Dies Irae

В часовне пахло пылью и мятными леденцами — теми самыми, что старушки годами носят в потёртых сумочках. Холли сидела на самом краю скамьи и болтала ногами, стараясь не касаться пола. За последние месяцы она подросла — все так говорили. Но ей больше нравилось, когда ступни не доставали до досок, будто ещё чуть-чуть — и она оторвётся от земли. Служба закончилась: гимны стихли, проповедь растворилась в памяти. Фойе наполнилось кофейным ароматом и гулом голосов; шаги перекликались с негромким смехом. Родители стояли позади неё, разговаривали, улыбались — как будто её рядом не было. Обычное дело. Она теребила край объявления, и бумага под пальцами становилась мягкой, податливой. Братья и сёстры почти перестали ходить в церковь — вечно заняты, вечно где-то. Родители говорили, что им достаточно собственных убеждений, что бы это ни значило. А Холли всё равно приходила. Быть младшей означало одно: ей просто больше некуда идти, и потому родители держали её поближе к себе — внимательно, почти машинально. Свет витражей окрашивал её в синий, красный, золотой. Будто она часть картины — застывшая, красивая и почти незаметная. Подушка рядом едва слышно сдвинулась. Холли вздрогнула, обернулась — и невольно улыбнулась. — Ты пришёл. Генри кивнул и сел рядом. Солнечный луч, пробившись сквозь стекло, мягко подчеркнул его скулы. Он не смотрел ни на крест, ни на псалтырь, ни на алтарь. Только на неё. — Подумал, тебе нужна компания. Он сказал это так, будто не сомневался. — Ты всегда знаешь, когда появиться. Она не шутила. Тишина опустилась между ними — тёплая, странная, почти живая. — Ты раньше ходил в церковь? — спросила Холли и сама удивилась своему вопросу. Генри бросил короткий взгляд на дверь. Его лицо оставалось спокойным. Челюсть едва заметно дрогнула — будто он собирался сказать «нет». — Когда-то давно. Коротко. И всё же за этим стояло больше, чем он позволил прозвучать. Холли ждала продолжения, но его не последовало. Его лицо было безмятежным — как у человека, который однажды чувствовал слишком многое и решил больше не чувствовать вовсе. — Почему перестал? — тихо спросила она. Генри усмехнулся — без радости. — Мы с Богом не сошлись характерами. Холли теребила рукав. Слова вырвались прежде, чем она успела их удержать. — Иногда я не понимаю, во что верю. Он повернулся к ней — внимательно, мягко, полностью сосредоточенно. — Я чувствую, что должна верить. Но когда молюсь… вокруг просто тишина. — И что ты надеешься услышать? — Не знаю. Что-нибудь. Голос её дрогнул. Генри смотрел на неё пристально — не холодно, не строго, а так, будто её ответ имел для него особый вес. — Может быть, — произнёс он, — ты ищешь не тот голос. Сердце Холли ускорилось. Она склонила голову. — Тогда к какому мне прислушаться? Уголки его губ едва заметно дрогнули — отвернись она на секунду, не заметила бы. — Есть и другие способы обрести смысл. И другие силы, достойные поклонения. Он не уточнил какие. Холли тихо рассмеялась, сама не понимая, почему ей кажется, что она уже услышала ответ. — Похоже, ты хочешь создать собственную религию. Взгляд Генри на мгновение потеплел — и тут же остыл, словно одна версия его сменила другую. — Если бы я позвал тебя со мной, — легко произнёс он, — ты бы пошла? Холли моргнула, удивлённая — но не испуганная. — Куда? — В лучший мир. — Его голос оставался мягким, но в глубине перекатывался глухой гром. — Мир без слепой веры и пустых обещаний. Мир правды. Силы. Власти, которой умеют пользоваться. В её глазах вспыхнула искра — тихая, ещё неосознанная. — А кто решает, что правильно? Генри не отвёл взгляда. — Тот, кто способен решить. Голоса её родителей эхом перекатывались под сводами храма, теряясь среди деревянных балок и потускневших икон. Холли слышала их словно из-под воды. — Тогда… — она водила носком туфли по потёртому полу, вычерчивая невидимые круги. — Если бы ты был главным, что бы ты изменил? Генри не ответил сразу. Витражный свет скользнул по его лицу, разделив его на тёплые и холодные оттенки. Когда он заговорил, в голосе прозвучало тихое, бархатное веселье. — Ты думаешь, я буду главным? От этого «буду» у неё перехватило дыхание. Он слегка наклонился ближе — ровно настолько, чтобы между ними возникло ощущение заговора. От него пахло прохладой улицы и чем-то пряным, едва уловимым. — Мне казалось, мы говорили о тебе, милая. Улыбка тронула его губы — не широкая, а почти интимная, будто он делился тайной, доступной только им двоим. — Но если вдруг я окажусь главным… — он выдержал паузу и протянул руку, легко коснувшись её ладони. — Ты будешь рядом. В лучшем мире. Думаю, ты это уже чувствуешь. Его прикосновение было осторожным, почти уважительным — и всё же слишком уверенным, чтобы быть случайным. Сердце Холли сбилось с ритма. Она не понимала: это приглашение? Или обещание? Она