Про тебя

Первый Однажды ты прочитала статью — что-то о том, как влюбляются во второй раз. Там говорилось, что это будет совсем иное чувство. Что в первый раз любовь похожа на сон. Глядя на Чонгука через кухню, ты думаешь, что, возможно, это правда. Та часть — про сон — особенно. Потому что тогда всё было окутано розово-лавандовым туманом, мягким и почти невесомым, а всё, что пришло после, уже не было таким ласковым. Не кошмаром — нет. Но близко. По крайней мере, от кошмаров можно проснуться. Можно убедить себя, что всё было ненастоящим. Можно притвориться. А здесь — настоящее до боли. Он улыбается, приложив к губам красный пластиковый стаканчик. Чужая рука лежит у него на плече. Девушка, которой она принадлежит, совсем не похожа на тебя, и ты вдруг ловишь себя на мысли, будет ли она второй, в кого он влюбится. Ты также думаешь о том, почему не осталась дома. Думаешь о вине и сожалении — и о том, имеют ли они вообще хоть какое-то значение. В конце концов ты приходишь к простому выводу: есть только ты — здесь, на кухне Тэхёна, — и Чонгук на другой стороне комнаты. И между вами — результат миллиона решений. Причин, по которым ты влюбилась в Чонгука, было много, но одна из них неоспорима: он прекрасен. Мягкий, звонкий смех. Улыбка, доходящая до самых глаз. Не так давно ты вызывала у него и то и другое, и потому под твоим восхищением таится достаточная горькая нотка. Чонгук прекрасен — и больше не принадлежит тебе. Этого достаточно, чтобы ты ушла в гостиную. Чимин оказывается рядом почти сразу. Он обнимает тебя за плечи и целует в макушку, но это мало помогает заглушить вину. Скучать по кому-то всегда легче, когда между вами тысячи километров — расстояние даёт иллюзию безопасности, позволяет притворяться. Гораздо труднее, когда призраки возвращаются. Когда ты всё ещё слышишь мягкий голос Чонгука с кухни. Музыка гремит, но ты уверена: ты услышала бы его где угодно. Даже там, где его нет. Чимин наклоняется ближе, вторгаясь в твоё личное пространство. — Ты в порядке? — спрашивает он. Его голос тёплый, слегка размазанный алкоголем. Ты киваешь, потому что боишься: стоит открыть рот — и ты расплачешься. Боишься, что наружу вырвется только дрожь и беспомощность, от которых ты почувствуешь себя глупо. Первый разрыв в жизни, одёргиваешь ты себя. Может, Чимин сможет купить тебе сувенир на память. Тэхёну исполняется двадцать четыре, и это должно быть радостно. И это радостно — просто не для тебя. Люди смеются, танцуют, прижимаются щеками друг к другу, сбиваются в группы ради селфи. Кто-то, кого ты не знаешь, дико хохочет, обхватывая Тэхёна за плечи и размазывая ему по лицу глазурь с торта. Кто-то другой цокает языком, смачивает тряпку под краном — и стирает её. Трудно не заметить параллель. В одну секунду — есть. В следующую — нет. Стерто. Но ощущение ведь остаётся, правда? Липкость глазури. Вся та любовь, что была между тобой и Чонгуком. Иногда ты боишься, что это навсегда — что эти чувства нельзя смыть водой, нельзя стереть, нельзя отменить. Просто ноша, которую ты обречена нести. Потому что Чонгук не твой — и никогда больше им не будет. И это знание ничуть не облегчает боль. Не помогает забыть. Это мерзко. Это несправедливо. Но так вышло. — Думаю, мне пора, — говоришь ты, наблюдая за новой сценой на кухне. Чонгук наполняет чашку и протягивает её другой красивой девушке. Здесь все красивые. Это логично — Тэхён тоже красив. Красивые люди тянутся друг к другу. — Или слишком рано? — добавляешь ты тише. — Будет странно уходить так рано? Чимин вздыхает и снова обнимает тебя. — О, любовь моя, — говорит он слишком мягко, слишком сочувственно — и от этого ты чувствуешь себя ещё более жалкой. — Никто тебя не осудит. Всё это… сложно. Ты закрываешь глаза. Ты ценишь его поддержку, правда. Но иногда всё это кажется фарсом. Разве не ты ушла? Разве не ты всё разрушила? Имеешь ли ты право скорбеть о том, что сделала сама? А Чимин — благослови его — остаётся терпеливым. Он предлагает отвезти тебя домой. Ты отмахиваешься, напоминаешь, что дом родителей совсем рядом, что холод, возможно, даже пойдёт тебе на пользу. Говоришь, что ценишь его, что он не должен портить себе вечер из-за тебя. Смеёшься, когда он пытается спорить, и отправляешь его обратно — выпить ещё. — Напиши, когда дойдёшь, — говорит он строго, — ты снова отмахиваешься. — Я серьёзно. Уже поздно. Темно. Там может быть кто угодно… — Может, тогда я провожу тебя до дома? Все те статьи, которые ты читала о второй любви, умалчивали об этом. Они не говорили, что один голос всё ещё способен перевернуть твой мир с ног на голову — и что потом ты не всегда знаешь, как поставить его обратно. Не говорили о том, как жить рядом с призраками. Не говорили, что делать с этой тоской, с болью, с глупыми, эгоистичными нитями надежды, которые никак не рвутся. Там были абзацы о всеобщей, абстрактной скорби — красивой, почти обезличенной, — но ни слова о той, что живёт внутри тебя, конкретной и упрямой, имеющей имя и голос. Шок на лице Чимина полностью отражает твой собственный. В этом есть странное утешение — знать, что ты не единственная, кого