексей Вронский Сергей Иванович полагал, что более отдаться славянскому вопросу у него не выйдет, однако настоящее вдохновение к нему пришло только после разговора с Вронским на вокзале. Как великие художники не могут творить без музы, так и он не мог писать от сердца, чтобы зажигать в читателях огонь, а не просто утомлять их перечислением своих доводов и огромными историческими экскурсами, пока ему не встретился Вронский. Все его рассуждения о войне с турками, судьбах народов и правом деле теперь упорядочились вокруг образа несчастного графа, который рисовался ему едва ли не современным Тесеем, вступившим в схватку со страшным чудищем. У Вронского не было ни единого повода писать Сергею Ивановича, но он ждал писем. Вронский, вернувшись героем, навестил бы его в последнюю очередь, но Кознышев мечтал о новой встрече, готовился к его визиту и не представлял уже своей жизни без этой одержимости. Сергей Кознышев/Стива Облонский Сергей Иванович был человеком такого склада, что он никогда бы не выказал открыто своего неуважения или неприязни, в особенности, если избегать противного ему человека было невозможно, но с Облонским держаться равнодушно-дружелюбно становилось всё труднее. Кознышева раздражало в нём буквально всё: его вечная весёлость, легкомыслие, полное отсутствие чувства долга перед семьёй и обществом и его безнаказанность, ведь все любили это большое несносное дитя. Но главным его пороком было то, как обезоруживающе на самого Сергея Ивановича действовали манеры и наружность Облонского — стоило тому улыбнуться, как все его недостатки меркли, и Сергей Иванович уже ненавидел себя, а не его. Алексей Вронский/Николай Лёвин — Да брось ты, Лёшка, признайся наконец-то, что тебе весело за мной гоняться по всей империи, — захохотал Николай в ответ на попытку Вронского грозить ему виселицей с кляпом во рту. — Хотел бы поймать, давно уже поймал бы: ты же не дурак, чтобы устраивать на меня засаду одному. Треклятый Лёвин! Сколько лет они охотились на него, а он всякий раз ускользал, чтобы уже под другим именем сколотить очередную ячейку из таких же безумцев и науськивать их на новую дикость. Дьявол во плоти, настоящий дьявол, потому что как иначе он мог догадаться о том, что Вронский, после войны согласившийся на должность в охранном отделении, лишь бы его наконец застрелил какой-нибудь народоволец, оживал, только выслеживая его? Гадать, где и когда вновь объявится Лёвин, планировать его поимку — вот что было для него жизнью, остальное же напоминало только пустой сон. — А вы почему вместо того, чтобы бежать, сперва меня привязали к этому стулу, а теперь беседуете? — поинтересовался Вронский, когда Николай соизволил развязать ему рот. — В уме вам не отказать, но ваша бравада скоро вас погубит. Вот зачем вы, например, взяли мою фамилию в качестве псевдонима? — ухмыльнулся он, пытаясь напрыгнуть ножкой стула на сапог Николая и тем самым спрятать странное волнение, всегда охватывающее его при мысли о том, что этот террорист взял его фамилию, будто жена. Алексей Каренин/Алексей Вронский Вронский не удосужился ни поприветствовать явившегося Алексея Александровича, ни даже посмотреть на него. Пусть думает что пожелает, всё равно после смерти Анны ничего не имело значения. — Вы пришли забрать Ани? — бесцветно спросил Вронский. Раздался тяжёлый вздох, половицы заскрипели под шаркающими шагами. — Не только Ани. Алексей Кириллович, — то ли с лаской, то ли с тревогой обратился к нему Каренин, осторожно тронув его за плечо, — вы, верно, видите во мне врага, однако если я и чинил препоны вашей связи с Анной, то лишь потому, что знал: эта женщина сломает вам жизнь. Я вполне разделяю чувства вашей матери, мне тоже становится ненавистна моя жена, когда я вижу вас таким. Ещё до той вашей злополучной поездки в Москву два года назад я жил только от встречи до встречи с вами. Знали бы вы, каким это было мучением в каждом офицере искать вас! — Я что-то не разберу...  — пробормотал Вронский, который, впрочем, понимал, о чём говорил Алексей Александрович, однако не знал, как приспособить эту новость к своими прежними представлениями о муже Анны. — Вы же были женаты на Анне, она женщина. У вас и Серёжа есть... — Женился я в сорок лет, вернее, меня женили... И неужели вы некогда не задумывались, почему у нас с Анной только один сын? — Нет, не задумывался... — Мальчик мой, как вы ещё наивны, — усмехнулся Алексей Александрович, нежно проведя по щеке Вронского. — Вы один пропадёте, позвольте мне позаботиться о вас и вашей дочери. — Знаете, — отозвался Вронский, так до конца и не поверивший, что месье Каренин буквально признался ему в любви, а теперь нетерпеливо ждал его ответа, будто приговора судьи, — если бы вы раньше пришли ко мне с таким предложением, я бы вас на дуэль вызвал. Но я теперь конченый человек, есть ли разница как пропадать?