Достаточно

      — Правила ты помнишь. Мне не нужно тебе о них напоминать, — голос гробовщика звучит спокойно, без вопрошения, но доносится первые секунды три будто сквозь толщу воды, доходя до слухового центра не сразу.       — Да, Господин, я помню о правилах, — Ахерон выдаёт тихо, но прокуренный тембр после пяти затяжек табака из трубки «для уверенности» кажется грубым и напоминает предсмертное карканье вороны.       Когда он так говорит, она готова мучительно медленно убивать это наглое существо, лишь бы добиться внятного ответа, но отсутствие конкретики порой делает вещи жарче, обстановку — накаленнее, подобно нахождению в вулканическом жерле.       И, возможно, быть абсолютно обнажённой в столь неприличном для дамы положении безо всякого стеснения и ощущать дрожь вовсе не от щекочущего чувствительную грудь сквозняка можно приравнять к смерти от запоздалого смущения, после какого щёки пылают не по-детски и ледяной осколок в промёрзлой дыре на месте сердца начинает сходить с ума в сумасшедшем стакатто.       И, возможно, Ахерон бы давно со стыда сгорела за отсутствие всякой гордости, не позволяющей жнецу по своей сути быть на коленях перед кем-то, унижаться и кликать «господином» кого-то кроме Небесного начальства, но в этом нет большой необходимости.       Гробовщик не даст возможности сойти с ума раньше времени и при случае самостоятельно отправит в адские котлы томиться «для остроты ощущений», а сейчас смотрит сверху вниз и с удовлетворением видит, как дёргается её острый подбородок, усыпанный еле заметными глазу родинками, как искусанные губы слегка поджимаются и как по бледным щекам Ахерон расползается маковое крошево, залившее кожу до выступающих косточек ключиц, обычно скрытых под белой блузкой, что аккуратной стопкой теперь сложена на спинке стула.       Порядок — удел простых смертных, а у жнецов несколько всё иначе. Для него такие мелочи, как неровные швы, выступающие ниточки и строчки на ткани значения не имеют, если дело не касается Ахерон, предпочитающей держать всё под таким бесячим контролем, что раздражение расцветает с первыми лучами солнца. Губы только кривятся от этих потуг делать свою работу идеально до секунд и миллиметров плёнки воспоминаний.       Будто до сих пор надеется на похвалу и пряник вместо кнута.       Наивная такая, идеалистка до мозга костей и натура до ужаса ранимая, аж становится немного жаль, что такие рьяные усилия пропадают напрасно. Знает же, что Уилл всё равно найдёт в чужом глазу соринку и устроит разнос, будь даже Ахерон по должности выше и со стажем работы впечатляющим, чем у него, а потому и смысла особого сворачиваться в бараний рог и тратить нервные клетки нет.       Отчего гибкое тело женщины-жнеца напоминает один сплошной комок скрученных в спираль нервов и тугих узлов, порождая ругань и драки, чаще заканчивающиеся её сдавленным воем в подушку лицом вниз и жгучей болью везде, где руки гробовщика проходятся вовсе не от большой любви или желания этой особе помогать. Но это происходит на рефлексах и само собой, что он не удивляется. Только с силой давит на нужные точки ладонями, втирая в кожу сандаловое масло подушечками пальцев, под какими мурашки чувствуются уже знакомо, как родные, отпечатываются на теле, и очевидно — удовольствие от процесса получает не только он один.       К хорошему привыкаешь быстро. А этот способ снятия напряжения переходит в совсем другую плоскость, где нет протестующих и есть только двое в собственном отдалённом мирке от любопытных глаз и ушей. Пусть и происходит всё неумело и не так, как в бульварных романах, найти в этом всём сакральный смысл и отдушину всё же удаётся.       У Ахерон руки сводит от невозможности коснуться его, обвести языком каждый шрам и зацеловать каждый дюйм нательного полотна, рассказывающего через глубокие росчерки линий всю подноготную и даже больше. Снизу всё колотит лихорадочной дрожью, а запястья, заведённые за спину, под шёлковыми красными лентами зудят с непривычки, стянутые крепким морским узлом, как все те томящиеся чувства, известные и обоюдные ещё с начала столетия. К гробовщику, на чей облик молиться суждено всю ночь или пока не разрешат сдвинуться с мёртвой точки, пошевелиться и получить желанную разрядку в качестве награды, передав сейчас контроль над телом и рвущейся из оков душой.       