застали врасплох, кто запнулся на полуслове. Приятно иметь рядом друга в момент, когда кажется, будто твой мир вот-вот рухнет. — Я не… — начинает Чимин, затем глотает слова, поворачивается к тебе. Вопрос, который он не решается задать, буквально кусает его изнутри. Ты знаешь ответ. Ты знаешь и то, что слова, которые ты сейчас произнесёшь, не совпадают с тем, чего ты на самом деле хочешь. Знаешь, что поступаешь несправедливо. Потому что ты поворачиваешься к Чонгуку и спрашиваешь: — Ты уверен? Это почти то же самое, что сказать «да». Ты застряла в этом промежуточном состоянии, эгоистичная и растерянная, и не хочешь, чтобы он ушёл домой с кем-то другим. Не хочешь, чтобы он двигался дальше. Он пожимает плечами. — Мне по пути. Ты говоришь «хорошо». Позволяешь Чимину помочь тебе надеть пальто, прячешь лицо у него на шее, когда он шепчет, чтобы ты была осторожна. И это ранит. Раньше тебе никогда не приходилось быть осторожной с Чонгуком. Вы никогда не причиняли друг другу боль — пока всё-таки не сделали это. Ту самую, которую сердце не умеет забывать. Ту, что всё ещё держит тебя. Твоё сердце всегда выбирает Чонгука. Ты всегда выбираешь Чонгука — поэтому позволяешь ему взять тебя за руку, переплести мизинцы. Позволяешь вывести тебя из дома и не оглядываешься, чтобы посмотреть, кто может видеть вас вместе. Боже, как же тебе этого хочется. Хочется, чтобы все эти красивые девушки заметили, что он уходит с тобой. Хочется, чтобы они знали: именно твоё имя выгравировано у него на сердце, под кожей. Хочется хотя бы раз быть той, кем хотят быть другие люди. Это странно. Вы не виделись восемь месяцев, и за это время накопилось слишком много слов — но сейчас они застревают где-то внутри. Ты не знаешь, с чего начать. Боишься сказать что-то не то. Ведь Чонгук всего лишь провожает тебя до дома, а ты уже делаешь из этого целую историю. Восемь месяцев — слишком долгий срок, чтобы тосковать, и слишком короткий, чтобы притворяться, что это ничего не значит. Поэтому ты выбираешь самое простое: — Тебе не нужно было этого делать. Он не отвечает сразу. Отпускает твой мизинец, чтобы взять твою ладонь полностью — все пять пальцев, крепко, уверенно — и сжать. — Тебе неловко? — спрашивает он. В его голосе нет напряжения. Кажется, он даже улыбается — мягко, чуть насмешливо. Этот голос до боли знаком. — Нет. Я… не знаю. Может, немного. — Почему? Вы проходите под уличным фонарём. Свет ложится на его кожу золотисто-янтарным пятном, и он снова кажется прекрасным. — Просто… прошло много времени. Мы расстались не в лучших отношениях. И он больше не твой. Чонгук рядом с тобой — не тот, кто восемь месяцев назад выходил из твоего общежития со слезами на щеках, с запахом прощания, всё ещё впитавшимся в кожу, с каплями пота у линии роста волос. Этот Чонгук резче, увереннее, эгоистичнее в своём смехе. Ты думаешь о том, как разбитое сердце меняет людей. О том, как изменилась ты — и какую роль в этом сыграла. Ты почти спрашиваешь, винит ли он тебя, но понимаешь, что слишком труслива, чтобы услышать ответ. — Всё было настолько плохо? Он прикусывает кольцо в губе, сдерживая улыбку. — Напомни мне. Я не помню. Ты резко останавливаешься; Чонгук делает ещё шаг, прежде чем замечает. — Это не смешно, — говоришь ты. — Чонгук, это не… Я сделала то, что считала правильным. Я правда думала, что поступаю как надо. Его улыбка исчезает. — Эй. Посмотри на меня. Он колеблется, прежде чем коснуться тебя, но всё же делает это — обхватывает твоё лицо обеими руками. — Я знаю. Всё в порядке. Это просто… жизнь, понимаешь? Ты сделала то, что должна была, детка. Всё в порядке. Ты сделала то, что должна была, детка. Правда? Чонгук может быть эгоистичным в смехе, но никогда — в любви. И это осознание ложится на тебя тяжёлым грузом. Ты сломала его — полностью, — а он всё равно остаётся добрым. Всё равно считает, что это того стоило. Его взгляд опускается к твоим губам. Татуированные пальцы сильнее сжимают твоё лицо, оставляя ямочки, вдавливаясь глубже. И когда ты позволяешь этому случиться, когда перестаёшь сопротивляться, он меняется. Он больше не улыбается. В его глазах — что-то тёмное: тоска, злость, жажда. Чонгук смотрит так, будто хочет проглотить тебя целиком, заставить почувствовать всё сразу; будто хочет прижать тебя к земле и поклоняться тебе, пока не пройдёт это чувство. Я бы ему позволила, думаешь ты, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Вдыхаешь запах — дым, который ещё держится в воздухе, пот, алкоголь, что-то неуловимо знакомое. Я бы всё равно ему позволила. Так легко было бы поцеловать его сейчас. Почувствовать кожу под губами — чуть разогретую после вечеринки, ещё не тронутую горьким зимним ветром, который щиплет твои щёки. Ты наклоняешься ближе и ловишь себя на том, что думаешь о вкусе. О том, изменился ли он. О том, сколько всего может измениться за восемь месяцев — и исчезают ли вместе с этим старые привычки. Или некоторые вещи просто неизбежны. Руки Чонгука скользят к твоей талии. Кончики пальцев находят дорогу под куртку, касаются обнажённой кожи. Он тихо втягивает воздух — почти неслышно, и ты