Солнце, ромашки и ты.

Солнце беспощадно припекает лоб, но Наруто это только в радость. Дрожащие ресницы прикрывают глаза, давно опухшие от нескончаемых слез. Кажется, он провалился в сон еще на рассвете, когда окончательно выдохся. Свернулся и лежит калачиком среди густой зелени, точно бездомный котенок. Щеки саднит, на пересохших губах застыл солоноватый привкус. Рука, сложенная под головой, онемела, а в сердце поселилась стая голодных лис, что терзают его без остановки. Узумаки дергается, задевает пяткой трухлявое корневище и сдавленно стонет, не размыкая век. Горло пересохло — даже сглотнуть больно. Он ворочается туда-сюда. Ворочается и вминает лопатками сочную зелень в землю. Ворочается и ловит ртом воздух, но тщетно. Легкие превратились в дырявые мешки. Он слепо скребет пальцами по траве, вырывает с корнем пару стеблей и сжимает их в кулаке до липкого сока. Лето и ромашки до одури пьянят. Свербит в носу от навязчивого запаха перегретых стеблей. По виску, задевая бровь, ползет щекотная капля пота. Спина горит. Кажется, одежда уже не просто прилипла к лопаткам, а прикипела намертво. Зарывшись руками в траву, он ощущает, как колются молодые травинки. Здесь невозможно спать. Здесь невозможно бодрствовать. Невозможно ни подняться, ни окончательно провалиться в забытье. Тело весит добрый центнер. — Сдохну прямо тут... — сипит он в пустоту. Наруто пробует шевельнуть ногой, но только бестолково елозит пяткой. Воздух дрожит и идет рябью от жары. В ушах звенит — тонко, на одной ноте, так, что зубы сводит. Не сойти бы с ума… Вдруг, кто-то шагает рядом. Наруто даже дышать перестает. Причудилось? В груди что-то екает, а пальцы сами собой скребут дерн. — Эй... — выталкивает он через силу, не открывая глаз. Страшно. До одури страшно, что если он сейчас посмотрит, то увидит только равнодушное небо. Если это сон, то малейшее движение сотрет его в пыль и развеет по полю вместе с этим треклятым зноем. А если нет? Душа уходит в пятки от одной мысли. Шаг. Еще шаг. И еще. Трава хрустит под чужим весом.  Саске. Это точно Саске. Наруто узнает этот шаг из тысячи. Узнает по тому, как сразу, в одно мгновение, меняется воздух вокруг. Становится тесно. Пропадают все запахи. Холодком обдает вспотевшую шею. Зубы бьются друг о друга. Наруто стискивает челюсти до скрипа, до боли в суставах, лишь бы не взвыть. Ни жив ни мертв — лежит, вцепившись пальцами в чернозем. — Саске… Сказал или только подумал? Не разобрать. В ушах шумит. Страшно открыть глаза и увидеть пустое поле. Еще страшнее — увидеть его настоящим. Тень над ним не шевелится. Наруто кожей чувствует чужое присутствие — хочет вскочить, схватить за шиворот и убедиться, что под пальцами не пустота. Но страшно. Поэтому только сильнее вжимается в дерн, затаив дыхание. — Уходи, — хрипит он, сам не веря своим словам. — Проваливай из моей головы. Рядом проседает трава. С тихим вздохом кто-то опускается на колени совсем близко. А если это галлюцинация? Если солнце окончательно доконало и теперь подсовывает самые жгучие воспоминания под нос? Да. Просто сон. Но неужели сон? Если сон, то слишком детальный. Слишком уж стало холодно. Слишком уж реалистично кто-то дышит.  