замерла, не находя слов. Но Генри и не ждал ответа. Он откинулся назад, сложил руки на груди — безупречно спокойный, будто между ними ничего не произошло. Только воздух стал гуще. — Тебе не нужно решать сейчас, — произнёс он тихо, чтобы слышала лишь она. — Но однажды ты поймёшь, каково это — быть там, где тебя по-настоящему ждут. Что-то болезненно сжалось у неё в груди. Холли не до конца понимала, что именно он предлагает, но в этом непонимании пряталась сладкая тяга — разобраться. Генри поднялся. Он выпрямился во весь рост — спокойный, собранный, будто уже знал исход любой партии. На губах играла почти невесомая улыбка. Он протянул руку — не приказывая и не прося. Просто зная, что она её возьмёт. Холли посмотрела на его ладонь. Потом — в его глаза. И вложила свою. Его пальцы были прохладными. Хватка — лёгкой, но не допускающей сомнений. Он повёл её к проходу, минуя родителей, к боковой двери, куда струился холодный, почти ослепительный солнечный свет. Прежде чем выйти, он задержался на секунду, пропуская отъезжающую машину, и тихо сказал: — Однажды ты поймёшь, во что веришь. Холли подняла на него широко раскрытые глаза. — И когда поймёшь, — добавил он, глядя на неё тем самым тёмным, пристальным взглядом, в котором нежность и что-то иное переплетались неразличимо, — молись тому, кто действительно тебя слышит. Дверь распахнулась. Свет ударил в лицо — * слишком яркий, чтобы смотреть прямо. Кольцо ламп вокруг туалетного столика заливало её лицо жёстким белым сиянием, стирая привычные черты и оставляя чужой, безупречный образ. Холли сидела одна в тесной комнате для подготовки к свадьбе, сложив руки на коленях. Зелёное платье обвивало её тяжёлыми складками — как плющ, который не душит, но не отпускает. Сначала привели в порядок её. С подружками невесты проще — быстрее. Их можно оставить на потом. В коридоре смеялись Нэнси и её подружки — Эл, Макс, Робин. Их голоса то взлетали, то глохли, словно доносились сквозь толщу воды. За двадцать минут к Холли никто не заглянул. Всё в порядке. Она не против побыть одна. Уже привыкла. (Лгунья.) Вот только это было не так. — Ты снова витаешь в облаках, милая. У Холли перехватило дыхание. Пальцы застыли на складке зелёной ткани. Она не подняла головы. Не осмелилась взглянуть в зеркало — не хотела видеть отражение комнаты и то, что расположилось в кресле в углу. Свет ламп был слишком ярким, слишком прямым — не витражное сияние, которое когда-то окрашивало её в золото и синеву. Этот свет ничего не скрывал. — Пытаешься успокоиться? Пульс грохотал в ушах. Она знала — он слышит. Слышит так же ясно, как когда-то обещал, что будет тем, кто её слышит. Он ненастоящий. Ненастоящий. Не— — Если тебе приходится повторять это столько раз, — бархатно произнёс он у неё в голове, — значит, ты сама себе не веришь. Холли стиснула зубы. Взгляд скользил по лампочкам — от одной к другой, будто если не моргать достаточно долго, остаточный образ исчезнет. Он тихо усмехнулся. Знакомо. Почти ласково. Внутри всё болезненно сжалось. — Да заткнись ты, — прошептала она. — Где твои манеры? — промурлыкал он. — И не притворяйся, что тебе не нравится внимание. Она вздрогнула. — Да, — добавил он с ленивым удовольствием. — Я слышу твои мысли. Глаза защипало от глупых, предательских слёз. — Я хочу, чтобы ты ушёл. — Дорогая… — Вздох. Почти нежный. Почти утомлённый. — Мы это уже обсуждали. Пока ты не поможешь мне, я никуда не уйду. Она уставилась на стену — на пузырьки краски, на трещину под подоконником. На что угодно. — Это неправда. — Голос предательски взвился выше. — Ты мёртв. Ты не можешь быть здесь. Туман застилал глаза. Только не сейчас. Не в день свадьбы. Не из-за него. Он почувствовал раньше, чем она осознала. — Ты скучаешь по мне. — Нет. — По тому, какой я тебя видел. Выбрал. Слушал, когда остальные не слышали. — Замолчи. Тишина длилась всего секунду — тяжёлая, натянутая. Она чувствовала его взгляд из угла комнаты. Физически. Как холодное прикосновение к затылку. — Ты прекрасно выглядишь, — прошептал он. — Слишком прекрасно для обычной цветочницы. Шёпот был мягким. И ядовитым. — Ты заслуживаешь большего. Я могу дать тебе это. — Перестань меня так называть. — Как, дорогая? — Перестань. — Голос должен был звучать твёрдо. Но снова дрогнул. — Мне не нужны твои глупые прозвища. Он усмехнулся — уже без тепла. — Когда ты снова назовёшь меня по имени… я отвечу тем же. Она резко повернулась. И посмотрела. Красные глаза глядели на неё из зеркала — слишком яркие, слишком живые для мертвеца. Тело в кресле было изломанным, чуждым человеческому. Кожа истончилась до серо-бурых лоскутов; под ними угадывались кости. Пальцы вытянулись, ногти стали когтями. Лианы — или что-то, что хотело казаться лианами — оплетали конечности, впиваясь в плоть. Как она могла называть его