Как скажет Господин, так и будет.       В эту игру могут играть двое при удобном случае и свободном времени, и его сейчас предостаточно для того, чтобы себя отпустить в свободный полёт и расслабиться после тяжёлой трудовой недели, несмотря на морок висевшего в каморке похоронного бюро напряжения, такого ощутимого, что можно потрогать руками и задохнуться от густой тяжести.       Но нельзя: нарушишь оговорённое заранее правило — получишь наказание, гореть после которого будут не только щёки и уши. Это тоже часть извращённой игры, ощущающейся почему-то так жо ужаса правильно и естественно между ними, и всему виной точно не массаж, после которого ничего кроме рук гробовщика на теле и в ней не хочется.       Осуждать за такое некому и смысла нет. Какой в этом толк, если каждое прикосновение оседает в лёгких и жаром ползёт по естеству, заставляя желать ещё больше, лишь сильнее наслаждаться этим до слёз в уголках глаз, уже скатывающихся по щекам от нехватки кислорода и возбуждения.       Ахерон на несколько мгновений ассоциирует себя с мышью, загнанной в угол котом, ещё не наигравшимся с крохотным грызуном: оскал гробовщика отражается среди бушущей летней листвы в зрачках, в одну секунду сменяясь на широкую клыкастую улыбку.       Но себя отпускает мгновенно, с губ сорвав то ли стон, то ли всхлип от нетерпения, из-за чего на левую ягодицу обрушивается предупреждающий удар ладонью и слышится недовольное цоканье языком.       — Я предупреждал, мышка. Не разочаруй меня снова, — слышится где-то над ухом. Дыхание ледяное щекочет мочку, однако дальше он не заходит: ждёт.       — Извините, Господин, — удаётся из себя выдавить, бросив взгляд на изгиб тонких, манящих губ и перевести на такие знакомые глаза, часто скрытые волосами. А он лишь целует куда-то в подбородок, не отрывая глаз от таких же сумасшедших и со зрачками расширенными.       Так не смотрят простые Жнецы друг на друга, если не хотят вцепиться в горло заносчивому коллеге и пустить кровь косой смерти. Не убийственно, но невыносимо больно, с отметинами на месте пореза — шрамы расползутся трещинами на телесной оболочке. Так смотрят хищники, преисполненные азартом и дикостью, играючи крутясь вокруг дезориентированной жертвы, угодившей в когтистые лапы. Но Ахерон это нравится. Она под взглядом этим млеет и мороженым под палящим солнцем растекается по полу лишь из-за того, что в покорной позе находится, полностью себя отдавая и взгляд поднять на партнёра не смея, но зная, что гробовщик теперь прямо позади. Кожа от его присутствия плавится и мурашками покрывается одновременно, будто сначала окунают в кипяток и после бросают в бушующие волны океана.       Гробовщик сам по себе чудной: весь из себя загадочный, как тот самый ребус, какой не в силах разгадать без сторонних подсказок и пяти томов энциклопедии на латыни и китайском вперемешку. Улыбается клыкасто, как волк, отчего тянущийся вдоль скулы шрам натягивается, да заходится в хохоте подобно предсказывающей смерть визгливой баньши, требуя с клиентов шутки в качестве платы за услуги.       Но даже к нему такому привыкаешь, смиряешься с тараканами в голове, делающими его куда более интересным жнецом, чем другие коллеги, и просто уже желаешь быть насаженной на его член и втраханной в кровать до звёздочек под веками как раз от большой любви, просто потому что близость с ним достаточно приятна. Или заваленной на крышку гроба, используемой вместо письменного и обеденного стола, прямо поверх кипы бумаг, с призывно раздвинутыми ногами и чёткой целью расслабиться на всё дальнейшее существование вперёд.       Ахерон нестыдно признаться, что ей нравится чувство собственной маленькости под давлением знакомых грубых пальцев на шейные позвонки, где чуть позже, где-то примерно наутро, расцветут следы оттенка космоса, напоминая о «шалостях» и любви гробовщика выпускать клыки в её бледную плоть. Она ж от этого на полном серьёзе дуреет, подобно мазохисту, получающему удовольствие от приченённой боли, осознанно подставляется под жадный рот и зарывшиеся в волосы фаланги, что перебирают пепельные пряди тягуче медленно, мучительно, из спутанного полотна заплетая подобие косы.       