бы этого не заметила, если бы это случилось в другое время, но зима всегда тихая и сдержанная. Она всегда пахнет переменами. Чем-то опасно близким к надежде. К искуплению. А восемь месяцев — это ведь долгий срок, чтобы скучать по чьим-то губам, правда? Поэтому ты позволяешь себе тянуться к тому, чего, как ты была уверена, у тебя больше никогда не будет. Первый поцелуй осторожный, пробный — чуть ниже его уха. Возможно, ты больше не знаешь этого Чонгука, но ты знаешь того, которого любила. Того, которого всё ещё любишь. Ты знаешь, как он вздохнёт. Как его руки сожмутся сильнее. Ты помнишь, как раньше целовала его в это место, а он шептал: «Не начинай то, что не сможешь закончить, детка», — и ты смеялась, потому что всегда, всегда заканчивала. Помнишь тепло, расцветающее в груди. Любовь. Сейчас он этого не скажет — ты знаешь. Интересно, если бы сказал, звучало бы это как не начинай то, что ты уже закончила. Он тихо смеётся — скорее выдыхает, чем смеётся — и спрашивает: — Что ты делаешь? — Не знаю, — отвечаешь ты, потому что это правда. А потом, ещё тише: — Наверное, я просто скучаю по тебе. В Чонгуке идёт война. Ты видишь её — бурю, колеблющиеся белые флаги, взгляд, мечущийся между твоими губами и глазами. Ты не знаешь, что именно он ищет, но напряжение не исчезает. И, как в жизни, когда кажется, что худшее уже позади, в облаках появляется разлом — узкий луч серебристо-тёплого света. Чонгук запускает пальцы в твои волосы, большими пальцами касается линии челюсти. Откидывает твою голову назад. В янтарном свете уличных фонарей он выглядит почти нереальным. — Нам не следует, — говорит он. Ты киваешь. Ты знаешь. Боль в его глазах зеркалит твою собственную. Но когда он добавляет: — Позволь мне отвезти тебя домой. Позволь мне позаботиться о тебе, — тебе становится всё равно. Ты снова киваешь. Всё вокруг окрашивается в янтарный. Восемь месяцев — это слишком долго, чтобы жить без поцелуев Чонгука: намеренных, требовательных, ненасытных. Он пахнет так же. Так же, как в тот самый первый раз, на вечеринке первого курса, когда ты осмелилась его поцеловать, и его язык пах дешёвым алкоголем. Чонгук пахнет запретным — и возвращением домой. Ты не помнишь, как вы добираетесь до его квартиры. Но то, как ты спотыкаешься на пороге, кажется до боли знакомым. Дверь едва успевает закрыться, прежде чем Чонгук вторгается в твоё пространство: поднимает тебя, твои ноги обвивают его бёдра, он прижимает тебя к себе, и ваши тела движутся вместе, будто знают этот ритм наизусть. Все эти тихие звуки, срывающиеся с его губ — всё это знакомо. Это не просто выученный танец. Это память. Инстинкт. Ты могла бы быть вдали от Чонгука не месяцы — годы, — и твоё тело всё равно знало бы, что делать. Он несёт тебя в спальню, и ты не позволяешь себе думать о том, кто ещё бывал на этих простынях. Мысли не успевают за тем, как он опускает тебя на кровать — бережно, почти благоговейно, словно боится потревожить что-то хрупкое. Его поцелуи ложатся на твои губы, на линию челюсти, скользят к шее — мягкие, рассеянные, невесомые, как пудра. Это ощущается как весна. Ты проводишь ладонями по бархатистому кашемиру его свитера, чувствуя, как ткань поддаётся под пальцами, снимаешь его через. Он вздыхает — глубоко, прерывисто, будто вдыхает жизнь в то, что не должен. В то, что, возможно, давно должно было остаться мёртвым. Но затем твои руки находят его кожу — тёплую, живую — и весь мир сужается до этого прикосновения, до шелковистого тепла под пальцами. — Я всё ещё люблю тебя, — шепчет Чонгук у самых твоих губ. Его татуированные пальцы лениво играют с пуговицей на твоих джинсах, будто он колеблется, будто даёт тебе последний шанс передумать. Потом пуговица поддаётся, ткань скользит вниз по бёдрам, останавливается на щиколотках неловко, небрежно — и это кажется таким человеческим, таким настоящим. Немного неудобно. Немного смешно. И почему-то именно это — то, как он тихо, почти виновато говорит: — Чёрт… я так по тебе скучал, — ломает тебя окончательно. Всё происходит слишком быстро. И одновременно — будто вы застряли в этом мгновении, между прошлым и настоящим, там, где чувства ещё не успели понять, что им не место здесь, а тела уже всё решили. Чонгук не снимает с тебя рубашку. Задирает её, обнажая грудь, и целует открывшуюся кожу. Впивается в неё зубами, дает тебе секунду на то, чтобы почувствовать боль, а потом зализывает следы. Устраивается между твоих ног и доводит тебя до оргазма ртом и пальцами. Задыхаясь, он шепчет тебе в бедро: — Я просто хочу смотреть на тебя, — и в его голосе слышится тоска и желание. Как будто это что-то значит. Он все еще ласкает себя, все еще возбужден. На долю секунды он собирается пошевелиться, но передумывает. Смотрит в сторону, а потом снова на тебя. Снова начинается буря. — Ты… — начинает он, но тут же сглатывает. Смело смотрит на тебя с надеждой, несмотря на бурю. — Ты была с кем-то еще? С тех пор как…? Нет, не была. Однажды попыталась — очередная дурацкая вечеринка, еще одна порция дешёвого алкоголя, но ничего не вышло. Он не был похож на Чонгука на вкус, не вызывал тех же