Ге-... именем, которому когда-то доверяла? От того человека, ничего не осталось. (Она хотела бы верить, что ничего.) Он похитил её. Пытал её брата и сестру. Лгал ей больше года. Он не был её защитником. Не был тем, кто «слышал». Так почему же ненависть не вытесняла всё остальное? — Векна. Имя сорвалось, как пощёчина. — Пошёл ты. Слово оказалось тяжёлым. Настоящим. Тишина. Густая. Мёртвая. Когда он заговорил, голос лишился бархата. — Повтори. Без интонации. Без усилия. У Холли пересохло во рту. Сердце билось слишком громко, слишком близко к горлу. Ей следовало извиниться. Но она не стала. Его голос стал холоднее стекла. — Если ты ещё раз позволишь себе такой тон… — каждое слово опускалось медленно, неотвратимо, — я убью каждого из твоей семьи. Удар сердца. Пауза. Ещё один. — И я сделаю это не быстро. Воздух стал вязким. И вдруг — тепло. Почти ласка. — Я приготовил для каждого что-то особенное. Хочешь подробности? Тошнота подступила к горлу. — Вот и хорошо, — прошептал он удовлетворённо. — Без грубостей. Мы же понимаем друг друга. Её затрясло. Она отвернулась к зеркалу, к ослепительным лампам — к этому жестокому, реальному свету. Снаружи кто-то весело окликнул её по имени. Он тихо замурлыкал: — Выше нос, милая. Представление начинается. Грудь сдавило. Живот скрутило. Она стиснула зубы, впилась ногтями в ладони. Не слушай. Не отвечай. Не обращай на него внимания. * Холли крепче сжала маленькую белую корзинку, машинально разглаживая атласный бант, пока лента не пошла мягкими складками. По залу разливалась музыка — тёплая, светлая, как утренний воздух, наполненный струнными переливами, — и вдруг все головы обернулись к ней. Она шагнула вперёд. Пятка — носок. Пятка — носок. Как учили. Лепестки она проверила трижды — чтобы не слиплись, не подвели. Теперь они соскальзывали из корзинки и ложились на пол лёгкими белыми точками, словно первый, несмелый снег. Люди улыбались. Кто-то шепнул: «Какая милая». На долю секунды ей показалось, что за колонной, в полутени, стоит он. Неподвижный. Смотрит. Холли моргнула — и тень исчезла. Не обращай на него внимания. Не обращай. Она дошла до своего места, приподняла подбородок, заставила дыхание стать ровным. Подружки невесты ступали одна за другой, их платья тянулись за ними цветным туманом. Холли цеплялась взглядом за улыбку Эл, за букет Макс, за гладко зачёсанные назад мягкие волосы Робин — за что угодно, что было настоящим. Потом появилась Нэнси. Она сияла — не ослепительно, а глубоко, изнутри. Шла медленно, не спуская глаз с Джонатана. В её взгляде была решимость, в походке — тихий огонь. Джонатан нервничал, пальцы его то и дело сжимались, но улыбка выдавала чистое, беззащитное счастье. В этот момент он принадлежал ей целиком — и не стыдился этого. У Холли скрутило живот. Зависть? Может быть. Казалось, у всех есть кто-то, кто их видит. По-настоящему. Как Нэнси видела Джонатана. Холли вспомнила школьные коридоры, мальчиков, чьи взгляды скользили мимо неё, будто она часть стены. Ровесники будто не замечали её вовсе. Ещё один взгляд в сторону. Он снова был там. Неподвижный. Беззвучный. Как остаток кошмара, который не рассеивается после пробуждения. Она отвернулась. Лепестки. Музыка. Скоро клятвы. На мгновение ей удалось забыть. Нэнси заговорила — её голос звучал бережно, паузы ложились точно. Джонатан отвечал с дрожью, которую пытался скрыть, но радость всё равно проступала в каждом слове. Они сжали друг другу руки — легко, почти робко, — и в этом прикосновении было больше правды, чем в любых речах. Холли смотрела на цветы в волосах Нэнси; лепестки едва заметно подрагивали при каждом вдохе. Джонатан стоял напряжённо, будто боялся спугнуть момент. Глубокий вдох. Почти спокойный. Пауза. Улыбка. И их губы встретились — мягко, уверенно, закрепляя обещание. В зале воцарилась тишина — густая, добрая. На секунду мир стал цельным. Правильным. Аплодисменты вспыхнули разом, кто-то всхлипнул. Люди поднялись, задвигались, зашумели. Холли растворилась в толпе, когда все потянулись к светлому залу для приёма, где воздух звенел бокалами и смехом. Родители уже беседовали с родственниками у фуршетного стола. Нэнси и Джонатана окружили друзья — каждый хотел коснуться их радости, запечатлеть её на фото. Холли протиснулась между столами, стараясь не задеть чью-то чашку, не споткнуться, не выдать тугого комка под рёбрами. Столько жизни. Столько обычного тепла. Сначала она почти не замечала его. Юноша стоял у окна, полуобернувшись к танцполу. Свет с улицы ложился на его плечо бледной полосой, отделяя от пёстрой, шумной толпы. Он наблюдал — не скучающе и не неловко, а сосредоточенно, будто изучал закономерности движения: кто к кому подходит, кто смеётся искренне, а кто — по привычке. Когда он оглянулся, их взгляды встретились. Он не отвёл глаз. Странно. Взрослые обычно улыбаются — коротко, вежливо — и отворачиваются. Ровесники смотрят оценивающе, перешёптываются, делают вид, что ничего не произошло. А он просто смотрел. Спокойно. С любопытством. Будто видел не платье, не роль «девочки с цветами», а что-то глубже. Потом едва заметно улыбнулся — медленно, почти задумчиво. И у Холли внутри разлилось неожиданное тепло. — Привет, — сказал он, подходя ближе, но оставляя ей пространство. Ровно столько, чтобы не чувствовать себя загнанной. — Ты хорошо держишься. Холли моргнула. — Я… что? — Справляешься, — уточнил он. — Не каждый умеет оставаться спокойным, когда вокруг столько шума. Он чуть склонил голову, словно подбирая формулировку. — Прости. Я иногда выражаюсь странно. Холли рассмеялась — неловко, но искренне. — Ничего. Здесь правда немного… многолюдно. — Я тоже не люблю толпы, — кивнул он. — Слишком много переменных. Слово кольнуло. Переменных. Не людей. Но он говорил спокойно, без насмешки, и Холли не стала заострять внимание. — Я здесь с семьёй, — продолжил он. — Подумывал сбежать, пока меня снова не заставили помогать с сервировкой. — Снова? — она приподняла брови. Он чуть улыбнулся — на этот раз с оттенком смущения. — Долгая история. — Тогда расскажешь как-нибудь, — выдохнула она, позволяя себе расслабиться. — Я Холли. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем следовало. — Я знаю. Внутри всё сжалось. — Знаешь? — Да, — он ответил слишком быстро, но без суеты. — Слышал, как тебя называли. Сестра невесты. Девочка с лепестками. Тебя трудно не заметить. Его голос звучал мягко, почти уверенно — так, будто это не комплимент, а констатация. — А… — Холли кивнула, чувствуя, как теплеют щёки. — Ну да. Логично. Они оба на секунду отвели взгляды, будто изучали зал: звон бокалов, вспышки смеха, скольжение ярких платьев по паркету. — Ты не похож на того, кто прячется, — сказала она, переступив с ноги на ногу. Он пожал плечами. — Я устал делать вид, что мне весело. Просто. Без драматизма. Холли кивнула. — Понимаю. Оркестр заиграл знакомую мелодию — оживлённую, заразительную. Несколько пар, смеясь, устремились к центру зала. Мальчик секунду наблюдал за танцующими, потом снова перевёл взгляд на неё. — Мы могли бы потанцевать, — произнёс он так, будто речь шла о чём-то незначительном. — Или остаться здесь и сделать вид, что уже потанцевали. Холли прищурилась. — Это единственные варианты? — По моему опыту — да. Люди редко придумывают третий. В его тоне не было насмешки — только спокойная уверенность, будто он действительно изучал такие вещи. Холли замешкалась, сцепив пальцы. — Я не очень умею. — Я тоже, — улыбнулся он. — Значит, будем выглядеть одинаково глупо. Это почему-то успокоило. — Ладно. Но если я споткнусь, виноват будешь ты. — Справедливо. Он протянул руку легко, без пафоса, словно происходящее ничего не значило. И именно это — отсутствие давления — странно её расслабило. Они вышли на танцпол. Сначала осторожно. А потом движение стало естественным — почти слишком естественным. Не неуклюжим, не скованным. Их шаги совпадали, повороты получались гладкими, будто они давно выучили один и тот же ритм. Комната словно отступила, сузилась до круга света вокруг них. Смех вырывался сам собой, когда они случайно задевали другие пары или чуть сбивались с темпа, но музыка продолжала струиться, и впервые за вечер Холли ощутила лёгкость — как если бы тяжесть, сидевшая под рёбрами, на время ослабила хватку. Когда песня сменилась, они отошли к краю зала, потом ещё дальше. Прислонились к стене, перехватив по пути бокалы с чем-то шипучим. Разговор тек под музыку — негромкий, почти личный. О торте — слишком сладком. О церемонии — слишком долгой. О том, как странно видеть, что люди плачут от счастья, а не по другим, более привычным поводам. Он произнёс это с кривоватой улыбкой, словно понимал, что шутка получилась мрачной. Холли фыркнула — и после этого время будто поплыло. Песни смешались в одну. Лица сменяли друг друга. Когда в зале стало душно, он кивком указал на заднюю дверь. Холли пошла за ним, не спрашивая почему. В саду за регистрационной стойкой лежала сумрачная тишина. Между деревьями покачивались фонари, мягкий свет вытягивал дорожки вглубь темноты. Музыка доносилась приглушённо, словно из другого измерения. Холли глубоко вдохнула. — Теперь я снова слышу свои мысли. — Меньше помех, — согласился он. Они медленно шли по дорожке. Он рассказывал, что любит чинить сломанные вещи — радиоприёмники, часы, любые механизмы. Ему нравится разбирать их, понимать, как всё устроено. А потом — заставлять работать так, как нужно. Он произнёс это спокойно. Почти мягко. Холли слушала. — Я люблю рисовать, — сказала она. — Почти по той же причине. Начинаешь с пустого листа… и постепенно всё складывается. — Да, — кивнул он. — Когда из хаоса появляется порядок. Фонари