Фетиш такой, что ли, доподлинно неизвестно, да и разницы тоже нет: ей этот дурман, лезвием рапиры танцующий на косточках, нравится.       Длинная коса получается, мягкая, что пальцы утопают в щекочущей шелковистой россыпи, спускающаяся до поясницы вдоль выступов позвонков серебристым колосом.       Гробовщик несколько секунд любуется идеальными линиями своего творения и на кулак наматывает резко, ловя её всхлип губами.       Нравится ему целовать её, проникать в самую глубину сути существования Ахерон и доводить до предела, наблюдая за изнывающим телом сквозь прикрытые в блаженстве веки. Нравится вся с головы до кончиков пальцев такой, какая есть в своей упрямой сучьей манере, доводящей до ручки и желания не то мягко придушить, не то вдавить в матрас и овладеть податливым, точно глина, телом, из какой можно вылепить всё на свете, выбивать стоны и знать, что лишь для него одного всё это.       Никому больше не дозволено видеть Ахерон такую: настоящую в своём обнажённом изящном великолепии, трепещущую и такую же жадную до ласок и ответа на зов плоти. Гробовщик готов поклясться собственным существованием, что всеми фибрами ощущает ответную дрожь ёрзающего в нетерпении непослушного тела, слегка надавливает на горло свободной рукой, улавливая кончиками пальцев биение пульса на артерии, и от этого лишь сильнее пропадает в ней с концами.       И сейчас неважно, что жнец игнорирует прямой приказ и пытается откусить руку, что кормит, по локоть.       Ахерон настолько возбуждена, что все её чувства обостряются в миллиарды раз, а по бёдрам в напоминании об этом струится влага. Кажется, она сгорит раньше, чем гробовщик соизволит коснуться её правильно, где больше всего необходимо. Капли пота по вискам, где долбит пульс в бешеном ритме, катятся с подбородка в ложбинку между грудей, куда пальцы мужчины тоже тянутся, перекатывая соски меж пальцев, и ей остаётся лишь подаваться навстречу, в моменте забыв и о наказании, и о поощрении, и о том, что всё это ощущается слишком естественно и правильно.       Уж точно не когда предохранители срывает и нет больше сил сдерживаться.       Никаких Господинов, никаких Нижних, никакой логики.       Гробовщик может быть терпеливым, но только не сейчас. В моменте это не его сильная сторона, раз думает о формальностях, шлёпая по ляжкам ещё раз со всей силы и наслаждаясь довольным стоном, когда по-хозяйски позволяет Ахерон усесться сверху на колени и начать тереться влажной промежностью о его возбуждённый член, как голодной кошке, от нетерпения фыркающей. И наблюдать с удовольствием, как она тычется носом в шею и скулит надрывно, всхлипывая, — ему точно хочется убить её за это прямо сейчас.       Ахерон — это затянутые страстью зелёные глаза с узким зрачком, кажущимся не в меру широким, заполнившим всю радужку, стекающий по лицу с каплями пота макияж, искусанные распухшие губы, с ненормальной нежностью скользящие по его щекам и подбородку, лаская каждый шрам, мягкая кожа, горящая под давлением пальцев и звонких шлепков, и пепел длинных, до изгиба поясницы, волос, в которых пальцы гробовщика утопают, кутаются в мягком шёлке и резко, с особым удовольствием вновь тянут по привычке назад, запрокидывая её голову так, чтобы было удобнее целовать лебединую шею — солёную на вкус, отдающую на языке сандалом и ладаном.       Послевкусие, заставляющее кровь кипеть и трепетать перед этой женщиной, в такой момент всё ещё кажущейся нереальной и посланной не Небесами, а Адом. Не настоящей. Кем угодно, только не дрожащей на нём и ёрзающей, не кусающей собственные губы до крови из-за поцелуев, граничащих с ещё не забытой нежностью.       