ощущений. Две части головоломки, которые никак не складывались. А вот у Чонгука все сложилось. Ты услышала от друга своего друга кое-что, что не предназначалось для твоих ушей. Парни называли такое «отскоком», и в твоей голове пронеслось столько отвратительных мыслей. Прошло пять месяцев. Чонгук трахал другую девушку в своей постели, пока ты лежала в своей, мучаясь вопросом, стоит ли поздравлять его с днем рождения. Имела ты на это право или нет, но тебе все равно было больно. (Ты написала. Ты миллион раз перечитывала сообщение, собирала всю свою смелость, прежде чем отправить его. Сообщение осталось без ответа, как ты и ожидала, и ты подумала, что это потому, что Чонгук не хочет с тобой разговаривать. Ты думала, что бередишь раны, которые еще не зажили, и это было больно, но ты все понимала. Но Чонгук не ответил, потому что трахал другую девушку. На его языке был вкус другой женщины, он выдыхал в темноту чужое имя. Хуже всего было то, что ты чувствовала себя униженной). И до сих пор чувствуешь, если быть честной с самой собой, поэтому ты врешь. — Я… да, — отвечаешь ты. — Один раз. Похоже, Чонгука это тоже задевает. — Понятно, — отвечает он, сдерживая слезы. — Да, ладно, я просто… презерватив. Ты… — Чонгук… — Ты уверена? Может, не… — он вздыхает, роняет презерватив на кровать и опускает голову. — Что мы делаем? Ты смотришь в потолок. На нем нет ничего, кроме разводов на штукатурке. — Не знаю, — признаешься ты. — Наверное, причиняем друг другу боль. Чонгук проводит пальцами по твоему бедру. Сжимает кожу, словно хочет оставить синяки. Словно хочет, чтобы к утру у тебя осталось что-то на память о нём. — Иногда я очень злюсь на тебя, знаешь? — Да, поверь, я знаю. Он кивает. Теперь, когда ты за ним наблюдаешь, он не смотрит тебе в глаза. — Я все еще так сильно тебя люблю, черт возьми, и все еще злюсь. Что мне с этим делать? Что я… черт, я думал, что все прошло. Думал, что увижу тебя и ничего не почувствую, — на тыльной стороне его левой ладони свежая татуировка. Раньше ты её не замечала, но замечаешь сейчас, когда он проводит рукой по лицу. Ты также замечаешь, как меняется атмосфера, как в долю секунды его душевная боль сменяется чем-то другим — может быть, решимостью. Упрямством. Как будто он знает, чем все это закончится, но все равно сделает это. Он найдет самую болезненную точку и надавит на неё, вонзит в неё пальцы, и это будет неизбежно, предрешено. Он мог бы это предотвратить, но не стал. — Ты трахалась с кем-то другим, — усмехается он. Чонгук рвёт фольгу зубами, сверкнув белизной зубов в темноте своей спальни. Натянул презерватив, как будто это доставляет неудобство. Как будто ты доставляешь неудобство. — Тебе было хорошо? Оно того стоило? Ты закатываешь глаза, чувствуешь, как у тебя перехватывает дыхание, потому что ты не собираешься плакать при нем. Чонгук переспал с какой-то другой девушкой и теперь поливает тебя грязью, и это лицемерно, отвратительно и несправедливо, но ты не собираешься из-за этого плакать. Ты нажимаешь на педаль газа до упора и говоришь: — Да, стоило, — и с каким-то злорадством видишь, как он зажмуривается, словно это может избавить его от боли. Когда-то вы любили друг друга. Чонгук улыбался тебе, когда ты лежала под ним обнаженная. Придвигался ближе и шептал, что любит тебя, прежде чем войти в тебя, хотя ты и так знала, чувствовала это во всем, что он делал. Теперь он не улыбается. Теперь он наклоняется, плюет на твою промежность, входит и не говорит ни слова, черт возьми. По крайней мере, словами. Потому что то, как он тебя трахает, говорит само за себя. Безразлично, отчаянно, с горечью. Он хватает тебя за бедра и врывается в тебя яростно и быстро. Он берет твою руку, кладет её на клитор и говорит, чтобы ты довела себя до оргазма. Ты — просто неудобство. Он говорит, что скучает по твоей тугой вагине, по тому, как она обволакивает его член, по тому, как ты кончаешь под ним, но Чонгук не говорит, что скучает по тебе. Есть момент, сразу после того, как он кончает в презерватив и остается в тебе, чтобы перевести дух, когда ты думаешь, что он вот-вот скажет это. Что он скажет, что любит тебя, несмотря на комок в горле, что извинится, что спросит, почему вы двое не можете разобраться. Но это всего лишь момент. Чонгук ничего не говорит. Он выходит из тебя, стягивает презерватив и молча встает, чтобы выбросить его. Тебя бесит его молчание. Его безразличие. Чонгук ненавидит тебя за то, что ты солгала о том, что он сделал на самом деле, так что ты тоже можешь молчать. Ты тоже можешь обращаться с ним как с неудобным, дешевым любовником. Ты можешь встать, найти свою одежду, одеться и позволить ему смотреть, как ты натягиваешь трусики, и ничего не чувствовать. Ты можешь сказать: — У тебя чертовски много наглости, — и не скрывать обиду в голосе, потому что она заслуженная. — Ты тоже трахался с кем-то еще. Восемь месяцев — это слишком долгий срок, чтобы скучать по кому-то и жить фантазиями. Достаточно долгий, чтобы прокручивать в голове диалоги, репетировать острые реплики, представлять, как всё будет — правильно, красиво, с расстановкой. Ни в одном