скользили по их фигурам, отбрасывая удлинённые тени. — Не думаю, что видела тебя раньше, — пробормотала она. — Хоукинс ведь не такой большой. Он пожал плечами. — Я не совсем отсюда. — Родственник Байерсов? — Да, — ответил он слишком быстро. И почти незаметно добавил: — Не прямой. Но достаточно близкий. Холли кивнула, принимая объяснение. В семьях всегда всё запутано. Они сидели на невысокой каменной стене, скрестив ноги и упираясь каблуками в гравий. Камень ещё хранил дневное тепло. Холли призналась, что это уже второй раз, когда она подружка невесты, и что она до сих пор не умеет проходить между рядами, не думая о том, куда поставить ногу. Он тихо усмехнулся и в ответ рассказал, что много путешествует — поэтому привык смотреть, а не участвовать. В какой-то момент он спросил: — Как думаешь, тебе когда-нибудь захочется чего-то подобного? Она оглянулась на освещённый зал. Сквозь стекло двигались силуэты; Нэнси и Джонатан всё ещё переходили от группы к группе, улыбаясь до усталости. — Не знаю, — честно ответила Холли. — Издалека это выглядит красиво. Помолчала. — Я никогда не представляла себя на их месте. — Почему? Она пожала плечами, ковыряя носком ботинка гравий. — Не думаю, что я… из тех. Он ждал. — Таких, как они, — она неопределённо кивнула в сторону здания, — выбирают. Рано. Легко. А я… — она запнулась. — Я просто не из тех, кого выбирают. Он не бросился возражать. Не стал говорить, что она ошибается. Лишь кивнул — так, будто она подтвердила наблюдение. — Когда тебя долго не выбирают, — произнёс он спокойно, — учишься делать вид, что тебе и не хотелось. Холли нахмурилась. — Я не… — Думаю, — продолжил он мягко, — ты довольно рано поняла, что если слишком громко желать чего-то, это ничего не ускорит. Поэтому ты перестала просить. Она замерла. — Людям не нравится, когда ты хочешь слишком многого. — Нет, — согласился он. — Им нравится, когда ты хочешь меньше, чем заслуживаешь. Слова прозвучали почти заботливо. Но под ними скользнуло что-то холодное — тонкое, как лезвие, и такое же незаметное. Холли чуть отстранилась. — Ты говоришь так, будто знаешь меня дольше пары часов. — Я внимателен, — ответил он. — Люди не так уж сильно отличаются друг от друга, как им кажется. — Звучит гнетуще. — Только если не ждёшь, что тебя поймут по-настоящему. Музыка в зале сменилась. Донёсся смех. А потом — тишина. Не снаружи. Внутри. Холли резко вдохнула. Исчезло привычное давление в затылке. Исчез шёпот на границе мысли. Гул, к которому она так привыкла, пропал. Она вскочила. — О, — тихо сказал он. — Ты это почувствовала. Сердце заколотилось. — Что? — Тишину, — спокойно ответил он. — Думаю, тебе без неё не по себе. Холли шагнула назад. — Странное замечание. Он улыбнулся — медленно, понимающе. — Ты давно не оставалась наедине с собой. Когда шум исчезает… становится непривычно. Во рту пересохло. В памяти вспыхнул их совместный вечер. Его взгляд. Его голос. И тот момент, когда всё вокруг внезапно стихло. Имя сорвалось раньше, чем она успела его удержать: — …Генри? Он улыбнулся. И на этот раз — без тени притворной мягкости. — Ты не можешь игнорировать меня, Холли. Я у тебя в голове. Она замерла на полувдохе. Жар ударил в щёки — стыдный, обжигающий. Как она не увидела? Все эти мелочи. Слишком внимательный взгляд. Слишком точные слова. Слишком правильные паузы. Юноша — нет, он — слегка наклонил голову, изучая её с тем же спокойным любопытством, что и раньше. Будто ждал, когда она наконец сложит части в одно целое. — Так-то лучше, — произнёс он удовлетворённо. — Я уж начал думать, что ты никогда не произнесёшь моё имя. Колени предательски ослабли. Каменная дорожка показалась зыбкой — стоит сделать шаг, и под ногами разверзнется пустота. Они отошли слишком далеко. Музыка теперь долетала обрывками: глухие басы, всплеск смеха. Между деревьями мерцали гирлянды, и праздник казался далёким созвездием — красивым и недосягаемым. Слишком тихо. Слишком изолированно. Холли смотрела на него, будто от этого зависело, не исчезнет ли он снова. — Ты… — губы едва слушались. — Ты не… Это не… Он опустил взгляд. Ресницы отбросили тень на глаза. — Мне было любопытно, сколько времени тебе потребуется, чтобы произнести его, — сказал он почти мягко. Сердце ударилось о рёбра. — Почему… — голос дрогнул, — почему ты так выглядишь? — Вот так? — Он бегло осмотрел себя, словно проверяя костюм. — Я решил, что так будет проще. Менее пугающе. По коже пробежал ледяной холод. — Тебе не нужно притворяться. — Я не притворяюсь, — спокойно ответил он. — Так я выглядел в молодости. Я просто вернулся к более ранней версии. Это большая разница. Слово «версия» прозвучало слишком легко. Её пальцы сжались в кулаки. — И ты думаешь, это поможет? — Думаю, — задумчиво произнёс он, — тебе нравилось говорить с кем-то своего возраста. Воздух застрял в