le meilleur ange

ГЛАВА I. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

ТЭХЁН.

      «Невинность — лишь иное имя невежества, самая хрупкая

броня перед лицом грядущей тьмы. Пока ты празднуешь начало

своего пути, на твои плечи уже ложится груз чужой воли, а за

порогом тебя ждет игра, где твоя искренность станет

твоим главным капканом»

      Ким Союн испытала удивление — её пронзило острое, смутное предчувствие, когда племянник её, Тэхён, явился к ужину не со двора, пропахший сеном и трудом, как-то было заведено годами, а спустился из своей тесной каморки под самой крышей. Будничное платье исчезло; на нем был воскресный костюм, и едва он опустился на стул, как в тяжелом воздухе столовой поплыл едва уловимый, приторный аромат помады.       Её лицо — и она прекрасно это сознавала — выражало недоумение столь явное, что оно не нуждалось в словах: «Что, во имя всего святого, это значит?» Она видела, как Тэхён из последних сил пытается сохранить невозмутимость, делая вид, будто выходить к вечернему чаю в таком облачении — его давняя и естественная привычка. Союн в глубоком молчании принялась разливать чай. Но это молчание было красноречивее любой тирады; и сотни вопросительных знаков не смогли бы передать тяжесть этой тишины. У Шик, батрак, сидевший по другую сторону стола, ощутил то же липкое чувство приближающейся грозы, какое овладело им в тот день, когда он по ошибке пришиб её любимую крапчатую курицу.       К концу трапезы напряжение между Тэхёном и тёткой, подпитываемое их взаимным упрямым безмолвием, разрослось до такой степени, что стало почти осязаемым, сдавливающим грудь. Ни один из них не знал, как разомкнуть этот круг. В скупом общении деревенских жителей всегда таится избыточная, суровая скрытность, а в случае этих двоих она была возведена в абсолют отсутствием какой-либо душевной близости, кроме формальных уз кровного родства. Им была неведома легкость светского фехтования, тот изящный обмен выпадами и парированиями; их уделом были либо глухая немота, либо рубящая прямота, и сейчас первое окончательно парализовало второе. Оба чувствовали это, и даже У Шик в своей простодушной тупости ощущал неловкость, хотя где-то глубоко внутри его подмывало не вовремя рассмеяться.       Развязка, впрочем, наступила именно благодаря ему. Когда с едой было покончено, Тэхён отошел к окну и принялся неловко барабанить пальцами по стеклу, а тётка начала собирать тарелки, нарочито медля, вопреки своей обычной спорости. У Шик, уже взявшись за дверную ручку, спросил:       — Седлать коня-то? Сейчас или погодить?       — Да… пожалуй, пора, — ответил Тэхён после секундного колебания, не оборачиваясь.       Союн замерла, сжимая в руке две серебряные ложки. Тэхён продолжал выбивать по стеклу дробь — рваную, неритмичную, выдававшую его с головой. Дверь за У Шиком закрылась.       — Ну что ж, — проговорила она с каким-то противоестественным спокойствием, — не то чтобы человек был обязан наряжаться в пух и прах, отправляясь на дежурство у гроба, хотя я бы и сама проявила к покойному такое почтение, кабы нужда была. Не забудь спросить Хиён, не нужно ли ей чего от меня.       Тэхён резко обернулся, на его лице застыла маска самого невинного, почти детского изумления.       — Помилуйте, тётя, о чём это вы?       — Как «о чём»? Ты разве не к Уорнам собрался, покойника караулить? Соседи у них есть и поближе, конечно, но когда человек отходит в мир иной, любой волен предложить помощь. Он-то всегда был крепок в вере…       Тэхён понял, что загнан в угол, так и не разгадав её нехитрого маневра. Густая, жаркая краска залила его лицо, доползла до самых корней волос, выдавая его смятение.       — Да нет же! — воскликнул он, стараясь придать голосу твёрдость, которая тут же дала трещину. — Я иду к Уорринерам, просто провести вечер. У них там небольшое собрание… ну, по-соседски. Говорят, они давно это затевали, но меня позвали только сегодня. Я встретил Со Джуна у поля, когда он проезжал мимо.       Союн на мгновение отвела взгляд, пытаясь скрыть тень торжества, мелькнувшую в глазах при виде его замешательства. На её губах проступила вымученная, натянутая улыбка, и Тэхён, приняв её за знак примирения, с облегчением выдохнул. Но это была лишь мимолётная передышка.       — А не кажется ли тебе, что сейчас не самое подходящее время для вечерних увеселений? — спросила она, и в её интонации звякнула сталь едва сдерживаемого осуждения.       — Со Джун сказал, они хотели собраться еще в пору созревания вишни, — торопливо объяснял Тэхён, — как раз когда к Миён приехала гостья из города.       — Ах, вот оно что! Ну теперь-то мне всё ясно! — вскричала Союн, и в её голосе зазвучал неприкрытый сарказм. — Стало быть, это некое празднество в честь… как же её там? Ери, кажется? Фамилия-то у неё — Блессинг… Да только какое уж тут «благословение»! Миён Уорринер гостила в городе на прошлое Рождество, и, видно, городская спесь из неё до сих пор не выветрилась. Что ж, надеюсь, эти сорняки не скоро пустят корни в наших краях. Тишина и покой, смирение и кротость — вот чем всегда славилось наше соседство. Городские же замашки — полная тому противоположность.       — Но там будет вся молодежь, — мягко возразил Тэхён, пытаясь нащупать опору в здравом смысле, — и потому я подумал…       — О, я вовсе не запрещаю тебе идти, — перебила его Союн, и этот резкий выпад заставил его умолкнуть. — В твои годы пора бы уже самому разуметь, что пристойно, а что нет. Мне было бы крайне прискорбно видеть, как ты совершаешь поступки или посещаешь места, которые заставили бы твою мать содрогнуться, будь она жива. Как же это тяжко — следовать голосу совести и исполнять свой святой долг, не боясь показаться навязчивой…       Она испустила глубокий, надрывный вздох и кончиком передника едва коснулась уголков глаз, словно смахивая невидимую слезу. Упоминание матери всегда действовало на Тэхёна обезоруживающе. В его душе, где жило страстное, почти религиозное желание прожить жизнь так, чтобы покойная мать могла им гордиться, вдруг поплыл мутный туман сомнений. Он почувствовал смутную беспомощность: как защитить своё право на радость, не осквернив при этом её память?       — Но послушайте, тётя Союн, — заговорил он наконец, тщательно подбирая слова, — когда мама была жива, я был еще слишком юн, чтобы выходить в свет. Она наверняка хотела бы, чтобы я обрел некоторую самостоятельность, когда придет время. Я ведь не делаю ничего такого, чего не делали бы другие молодые люди в округе.       — Ох, знаю я, знаю, — отозвалась она тоном, полным меланхолической горечи, — но они-то привыкали к этому постепенно, в своих домах, под присмотром сестёр, которые вовремя могли предостеречь. А ты… ты ведь душой куда моложе своих лет. Ты совсем не знаешь жизни, ты чист и не ведаешь, какие ловушки расставляют людям мужчины… и уж тем более — девушки.       Тэхён с болезненной остротой осознал, что в её словах таится беспощадная правда. Подавив в себе порыв вскричать: «Почему же я «моложе своих лет»? Почему я настолько «чище» — читай: глупее — чем остальные?», он лишь неловко буркнул, не сумев скрыть вспышки раздражения:       — Ну и как же мне прикажете учиться?       — Терпением. И умением беречь себя. В ожидании всегда больше безопасности, чем в спешке. Я не говорю, что тебе не стоит идти сегодня, раз уж ты пообещал и так вырядился. Но помяни моё слово: это лишь начало. Время года для них не имеет значения; городским невдомёк, что на свете существуют сенокос и прополка. Они являются сюда ради забав в самую страду и ждут, что мы, деревенские, бросим всё ради их прихоти. Изнурённых пахотой лошадей запрягай им для прогулок, коровы пускай мычат лишний час в ожидании дойки, пока господа разъезжают, цыплят режь недоросшими… И стирку, и выпечку — всё прахом, если им того заблагорассудится. Пока они здесь, они сама любезность, но попробуй-ка заявись к ним в город через полгода — поглядим, предложат ли они тебе хотя бы корку хлеба!       Тэхён не выдержал и коротко рассмеялся.       — Вряд ли мне когда-нибудь доведётся напрашиваться на обед к этим Блессингам, — сказал он, — и уж тем более сомневаюсь, что эта мисс Ери, как её там, вздумает мешать нашей жатве или дойке.       — Ох уж эта их спесь! — Союн, казалось, уже не могла остановиться. — Она наверняка вообразит, что оказывает тебе великую честь, просто удостоив словом. Когда два года назад у Бишопов жили дачники, одна из них заявила — Хиён сама мне это слово в слово пересказала: «Отчего бы всем фермерам не последовать вашему примеру? Это бы их так облагородило!» Может, в своём кругу они и хороши, но я бы предпочла, чтобы там они и оставались.       — Лошадь подали, — прервал её Тэхён. — Мне пора. Я обещал встретить У Шика у поворота к аллее. Но… насчёт того, чтобы ждать меня, тётя… право, вам не стоит…       — О нет, я буду ждать, разумеется. Десять часов для меня — не такая уж поздняя пора.       — Может выйти и чуть позже, — осторожно вставил он.       — Надеюсь, ненамного. Но будь хоть рассвет — я не сомкну глаз! Твоя мать не ждала бы от меня меньшего.       Когда Тэхён вскочил в седло, мысль о тётке, угрюмо замершей в ожидании его возвращения, уже уселась за его спиной, словно злой бес, вцепившийся в бока стальными когтями. Она же, наблюдая за ним из окна, ощутила, что её воля достигла цели, и с чувством исполненного долга вернулась к домашним делам.       Он ехал по аллее томительно медленно, пригвождённый взглядом к земле. За долиной холмы были залиты густым, оранжевым пожаром заката; над кромкой самого дальнего леса застыли, словно литые, громады пылающих кучевых облаков, а за ними разверзались такие бездны пурпурно-серого эфира, что способны были пробудить самые сокровенные грёзы и робкие надежды в юном сердце. Но ни ослепительная красота часа, ни его мистическая притягательность не могли разомкнуть оковы его понурого, поглощённого внутренней борьбой взора. Наконец конь, резко затормозив у ворот, издал приветственное ржание, на которое тут же отозвалось другое.       У Шик залился добродушным смехом. — Эй, приятель, не подскажешь, где тут живёт Тэхён? — крикнул он. — Говорят, такой глубокий старик, совсем согбенный и придавленный годами.       Тэхён тоже невольно рассмеялся и густо покраснел, встретившись взглядом с сильным, открытым лицом друга. — Времени ещё вагон, — отозвался он, перевешиваясь через шею коня, чтобы поднять засов ворот.       — Всё так, но пора бы уже и очнуться. Ты сегодня такой щеголь, что точно произведёшь фурор.       — О, не сомневаюсь! — серьёзно, с оттенком горькой иронии ответил Тэхён. — Но вот вопрос: какого рода это будет фурор?       — Знаешь, я слышал, — задумчиво проговорил У Шик, — что иные люди могут хоть каждый божий день пялиться в зеркало и так и не понять, как они выглядят на самом деле. Если бы ты видел себя моими глазами, ты бы таких вопросов не задавал.       — Если бы я только мог совсем не думать о себе, У Шик… если бы я мог быть таким же безмятежным, как ты…       — Но я вовсе не такой, Тэхён, мальчик мой! — перебил его У Шик, пришпорив коня ближе и тяжело опустив ладонь на плечо друга. — Говорю тебе, у меня поджилки трясутся, когда приходится входить в комнату, полную девчонок, даже если я каждую из них знаю с пелёнок. И они, бестии, это прекрасно чувствуют: сидят такие смирные, тихие, а на деле — безжалостны до невозможности. Сидят себе, и вроде все такие разные — даже собственные сёстры и кузины преображаются до неузнаваемости, — занимают собой всё пространство, шуршат платьями, шепчутся… А ты кожей чуешь, как каждая вонзила в тебя взгляд и только и ждёт, когда ты окончательно сдрейфишь. Но делать нечего: надо обрастать бронёй, иначе как, скажи на милость, человеку вообще жениться?       Тэхён помолчал, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и вдруг спросил: — У Шик… скажи честно, ты когда-нибудь любил?       — Ну и ну! — У Шик в изумлении осадил коня. — Вот уж выдал так выдал, прямо в лоб. У меня аж дух перехватило. Любил ли я? Ты бы ещё спросил, совершал ли я убийство. Что то, что другое — тайна одинаково смертельная!       Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Взгляд У Шика был исчерпывающим ответом, но глаза Тэхёна — огромные, робкие, исполненные почти пугающей чистоты — не умели читать этот шифр.       — Сразу видно, что с тобой такого не случалось, — проговорил У Шик, и голос его упал до доверительной, серьёзной мягкости. — Ну, допустим, я скажу «да». И что тогда?       — Тогда… как ты это понимаешь? Я имею в виду — как это осознание впервые прокрадывается в душу? В чём разница между этим чувством и той простой симпатией, которую питаешь к любой милой девушке, с которой тебе приятно быть рядом?       — Да в этом вся разница мира! — пылко воскликнул У Шик, но тут же осёкся и нахмурился с видом человека, застигнутого врасплох собственной неспособностью облечь невыразимое в слова. — Чёрт меня дери, если я знаю, как это объяснить. Я и не задумывался никогда. Откуда я знаю, что я — это У Шик? Это кажется таким же ясным, и всё же… Ну, во-первых, она поселяется у тебя в мыслях, и ты ни о чём другом не можешь ни думать, ни грезить. Тебе дороже случайное прикосновение края её платья, чем поцелуй любой другой красавицы. Тебе хочется быть рядом, владеть ею безраздельно, и при этом, когда вы наконец вместе, ты и двух слов связать не можешь… Да что толку рассуждать? Это надо пережить самому, как говорят старики об истинном религиозном откровении: пока благодать не снизойдёт — не поймёшь. Сдаётся мне, ты и половины из того, что я наплел, не уразумел!       — Напротив, — отозвался Тэхён, — я думаю, что понял. Это словно многократное усиление того, что мы и так чувствуем к близким. В последнее время я надеялся, что и ко мне это придёт, но… но…       — Твоё время придёт, как приходит ко всем, — отрезал У Шик. — И, возможно, куда скорее, чем ты чаешь. Когда это случится, тебе не придётся никого расспрашивать. Хотя, по совести, ты теперь просто обязан мне всё выложить, раз уж выудил из меня мой секрет.       Тэхён помрачнел.       — Да ладно тебе, я ведь не под пытками сознался. Я знаю, что ты малый скрытный и сердце у тебя честное, Тэхён. Я никогда не стану лезть к тебе в душу, если ты сам не захочешь открыться так же вольно, как открылся я.       — Я всё тебе расскажу, У Шик, если мой час настанет. И я не могу не желать этого часа, хоть, может, это и грешно. Ты ведь знаешь, как тоскливо бывает на ферме, а вырваться в люди мне не всегда просто. Тётя Союн заменила мне мать, и, наверное, это естественно, что она чрезмерно печётся обо мне. Так или иначе, помня всё, что она ради меня сделала, я не могу упрямо идти наперекор её воле. Вот и сегодня: она не одобрила мой уход, и я теперь не смогу выкинуть из головы образ того, как она сидит там, ждёт и, верно, изводит себя из-за меня.       — Парень твоего возраста не должен быть таким неженкой, — заметил У Шик. — Будь живы твои родители, они бы давали тебе больше воли. Посмотри на моих! Я ведь никогда не спрашиваю: «Позвольте». Напротив — пока работа в поле не страдает, они только рады, что я выхожу в свет; в доме становится вдвое живее, когда я приношу свежие сплетни. Но, с другой стороны, меня и воспитывали грубее.       — Хотел бы я, чтобы и меня так! — воскликнул Тэхён. — Хотя нет… когда я вспоминаю о матери, мне кажется дурным так говорить. Я лишь хочу сказать, что завидую твоей легкости: тому, как ты идёшь по миру, не спотыкаясь о пустяки и не путаясь в сетях бесконечных сомнений. Чем сильнее я стремлюсь поступить правильно, тем труднее мне понять, в чём эта правда заключается. Не верю, что тебя терзают подобные муки.       — Ну, я-то живу как все: не хуже других, но, пожалуй, и не лучше. Учти ещё, что я скроен покрепче, не считая воспитания, а это меняет дело. Я не пытаюсь выверить чаши весов до последнего зернышка; если там лишняя горсть или, наоборот, недовес — для меня и так сойдёт. Впрочем, всё у тебя наладится. Найдёшь дельную девчонку, женишься — и жизнь заиграет новыми красками. Говорят, нет ничего лучше хваткой, бойкой жены, чтобы наставить мужика на путь истинный. Не делай из мухи неопытности слона тревоги. Я бы с радостью забрал себе все твои сомнения в придачу к такой ферме в двести акров.       — Знаешь, — с жаром воскликнул Тэхён, и его карие глаза блеснули в сгущающихся сумерках, — я ведь часто думал почти о том же самом! Если бы я полюбил… если бы женился…       — Тсс! — перебил его У Шик. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы тебя подслушали. Вон двое едут по боковой дороге.       К ним присоединились всадники — сыновья соседних фермеров. Вместе они двинулись вверх по холму к усадьбе Уорринеров, чьи огни то и дело мерцали сквозь густую листву деревьев. Ворота были распахнуты настежь, и в просвете между домом и амбаром виднелись десятки экипажей. На портике мелькали яркие, изменчивые тени.       — Только взгляни, — шепнул У Шик Тэхёну, — сколько девичьих платьев, словно клумба расцвела! И будь уверен: каждая из них сейчас следит за нами. Никакого отступления, помни; прямо в атаку! Мы пойдём вместе, и тебе будет вдвое легче.