Словно не хочет делать ей сейчас больно, как она желает, заполнить эту неудовлетворённсть физически, вторгаясь в жаждущее тело и двигаясь нарочито неспешно, и морально, на всех существующих уровнях окружить коконом из тепла. Гробовщик обхватывает всё ещё перемотанные лентами запястья, прижимая их к полу над головой мечущейся раненой, поющей из последних сил, птицей Ахерон, подмяв под себя которую и закинув её ногу на своё плечо, он всё же вторгается в её тело и срывается на быстрый темп, отбрасывая всякую мораль.       Потому что тоже не человек под стать ей, а вся человечность ему чужда, как бы не старался быть мягче и не отдаваться во власть влечения.       Потому что знает Ахерон как свои пять пальцев до кончиков чёрных ногтей. Знает, какой она может быть, когда не огрызается и не ведёт себя по-сучьи — ничего хорошего в лиственных радужках давно нет. Там сытый монстр спит, а об его лапы трётся довольная дикая кошка, кому не хватает манер и воспитания не быть такой дурманящей.       Однако прямо сейчас, извиваясь под ним, Ахерон на периферии сквозь чёрно-красную пелену возбуждения ощущает, как выстраиваемый фасад рушится — от него остаются лишь щепки и обломки чувств, обнажая то, что давно так рьяно подавлялось опиумом и табаком.       Каждая клетка тела наполняется жаром и невыносимой сладкой болью, струится по венам к сердцу, что так сильно грохочет в рёберной темнице и грозится расколоться от переизбытка адреналина с дофамином, под воздействием которых её уносит на волнах в открытое море проникающего в лёгкие вместе с горячим воздухом удовольствия, заставляющего дрожать и хотеть большего, чем обычные быстрые фрикции.       Вцепиться в его спину, раздирая кожу длинными ногтями, прижимаясь ближе в попытках слиться, стать единым целым и ни за что не отстраняться, — Ахерон может лишь мечтать об этом из-за связанных рук, и потому специально давит ногой на поясницу, срывая с губ гробовщика раздражённое шипение — лучшую музыку, усладу для слуха, тянется к его уху и оттягивает губами мочку, шепча всякий бред, про который обязательно вспомнит через несколько часов.       Возможно — умоляет о большем, чем просто отыметь на полу и разойтись по своим рабочим делам или по вызову Начальства.       Воможно — шепчет то, что говорит постоянно, признаваясь в любви и верности, потому что так кажется тоже правильно и важно.       Возможно — Ахерон до сих пор от переизбытка ощущений сходит с ума, прижимаясь вплотную. Кожа к коже, губами к губам — затянуть в безумный кусачий поцелуй и бёдрами навстречу подаваться в едином сумасшедшем ритме, мышцами сжимая член внутри себя до дискомфортного ощущения, и касаться-касаться-касаться так, чтобы больно и хорошо одновременно было обоим.       Чтобы прочувствовать ответную чужую дрожь, прокатившуюся по позвоночнику ниже электрическими разрядами, и задохнуться от стимуляции, стоит гробовщику коснуться пальцами клитора, ускорить движения членом внутри и сильнее вдавить её в ковёр, навалившись сверху всем телом, сжать свободной ладонью чувствительную грудь и наброситься на неё поцелуями и укусами вокруг ареол. Ахерон с визгом выгибает от этого сильнее, ноги подкашиваются и трясутся вместе с пальцами, пытающимися ухватить за реальность, но кроме грубого ворса ковра ничего не находят.       Ей просто нравится до звёзд перед глазами ощущать то самое чувство тяжёлого сладкого жара, скатившегося по дрожащим бёдрам, упасть в бездонную пропасть и никогда не возвращаться в реальный мир, в котором куча дел и обязанностей. Ахерон чувствует себя сейчас несопротивляющейся, податливой и слишком слабой от нахлынувшего оргазма, чтобы противиться ласке.       — Ахерон, мышка, — гробовщик зовёт тихо, тычась в подбородок носом и губами аккурат в уголке рта. — Всё хорошо? Я не переборщил?       Ни единой здравой мысли в голове. Там пустота, разбавляемая слабыми проблескам красно-чёрных бликов и ощущением полёта в невесомости на розовых облаках, и слезать с них не хочется.       — Нет… Нет. Всё хорошо. Всё просто прекрасно, — Ахерон цепляется зубами в концы ленты и тянет в сторону, выпутывая из них ноющие запястья и всё ещё чувствуя себя окутанной дымкой желания, теплившегося на кончиках пальцев, мягко принимается перебирать его пепельные растрёпанные волосы и с трудом ворочает языком, отвечая на ленивый поцелуй.       Теперь всё более чем хорошо и достаточно.