горле. — Дело не в этом, — солгала она. — М-м, — протянул он, не споря. Мысли запаздывали, будто мозг отказывался догонять происходящее. Она танцевала одна? Разговаривала сама с собой? Смеялась в пустоту? Любой, кто посмотрел бы со стороны, решил бы, что она сошла с ума. (Кого она обманывает? Никто на нее не обращал внимания.) — Что скажешь? — спросил он мягко. — Так я тебе больше нравлюсь? Что-то болезненно сжалось внутри. — Ты мне совсем не нравишься, — отрезала она. Он не обиделся. Его это позабавило. — Можешь повторять это сколько угодно. Я достаточно гибок, Холли. Если тебе удобнее видеть меня таким — я останусь таким. — Пауза. Почти снисходительная. — Хотя мне всегда больше нравилось, когда ты разговаривала со мной настоящим. В ушах зашумело. — Мне было комфортно, потому что это был не ты, — выдавила она. — Я думала, ты просто… случайный парень. — Нет, — спокойно возразил он. — Ты так не думала. Она открыла рот — и закрыла. Был ли он прав? Где проходит грань между желаемым и реальным? — Я просто хотела с кем-то поговорить, — тихо настаивала она. — Вот и всё. — И я дал тебе это. Сердце болезненно сжалось. — Ты ничего не даёшь. Только отнимаешь. Он замолчал. На мгновение — по-настоящему. В его лице промелькнуло нечто задумчивое. Почти искреннее. — Я забираю лишь то, что уже принадлежит мне. Что-то внутри неё наконец сорвалось. — Нет. Прекрати. — Дыхание рвалось, слова ломались. — Просто прекрати это! Она резко развернулась и почти споткнулась — паника толкнула вперёд раньше, чем тело успело понять. Мир расплылся, воздух стал густым и колючим. Камни впивались в пятки, туфли скользили, но Холли бежала — к свету, к шуму, к голосам. К людям. — Холли, — позвал он. Она не обернулась. — Не убегай от меня. — Голос прорезал мысли — ровный, но с натянутой сталью под ним. — Ты знаешь, что бывает, когда ты не слушаешься. Помнишь, что я обещал? Кровь грохотала в висках. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, но она ускорилась. Здание надвигалось. Музыка становилась громче, реальность — плотнее, ощутимее. Ладонь ударилась о дверь. Холли распахнула её и почти ввалилась внутрь, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. — Холли. — Его голос прорвался сквозь шум — низкий, опасно спокойный. — Я уничтожу всё, что стоит между нами… Она метнулась мимо фуршетного стола, сжимая платье влажными ладонями. Подол цеплялся за ножки стульев, за чужие лодыжки, за собственные шаги. Музыка била по ушам, свет резал глаза, воздух был густым от духов и шампанского. Она прошла мимо отца. Он стоял у бара, расслабленный, раскрасневшийся, ослаблял галстук и смеялся над чем-то незначительным. И тут в голове снова прозвучал его голос — почти ласковый. — Посмотри на него, дорогая. Тед. Твой отец. Такой обыденный. Он даже не стоит того, чтобы посылать за ним твоего демогоргона. Мир качнулся. Картинка наложилась на картинку. Вот он — в гостиной, сутулый, с пультом в руке. Телевизор бубнит, голубой свет пульсирует на его лице. Воздух вокруг него сгущается — медленно, вязко, как вода перед штормом. Плечи опускаются ниже. Он пытается вдохнуть глубже. Давление усиливается. Холли почти физически чувствует, как оно сжимает его грудь. Хруст. Сухой, ломкий — будто переламывают ветви. Рёбра прогибаются внутрь. Острые края впиваются в лёгкие с влажным, отвратительным звуком. На губах выступает розоватая пена. Сердце сбивается, срывается с ритма, захлёбывается в невидимой хватке. Пальцы соскальзывают с подлокотника. Глаза остаются открытыми — пустыми. Телевизор продолжает мерцать. Никакой драмы. Никакой борьбы. Просто тихий, нелепый конец в кресле, где он сидел всю жизнь. Холли всхлипнула и резко моргнула. Бар. Смех. Музыка. Отец всё ещё стоял у стойки — живой, неловкий, настоящий. Комната закружилась. Она отшатнулась, задела плечом проходящего гостя, пробормотала извинение, не слыша собственного голоса. Шум вернулся. Но тишина внутри уже знала, что он может забрать его снова. Она прошла мимо матери — та поправляла салфетки на столе, сосредоточенная, аккуратная. Увидев Холли, она подняла голову и улыбнулась — тёпло, привычно, как будто этим жестом можно было удержать мир на месте. — Карен бы не сдалась, — глухо отозвался в её сознании голос Генри. — Матери всегда бесстрашны. Но посмотри, как быстро она сдаётся, когда дело касается тебя. Крик вспыхнул раньше, чем картинка. Тонкий, сорванный. — Мамочка! Помоги! Мне больно! Лицо Карен побелело. Она уронила салфетки и бросилась вперёд — к дочери, скорчившейся в полутёмном коридоре с протянутыми руками. — Холли, детка, я иду! Держись! Но коридор дрогнул, расплылся. Из стен вырвались чёрные щупальца — холодные, влажные. Они обвились вокруг её лодыжек и рванули вниз. Карен упала, заскребла ладонями по полу, отчаянно тянулась к дочери. — Беги, Холл… Самое