из этих сценариев не было этого: ты, полностью одетая, с телом, всё ещё помнящим его, пахнущая ночью и близостью, говоришь: — Уже поздно. Я сама найду дорогу. Слёзы на его щеках появляются слишком быстро. — Нет, — говорит он, ломаясь. — Позволь мне… детка, пожалуйста. Прости меня. Я отвезу тебя. Ты качаешь головой. И этого достаточно. Чонгук не спорит. Не тянется к тебе. Не удерживает. Он просто остаётся стоять — как человек, который понял слишком поздно, что именно потерял. Дверь закрывается. Титры. Второй Чимин хочет поговорить с тобой — о девушке, с которой ты встречаешься. Вот это новость. И, если честно, говорить особенно не о чем. Ты рассказываешь, что вы познакомились на одной из студенческих выставок факультета искусств, и опускаешь детали. Не говоришь о том, что там были все старые друзья Чонгука. О том, что он тоже участвовал бы, если бы не бросил учёбу после того, как ты разбила ему сердце. Не говоришь, что в другой жизни ты пришла бы туда ради него — чтобы поддержать, улыбнуться из толпы, сделать вид, что всё в порядке. Не говоришь и о том, что на самом деле это было извращённое любопытство: ты, не студентка художественного факультета, бродила между залами, высматривая, не висят ли его фотографии на стенах. — Она милая? — спрашивает Чимин, едва не сталкиваясь с тобой лбами, когда кто-то грубо толкает его в плечо. — Грёбаный мудак. Ты киваешь. — А почему я должна встречаться с кем-то немилым? Чимин — вечно беззаботный, но иногда решает быть честным — смотрит на тебя поверх своего стакана. — Потому что ты сейчас в фазе саморазрушения и не слишком хорошо соображаешь. — Что это, блядь, значит? — Ровно то, что я сказал. Я рад, когда ты счастлива, ты знаешь, но… — он замолкает, подбирая слова, — совершенно очевидно, что ты всё ещё не пережила Чонгука. Вот и всё. Ты фыркаешь. — Вот и всё? — повторяешь ты так, будто это пустяк. Будто это не что-то, что живёт под кожей. — Проще притворяться, когда между вами тысячи километров, — добавляет Чимин мягче. Он, должно быть, замечает, как ты вздыхаешь, потому что его взгляд теплеет. — Расскажи мне о ней. Она красивая. Добрая. Умная. Курит сигареты с гвоздикой, и этот запах всегда остаётся на её коже. Ты знаешь, как доставить ей удовольствие, но не знаешь, на чём она специализируется — думаешь, что на моде, потому что она всё время прикладывает к твоей коже образцы тканей. Говорит, что тебе идёт, а что нет. Говорит, какие текстуры не работают, что слишком тёплые для тебя — ей не нужно говорить, что слишком холодная — это всегда ты. Она красивая, добрая и умная. И она даже не подозревает, что ты всё ещё любишь другого. Ты не можешь рассказать об этом Чимину. Не можешь сказать, как она затащила тебя в тёмный угол галереи и поцеловала так, что у тебя перехватило дыхание. Как довела тебя до оргазма пальцами. Как имя Чонгука едва не сорвалось с твоих губ, когда ты задрожала её руках. Ты не можешь рассказать почти ничего, поэтому говоришь: — Она милая. Подходит мне. И это не звучит убедительно ни для одного из вас. Чимин не упрекает тебя. Не в этот раз. Он смотрит в огонь, пламя дико пляшет, отражаясь в его глазах. — Просто будь осторожна, — говорит он. — Ты тоже можешь причинить ей боль. Возможно, даже большую, чем ему. — Чимин… — Просто будь осторожна, — повторяет он. Ты киваешь. Что ещё остаётся? Кроме как ждать неизбежного краха. Немного несправедливо, думаешь ты, что Тэхён с каждым годом становится старше. Немного несправедливо, что чувство вины не позволяет тебе отказываться от приглашений. Немного несправедливо, что ты всё ещё умеешь вычленять смех Чонгука из толпы. Немного несправедливо, что друзья детства, ставшие знакомыми, всё ещё бросают косые взгляды, когда кто-то другой прикасается к нему — будто он всё ещё кому-то должен, будто от него чего-то ждут. Час. Ты продержалась на час дольше, чем в прошлом году. Это немного, но ты всё равно позволяешь себе гордиться. Ты выпила пару бокалов. Поговорила не только с Чимином. Смогла игнорировать то, как Чонгук игнорирует тебя; то, как он покидает комнату, едва ты в неё входишь. Может, так даже лучше. Может, именно это тебе и нужно. Час — достаточный срок. Чимин не комментирует хруст в твоих костях, когда ты поднимаешься. Никто не нуждается в напоминаниях о возрасте. Он не спрашивает, всё ли с тобой в порядке, не предлагает подвезти. Он просто смотрит на тебя — внимательно, оценивающе, словно гадая, может ли молния ударить дважды. Сможешь ли ты пройти мимо Чонгука и уйти, не совершив ещё одну ошибку. Ты можешь. По крайней мере, ты можешь пересечь двор Тэхёна. Можешь лавировать между липкими телами и девушками на чужих коленях. Можешь выбросить стакан в переполненную урну. Можешь притвориться, что взгляды в спину — доброжелательные. Ты можешь дойти до ванной. Раздражает, что телефон вибрировал всю ночь лишь затем, чтобы разочаровать тебя. Глупость. Ты пролистываешь сообщения — смайлики, флирт — от человека, с которым ты встречаешься. Той, кому ты сказала, что ляжешь спать пораньше. Ты должна чувствовать вину. Должна — но лицо в зеркале выглядит не виноватым. Оно