Рывком Узумаки подается вперед, вслепую нащупывает чужое предплечье и вцепляется в него мертвой хваткой. Пальцы сводит. Под ладонью — живое тепло, пульс, мерное биение жизни. Не галлюцинация. Или всё-таки марево? — Настоящий… — и вместе с этим словом из груди вырывается первый колючий всхлип. Слезы обжигают щеки, мгновенно прочерчивая мокрые дорожки по лицу. Наруто не открывает глаз. Слишком страшно спугнуть. Слишком страшно увидеть, как кто-то рассыпается пеплом от солнечного света. Вместо ожидаемого удара или резкого окрика он чувствует, как его притягивают ближе. Незнакомец обхватывает его за плечи, наваливается всем телом и вжимает в мягкие, пахучие ромашки. Узумаки утыкается лбом в его шею, захлебываясь знакомым запахом. — Чего ты ревешь? — это точно он. Точно его голос.  Наруто только мычит в ответ, давясь рыданиями. Он закидывает руки Саске за шею, комкает ткань его плаща, тянет на себя и пытается срастись в одной целое. Учиха встряхивает его со злобой, зубами клацает. — Прекращай, — звучит внутри головы. Или это Саске шепчет в самое ухо? Узумаки вдруг решается открыть глаза и взвывает в голос, не сдерживаясь. Глотает сопли, размазывает слезы по щекам и только сильнее цепляется за плащ. Когти бы выпустить, да некуда. Жалко боль причинять… Там ведь в живое горячее мясо, под этой тонкой тканью. — Замолчи, Узумаки, — хрипит Учиха прямо в ухо. Саске хватает его за затылок и грубо дергает волосы назад, заставляя посмотреть на себя. — Чего ты орешь? — Саске скалится, почти рычит, а сам не выпускает, прижимает его к земле с такой силой, что ребра стонут. Наруто хватает ртом горячий воздух, смотрит в упор, не мигая. Боится моргнуть — вдруг сон исчезнет. Мир расплывается и идет пятнами, но прямо перед носом — бледная кожа и вечно недовольный излом губ. Нет… Лицо у Саске самое настоящее. Живое. Он тянется выше и ловит пальцами чужой подбородок. Учиха замирает; только дышит часто-часто, опаляя губы Наруто своими выдохами. Он медлит. Секунду, вторую… А потом резко рвется вниз и касается его губ своими. Кусается, оттягивает нижнюю губу и сразу языком зализывает — извиняется. Узумаки стонет, царапает землю свободной рукой и подается тазом навстречу. Жарко. До одури жарко и тесно. И мало. Очень мало.  Саске отрывается так же внезапно, как начал.  Блондин уже тянется за добавкой, ловит его губами но другой только отстраняется. Тяжело ему приходится. Зачем, Учиха? — Мало... — шепчет Наруто, цепляется пальцами и пытается удержать его за воротник.  Саске рывком поднимается вверх и отряхивает ладони от налипшей травы. Словно ничего и не было только что.  — Спи, — шепчет он ему напоследок.  Узумаки так и остается беспомощно лежать в измятых ромашках. Высокая фигура дрожит в мареве раскаленного воздуха. Кажется, протяни руку — и пальцы пройдут сквозь. Но это невозможно!  — Погоди... Саске! — Наруто пытается сесть, но тело подводит. Колени ватные, в голове бьет пульс. Он протирает глаза, смахивает липкие слезы вместе с грязью, мажет ладонью по лицу, оставляя темные разводы. Очертания дрожат, искажаются и растворяются в тишине. Был он тут или это солнце окончательно свело его с ума?  Пусть это будет сон. Если это правда — значит, Саске был здесь, видел его таким жалким и все равно ушел. Если сон — значит, Наруто окончательно двинулся. Выбирать не из чего. Оба варианта — дрянь. Ромашки щекочут шею, лезут в уши. Соленые дорожки жгут свежую ссадину на губе. Саднит-то реально. Болит-то по-настоящему. — Придурок... — выдыхает он в тишину. Вокруг столько кузнечиков стрекочет со всех сторон, но ни шагов, ни дыхания не слышится. Пусто. Хочется верить, что это просто солнечный удар. Еще лучше, если сейчас он проснется в Конохе, в своей кровати, и на губах не будет ранки. — Пусть это будет сон... — повторяет Наруто как мантру и сжимается калачиком. — Пожалуйста, пусть это будет просто сон.