толстое щупальце обвилось вокруг её горла. Медленно. С усилием. Лицо налилось багровым, вены выступили тёмной паутиной. Кровь проступила на губах — тонкой, пузырящейся полосой. Её пальцы в последний раз потянулись вперёд — к тому, чего не существовало. Тело обмякло. Тишина. Крик застрял в сознании Холли — как трещина в стекле, которую уже не склеить. Она ахнула и схватилась за край стола. Зал качнулся, свет распался на пятна. И сквозь толпу — медленно, неторопливо — шёл он. Не сводя с неё глаз. — Бедная женщина, — вздохнул Генри почти сочувственно. — Она думала, что спасает тебя. А ты тем временем устроила её казнь. — Нет… — Холли покачала головой, слёзы уже текли свободно. Она развернулась и побежала. Куда? Неважно. Лишь бы прочь. Лишь бы туда, где он не сможет дотянуться. Она едва не налетела на Нэнси и Джонатана. Они танцевали, обнявшись, светлые, сияющие — как картинка из чужой жизни. Улыбка Нэнси дрогнула. — Холли? Ты… — Технически, — проворковал Генри, — Байерсы теперь тоже твоя семья, милая. Его голос наполнился холодным восхищением, почти восторгом. — Нэнси всегда такая решительная. Так быстро тянется к пистолету. Интересно, каково это — оказаться по другую сторону? Давай дадим ей попробовать собственное лекарство. Они возникли перед ней одновременно. Джонатан сидел на полу, прислонившись к дивану, и перебирал свадебные фотографии — осторожно, почти благоговейно. В комнате было тихо, лампа отбрасывала мягкий свет, всё казалось спокойным, заслуженным. Потом вошла Нэнси. Босая, в вечернем платье, с усталой, счастливой улыбкой. Волосы растрепались, глаза сонно блестели. Но это была не она. Не совсем. Изображение дрогнуло — как плохо настроенный сигнал. Улыбка расползлась шире, чем могла человеческая. Зубы вытянулись, заострились, блеснули в влажной, чужой пасти. Пальцы вытянулись в изогнутые когти. Желудок Холли болезненно сжался. Чудовище рыкнуло и рванулось вперёд. — Нэнси! Здесь демогоргон! — закричал Джонатан. Он дрожащей рукой схватил с тумбочки её револьвер. Выстрелил — прямо в раскрытую пасть. Улыбка Нэнси исчезла. — Джонатан? Выстрел оглушил пространство. Череп разлетелся. Кровь и осколки кости брызнули на фотографии, на стену, на его лицо. Один глаз был выбит, второй — застыл в ошеломлённом, невозможном непонимании. Тело рухнуло. Иллюзия осела пеплом. Перед ним лежала Нэнси. Настоящая. Джонатан смотрел на неё, не в силах вдохнуть. — Нет… нет… боже… что я… Стена позади него вздулась, как ткань под давлением. С шипением раскрылась трещина — тёмная, живая. Из неё ворвался настоящий демогоргон. Когти впились в его спину, зубы — в горло. Крик захлебнулся в крови. Зверь повалил его на пол, и ночь за порталом поглотила остаток звука. Джонатан был достаточно близко, чтобы услышать последний, хриплый выдох Нэнси. Но они так и не успели прожить своё счастье. Холли зажала рот рукой. Тошнота подкатила к горлу, слёзы размыли свет. Колени подогнулись. — Холли? — голос сестры прорезал шум зала. Она не могла здесь стоять. Не могла. Холли оттолкнула официанта и резко свернула между столами, почти натыкаясь на стулья. Майк стоял у стены, скрестив руки, и наблюдал за Эл у фуршетного стола. Спокойный. Настоящий. Живой. Увидев её, он нахмурился. — Привет, Холлс. Всё нормально? — Пожалуйста… — выдохнула она, отворачиваясь. Мысли путались, накладывались одна на другую — её страх, его голос, чужие образы, всё сплеталось в болезненный узел. — Майк, — промурлыкал Генри. В его тоне звучала старая, неостывшая ненависть. — Однажды он всё разрушил. За это не умирают быстро. Может, послать за ним псов? Воздух перед глазами исказился. Пол качнулся. И у Холли подогнулись колени. Майк мчался по пустой просёлочной дороге Хоукинса, отчаянно крутя педали. Колёса шуршали по асфальту, дыхание рвалось из груди. Из-за деревьев метнулась тень. Первый демопёс выскочил внезапно и врезался в заднее колесо. Велосипед дёрнулся, Майка швырнуло на дорогу. Кожа содралась о грубый асфальт, алая полоса вспыхнула на колене. Холли почувствовала удар так, будто упала сама. Пёс вцепился ему в икру. Клыки вошли глубоко, разрывая мышцы; кровь хлынула горячо, густо. Второй прыгнул сбоку — зубы сомкнулись на его руке, когти разодрали плечо. Майк кричал. Каждый укус отзывался в её сознании. Металлический привкус крови наполнил её рот. Хруст костей отдался в груди тупой вибрацией. Он звал друзей. Сестёр. Эл. Звал тех, кого обещал защищать. Ночь глотала его голос. Время растянулось — не минуты, часы боли. Пока самый крупный из псов не шагнул вперёд и не сомкнул челюсти на его шее. Рывок. Тело обмякло. Стая исчезла в темноте, оставив на дороге изломанное, изуродованное молчание. Нет. Не туда. Всё не так. Где она? Джойс стояла в зале, в стороне от танцующих, поправляя цветочную композицию. Она что-то тихо