выглядит уставшим. Немного опустошённым. Но, наверное, так и выглядит жизнь. А возможно ты выглядишь так, потому что последние два года своей жизни ты гонялась за призраками. Стук в дверь заставляет тебя вздрогнуть. Телефон выскальзывает из рук, падает на пол — экран, вероятно, разбит. — Минутку! — кричишь ты, неожиданно ошеломлённая собственной усталостью. Стук не прекращается. Ты стоишь на коленях на холодном полу ванной и хочешь только одного — плакать. Ты не хочешь быть здесь. В этом доме. В этом городе. Не хочешь больше притворяться, поддерживать иллюзию дружбы. Не хочешь снова возвращаться туда, где каждая улица напоминает о твоих ошибках. — Минутку, блядь… Слова застревают в горле. Потому что в дверях стоит Чонгук — и воздуха в лёгких становится слишком мало, чтобы дышать. Хуже становится, когда он входит и закрывает за собой дверь. Пространство сжимается. Ты чувствуешь, что вот-вот утонешь. Или закричишь. Или заплачешь. Или всё сразу. Ты всё ещё на коленях. Когда ты смотришь на него, это слишком похоже на покаяние. Слишком похоже на то, как выглядят люди, которые просят прощения, даже не произнося ни слова. Ты резко поднимаешься, игнорируя прилив крови к голове и иголки в онемевших ногах. Чонгук всё ещё молчит — и по тому, как он напряжен, ясно: он может молчать бесконечно. Всё, что тебе остаётся, — удерживаться на ногах, когда каждая клетка тела умоляет тебя опуститься обратно на холодный пол. Наконец он говорит: — Ты с кем-то встречаешься. Это не совсем вопрос. Скорее — осторожное утверждение, проверка почвы, просьба о разрешении, замаскированная под равнодушие. — Я… да, — ты сглатываешь. — Начало отношений. Он тихо мычит в ответ. Делает шаг ближе. Прислоняется бедром к раковине, проводит языком по нижней губе, затем цепляет зубами кольцо пирсинга — жест, знакомый до боли. — Да? — говорит он. — Он хорошо к тебе относится? — Она, — поправляешь ты. В его взгляде что-то мелькает. Удивление, возможно. Когда-то Чонгук знал о тебе всё — но не это. — И да, — добавляешь ты тише, почти шёпотом, — она хорошая. Тебе неловко. Это нелогично, ты знаешь: тебе не в чем оправдываться, не за что чувствовать вину. И всё же в груди поселяется тяжесть — ощущение тайны, которую ты не должна хранить; стыда, которому не находишь имени; ожидания осуждения, которого не происходит. Удивление в глазах Чонгука тает, уступая место чему-то менее определённому. Неуверенности, если подумать. — Ты счастлива с ней? Ты пожимаешь плечами. — Я же сказала. Это что-то новое. Он всё ещё соревнуется с прошлым — поэтому задаёт следующий вопрос: — Это похоже на то, что было у нас? Ты знаешь ответ ещё до того, как он прозвучит вслух. — Я не думаю, что что-то может быть похожим. Это честно. Ты не говоришь эти слова, чтобы его утешить, но он всё равно выглядит удовлетворённым — и именно в этот момент ты понимаешь, почему люди так много пишут о первой любви. Потому что вы стоите вдвоём в тесной ванной, за закрытой дверью, всего в нескольких шагах друг от друга, и ты думаешь: Я не думаю, что когда-нибудь полюблю кого-то сильнее него. Даже спустя два года. Я не думаю, что когда-нибудь оправлюсь. Ты думаешь: Я бы попробовала снова. Снова и снова. Если бы он попросил. Позже — когда ты будешь одна, в своей детской кровати, с лицом, исчерченным слезами, в компании только вины и стыда, — ты не сможешь вспомнить, кто сделал первый шаг. Ты будешь знать лишь, что кто-то из вас его сделал. Когда-то ты знала о Чонгуке всё. Могла вспомнить его вкус по памяти. Но сейчас всё иначе. Он целует тебя — и на вкус он как пепел. Не совсем как гвоздичные сигареты, которые курит твоя девушка, но достаточно похоже, чтобы это сходство жгло горло, как кислота. Достаточно, чтобы ты закрыла глаза и снова позволила себе притвориться. На этот раз в поцелуях нет нежности. Есть только рот Чонгука, прижатый к твоему — настойчивый, почти злой, не оставляющий пространства для дыхания. Есть холодная раковина, впивающаяся тебе в спину. Его руки на твоей талии, тянущие за край юбки. Есть лишь разочарование и отчаяние двух людей, которые любят друг друга — и которые никогда не смогут быть вместе. Чонгук спрашивает, сплевывая в руку и смазывая свой член, собираешься ли ты ей рассказать. Ты, уже не в силах сдерживаться, отвечаешь, что не знаешь. Чонгук спрашивает, когда ты сжимаешься вокруг него и тянешь его за собой к оргазму, вернёшься ли ты к нему, если он попросит. Ты, уже зная ответ на этот вопрос, говоришь, что вернёшься. Но Чонгук ни о чём не просит. Когда всё заканчивается, он выбрасывает презерватив и кое-как помогает тебе привести себя в порядок и ни о чем не просит. Он плещет водой себе на лицо, поправляет волосы и ни о чём не просит. Он заправляет член обратно в трусы, застёгивает джинсы и ни о чём не просит. Чонгук держит руку на дверной ручке и не просит тебя вернуться. Вместо этого он спрашивает: — Как долго ты собираешься это продолжать? На этот раз у тебя нет ответа. Третий Ты уезжаешь ещё дальше — поступаешь в аспирантуру. Ты пытаешься увеличить дистанцию между собой и Чонгуком, между собой и всеми скелетами в своём