напевала, сосредоточенная, почти умиротворённая. — А новая свекровь твоей сестры… — задумчиво протянул Генри. — Её я не трону. Некоторые наказания хуже смерти. Картина изменилась. Пустой дом. Джойс бродит по комнатам, будто ищет звук, который когда-то был там. Джонатана нет. Уилла нет. Врата закрыты. Каждая тень шепчет их имена. Каждый пустой угол — укор. Она садится за кухонный стол, глядя в стену. В её руках — таблетки. Слишком много. Горло сопротивляется, но она глотает их одну за другой, давясь горечью. Пальцы дрожат. Ногти цепляются за скатерть, будто можно удержаться за ткань мира. Память, вина, скорбь — всё сплетается тугим узлом вокруг её груди. Дышать тяжело. Не от магии. От осознания. Её тело со временем становится неподвижным, бледным. Но разум ломается раньше — медленно, методично. Она живёт достаточно долго, чтобы обвинить себя во всём. Чтобы пережить каждый вариант «если бы». Чтобы убедить себя, что это её вина. Дом погружается в тишину. И Джойс — тоже. Не мёртвая. Сломанная. Векна не убивает её сразу. Он оставляет её жить ровно столько, чтобы боль стала единственным, что у неё осталось. Холли пошатнулась. Музыка снова ворвалась в уши. Смех. Свет. Живые лица. — Почти закончил. Почти. Уилл сидел в углу зала, поджав ноги, и сосредоточенно рисовал в блокноте. Линии ложились одна за другой — тихо, аккуратно. Он не замечал, как Холли дрожит, как её пальцы белеют от напряжения. Голос Генри стал мягким. Почти нежным. — Спасибо, Холли, — выдохнул он. — За то, что дала мне ещё один шанс закончить с ним. Он не показал ей, что произойдёт. Не дал образа. Не дал крови. Только пустоту. Она не знала, за что благодарна больше — за это мнимое милосердие или за страх, который рос в этой пустоте, становился гуще, страшнее любых картин. Холли попятилась и ударилась спиной о стену. — Мне продолжить? Зал поплыл. Лица вытянулись, расплылись. Музыка превратилась в низкий гул. — Я могу показать тебе и их друзей. Цвета смешались в грязную воронку. Смех оборвался, стал криком. Свет начал пульсировать — всё ярче, ярче, до болезненной белизны. Она зажала уши, ногти впились в кожу. Белую и мокрую. Белую и мокрую. Белую и мокрую подушку — * Холли уткнулась в неё лицом, зарываясь глубже, будто могла спрятаться в ткани. Простыни были смяты, холодны. Платье спуталось вокруг бёдер, как липкая паутина. Она лежала ничком на своей кровати и кричала в подушку, прижимая её к лицу, накрывая голову, зажимая уши — будто могла выдавить из себя его голос, его дыхание, его присутствие. Будто можно заглушить собственные рыдания. Заглушить ту трещину в сознании, через которую он вошёл. Заглушить саму себя. — Хватит. Слово прорезало шум. Её всхлипы сбились, стали короткими, судорожными, неуправляемыми. — Ты слишком умна для этого, — продолжил Генри с оттенком раздражённого разочарования, как учитель, поймавший лучшего ученика на глупости. — Слёзы ничего не меняют. Это пустая трата времени. — Он наклонился ближе; его тень легла на её спину. — А что до смерти… ты умрёшь, когда я решу. Не раньше. Матрас просел. Кровать тихо скрипнула. Он оказался позади неё — колени упёрлись в постель, руки скользнули под её спину: одна обхватила рёбра, другая — талию. Легко, без усилия, он потянул её к себе. Её колени съехали по простыням, спина выгнулась против воли. — Нет… — сорвалось у неё, подушка упала на пол. — Пожалуйста, я не… — Ш-ш-ш, — бархатно и твёрдо одновременно. Его губы коснулись её уха. — Мне не нравится, когда ты сопротивляешься мне, малышка Уилер. Всё будет хорошо. Холли дёрнулась, попыталась освободиться. Из груди вырвался сдавленный звук — больше воздух, чем крик. Он сжал её крепче, безжалостно и нежно — и от этого ещё страшнее. Пока сопротивление не стало слабее. Пока дрожь не сменилась неподвижностью. Он медленно развернул её к себе. Ещё мгновение она пыталась отвернуться — и обмякла. Плечи поникли, колени подогнулись. Теперь она стояла перед ним на коленях, почти касаясь его, лицо мокрое от слёз, дыхание неровное. От него всё ещё исходил запах тлена. Кожа местами казалась разорванной, под ней проступали сухожилия, чёрная кровь пульсировала, как живая тушь. Холли передёрнуло. Он выдохнул — будто устал от собственной формы. Чудовищные изломы начали сглаживаться. Плоть стянулась, трещины исчезли. Кожа стала ровной, светлой, почти безупречной. Перед ней остался Генри. Красивый. Невыносимо спокойный. Зимние голубые глаза смотрели прямо в неё. — Так лучше? — тихо спросил он. Он поднял руку, провёл пальцами по её щеке — медленно, изучающе. Затем большим и указательным пальцами приподнял её подбородок. Жест был нежным. Почти заботливым. Но достаточно крепким, чтобы она не смогла отвернуться. — …а потом, — прошептал он, голосом, который мог бы быть колыбельной, если бы не звучал так собственнически, — останемся только ты и я.