шкафу, но на деле лишь перекладываешь их из одной коробки в другую и забираешь с собой. Некоторые вещи не оставляют позади — их просто носят с собой вечно. Ты встречаешь Новый год, бесконечно куря на заднем дворе родительского дома сигареты с гвоздичным вкусом — той же марки, потому что сердца легко разбить, а от привычек избавиться куда труднее. Иногда приятно причинять боль себе тем же способом, каким ты причиняешь её другим. Поэтому ты куришь одну за другой и не идёшь на день рождения Тэхёна — потому что тебя не пригласили, и это не ранит так сильно, как могло бы. Так же, как и то, что Чимин не звонит тебе, когда ты собираешься домой — потому что вы не разговаривали целый год. Часы показывают полночь. Кто-то запускает фейерверки. Абсолютно ничего не меняется. Не бывает непродуманных решений. Нет иллюзий, что в этом году ты «возьмёшь себя в руки». Есть только ты и постель, которую ты сама себе приготовила; автопилот, который ты не можешь — и не хочешь — выключить, потому что всё равно не знаешь, куда идти. Проще позволить ему вести. Есть вина, есть стыд, есть багаж — но это всё старые знакомые. Старые шрамы. Толстовка на тебе не твоя. Она почти не защищает от пронизывающего холода, пробирающегося до костей. Чонгук тоже не твой — и всё же он снова рядом, как будто принадлежит тебе. — Не против, если я присяду? Ты пожимаешь плечами, указывая на пустой стул рядом. В маленьком камине догорают последние угли, и ты смотришь на них, потому что больше не можешь смотреть на Чонгука. — Тебя не было у Тэ. — Меня не приглашали. — О… — он выдыхает. — Прости. Я не знал. Я бы… — Всё в порядке. Я бы всё равно не пошла. Он слышит то, что ты не говоришь. Я бы не пошла, потому что больше не могу быть рядом с тобой. Потому что не доверяю себе рядом с тобой. Потому что сожгла всё хорошее в своей жизни, пытаясь удержать тебя. — Да… — тихо говорит он. — В этом есть смысл. Чонгук написал тебе. Спросил, можно ли увидеться. Сказал, что просто хочет поговорить. Ты никогда не придавала значения символам, но ближе к полуночи в канун Нового года это показалось подходящим моментом, чтобы перестать сопротивляться. Теперь, когда говорить особенно нечего, все его надуманные предлоги выглядят прозрачными. — Чимин был там? Чонгук кивает. — Ты не знала? Ты качаешь головой. Чувствуешь себя чем-то тяжёлым, неподвижным, как бетон. — Нет. Мы не разговаривали с прошлых зимних каникул. — Из-за… Как жестоко, что ты призналась Чимину, а не единственному человеку, который действительно заслуживал знать. — Да. — Мне жаль. Ты снова пожимаешь плечами. — Всё нормально. Это ненадолго. Просто пока я не разберусь со своим дерьмом. И вообще, было нечестно втягивать его во всё это. — Всё не так просто, — говорит Чонгук, и его слова звучат так, будто он отчаянно хочет, чтобы они были правдой. Будто он повторял эту фразу себе снова и снова. — Я бы… я бы поступил иначе, если бы мог. — Да, — отвечаешь ты. — Конечно. Снова тишина. Ты достаёшь ещё одну сигарету, предлагаешь Чонгуку. Он отмахивается. — Гвоздичные? Странный выбор. — Просто кое-что подцепила по дороге. Он снова слышит невысказанное. Их курила она. Мне легче, когда я причиняю себе боль тем, что напоминает о ней. Когда запах остаётся на руках, на одежде, в волосах — я чувствую себя менее одинокой. — Ваши отношения… Это было… по-настоящему? — спрашивает он. — Не имеет значения, — отвечаешь ты, щёлкая зажигалкой, и говоришь сквозь дым. — У них никогда не было шанса. Во всяком случае, настоящего. — Твои родители знают? Ты горько усмехаешься. — О чём? Что я поступила в аспирантуру и начала трахаться с женщинами? Он пожимает плечами, и ещё смеет выглядеть смущенным. — Нет… не знаю. Я просто… Смех, который вырывается из тебя, обжигающий и горький, на вкус как табак. — Нет, Чонгук. Я возвращаюсь к тебе, потому что всё ещё надеюсь, что ты попросишь остаться. Потому что всё ещё надеюсь, что ты меня хочешь. — Я почти попросил, — признаётся он, сглатывая. — В первый раз. — Когда ты вёл себя как мудак из-за того, что я спала с кем-то ещё? — ты качаешь головой. — Ты не хотел, чтобы я вернулась. Ты просто не хотел, чтобы я была с кем-то другим. — Откуда ты вообще знаешь, чего я хочу? — огрызается он. — Ты никогда не спрашивала меня о моих желаниях. — Потому что это не имеет значения, — отвечаешь ты, заученно, устало. — Не имеет значения, чего мы хотим. Мы просто будем продолжать причинять друг другу боль, пытаясь получить желаемое. Ты резко втягиваешь воздух и вытираешь слёзы. — И никогда не получим. — Ты не можешь знать. — Тогда попроси. Он вздрагивает, смотрит на тебя широко раскрытыми глазами. — Попроси меня вернуться по-настоящему, Чонгук. И я вернусь. Тишина. Раз. Два. Три. Четыре. Где-то снова взрывается фейерверк. Лает собака. Так холодно, что ты видишь его дыхание — каждый выдох вместо слов, которые он так и не произносит. Ты знала, что так будет. Знала — и всё равно пустота в груди не становится меньше. Ты призналась Чимину, думая, что молчание по отношению к другой женщине было милосердием, подарком, избавлением от боли. Теперь ты понимаешь: иногда молчание — самая жестокая вещь из всех существующих. Четвертый и последний Приближается выпускной. Это последние зимние каникулы, которые ты проводишь дома. Твой психотерапевт предполагает, что ты унаследовала склонность к компартментализации от родителей — умение раскладывать чувства по ящикам и делать вид, что они там не воют от боли. Они ничего не говорят. Видят груду коробок, голые стены твоей спальни — и не задают вопросов. Смотрят, как ты укладываешь вещи в машину, и не предлагают помочь. Они молча переживают своё горе, и когда ты больше не можешь этого выносить, произносишь, почти на выдохе: — Знаете, на последнем курсе я встречалась с девушкой. И снова — тишина. Но тебе приятно это сказать. В этом есть что-то освобождающее, почти целительное — возможность быть собой перед другими, не прячась. Когда ты уезжаешь насовсем, тебе не хочется снова упаковывать те же самые скелеты. Ты встречаешься с Чимином за обедом и принимаешь как данность, что всё будет странно — что нужно заполнить почти два года молчания. Ты не извиняешься, и он не требует извинений. Он просто спрашивает, стало ли тебе лучше. — Я делаю всё, что в моих силах, — отвечаешь ты. Это звучит по-человечески. Честно. Этого достаточно, чтобы он улыбнулся тебе тепло и без упрёка. С Чонгуком всё сложнее. Такой багаж невозможно аккуратно упаковать. Ты собиралась зайти к нему, чтобы поговорить. Сказать, что больше не вернёшься. Здесь для меня ничего не осталось, — хотела сказать ты. А я? — мелькнула мысль и тут же исчезла, разделив судьбу миллиона других невысказанных слов между вами. Потому что есть он — и есть твоё отчаянное желание вернуться к чему-то, хотя бы отдалённо напоминающему нормальность. Ты потеряла себя, когда потеряла Чонгука, и теперь тебе нужно понять, кто ты без него. Кем ты становишься, когда перестаёшь бежать и позволяешь своим демонам догнать тебя. Нужно услышать, что они хотят сказать. Возможно, Чонгук лучше всех сформулировал это ещё в прошлом году: «Это не так просто. Я бы сделал это, если бы мог». Потому что ты — предсказуема. Потому что ты склонна к саморазрушению. И потому что, даже зная это, ты всё равно идёшь вперёд. Ты обнаженная, лежишь под ним, твои пальцы путаются в его волосах, когда он прижимается к тебе бедрами, более нежно, чем ты заслуживаешь. Его губы скользят по твоей коже, и каждое прикосновение ощущается как клеймо. Такое чувство, что он одновременно и издевается над тобой, и объявляет, что ты погублена для любого, кто может прийти после него. Такое чувство, что ты будешь любить его до самой смерти. (Где-то должна существовать версия тебя — вне досягаемости Чонгука, вне его орбиты, вне его постели. Но прямо сейчас, когда он переплетает ваши пальцы и поднимает их над головой, ты не можешь представить, кем она могла бы быть). Восемь месяцев — слишком долгий срок, чтобы прокручивать в голове все слова, которые ты так и не произнесла. Четыре года — еще хуже. Прошло четыре года, а ты все еще не можешь заставить себя попросить его попробовать снова. Но после этого — пустота. Нечего беречь. Нечего терять. Поэтому голос у тебя хриплый, сорванный, когда ты произносишь: — Чонгук. Он тихо стонет, прикусывая твою шею, потому что ему нравится, как ты говоришь его имя. Как будто в этом звуке есть что-то большее, чем просто обращение. — Чонгук, — повторяешь ты, потому что он чувствует спешку, слышит паузу, слышит то, что ты не решаешься сказать вслух. — Да, малыш, — отвечает он, почти шепотом. — Скажи. Что бы это ни было — скажи мне. Он двигает бедрами быстрее. Раньше он бы постарался продлить момент разрядки, но сейчас он несется к нему на всех парах. Ты знаешь, что после этого ничего не будет, но тебе нужно подтверждение. Тебе нужно наконец поставить точку. — Я хочу… — его член скользит в тебя, и у тебя перед глазами все плывет. — Черт, я хочу… хочу, чтобы ты поехал со мной. Он смеется, довольный собой, и, наверное, ухмыляется. — Продолжай так сжимать меня, и я скоро кончу. — Нет, — настаиваешь ты, и тебя саму пугает твердость в собственном голосе. — Когда я уеду… поехали со мной. Мир будто замедляется. Чонгук отстраняется. Поднимает руки — жест почти защитный, как будто ему вдруг становится холодно, как будто между вами внезапно образуется пустое, неуютное пространство. В его глазах — только растерянность. — Что? — говорит он. Ты сглатываешь. — Я не спрашивала тебя раньше. В прошлом году. Я просто… оставила всё на твоё усмотрение. И ты прав — я не спросила, чего хочешь ты. Но я и не сказала, чего хочу я сама, — ты делаешь вдох, будто собираешься нырнуть. — Я говорю тебе сейчас. Я прошу тебя… Дальше слова не идут. Молчание Чонгука обрывает всё. Оно тяжёлое, окончательное — из тех, что не требуют пояснений. Из тех, что отвечают лучше любых слов. И ты понимаешь: после этого уже ничего не может быть. То, как он отстраняется и переворачивает тебя на живот. То, как он трахает тебя — так быстро и жёстко, как только может. То, как он любил тебя открыто и честно, а теперь держит всё, что осталось, при себе, словно стыдясь этого. Иногда молчание — самый жестокий ответ из всех. Титры.