Любовь, конфеты и немного диабета

***

Заиграла медленная романтическая музыка. Зазвенели бокалы, зашипело шампанское. Освещение в парадном зале мерцало всевозможными оттенками розового. Все веселились, чокались и танцевали. Жаль, что здесь не присутствовал Ланцелот — со своим кокетством и манерами истинного средневекового джентльмена он бы точно тут всех превзошёл. Что касалось виновных сладкоежек, то они всё ещё лежали тюфяками в римском лазарете, — ковбои понимали, что какого-либо комфортного и при этом стерильного места для больных у них особо не было, поэтому отдали всю инициативу «тогабоям» — вынужденные пропустить всю вечеринку. Октавиус недовольно смотрел в пустоту, изредка почёсывая его аллергические прыщи, сейчас уже замазанные зелёнкой. Он до сих пор был обозлён на легкомысленность Джедедайи, но не меньше на самого себя, что он так глупо поддался упрямому обаянию этого белокурого простака. Он честно помнил предупреждения Ларри и сам подозревал, что поедание такого количества сладкого им ничем хорошим не обернётся. Но нельзя сказать, что в Древнем Риме вовсе была такая штука, как шоколад — и это тоже причина, почему он тоже «вошёл во вкус». И полководец смиренно принимал уколы совести, лёжа на кушетке со скрещёнными на груди руками. Джед же так и лежал бесцветным и скрученным, цепляясь за живот, в котором режущие боли и после принятия лекарств толком не проходили. Его позднее осознание и стыд мучили куда хуже, чем Октавиуса, но не ужаснее физиологической боли. Потому напряжённую тишину нарушали его сиплые постанывания и слезливые айканья. Октавиус вскоре отпустил обиду, не в силах дальше слушать страдания лидера ковбоев, и, повернувшись к нему, вполголоса спросил: — Не проходит? В ответ донеслось жалобное мычание. Римлянин осторожно слез с кушетки и забрался к Джедедайе, притянув его к себе и ласково приобняв его. — Тш-ш-ш-ш... Скоро всё отступит, — трепетно прошептал он, пробирая пальцами пушистые локоны Джеда. Вскоре рука Октавиуса медленно проскользнула под рубашку ковбоя и начала нежно поглаживать его живот. — П-п-прости, п-пожалуйста... — хныкнул Джедедайя и уткнулся лицом в шею полководца. — За что? — Как за что!.. За мою тупость... Я такой идиот... Я испортил нам весь праздник!.. Я же хотел с тобой потанцевать под медляк на этой глупой вечеринке и... Будь проклят этот поганый шоколад!.. П-прости меня!.. — Джед тихо заплакал и от вины, и от нестерпимых болей. — Что ты, что ты! Тише, amor meus... Suus ' non vestrum erit flagitium, — Октавиус стал заботливо утирать слёзы с впавшего лица Джеда и целовать его в темя. — В принципе такой исход был предсказуем — в наших диорамах такие десерты каждый день не увидишь! А по поводу праздника... С тобой мне и этот день Святого Валентина не нужен, чтобы пиршествовать и танцевать под музыку любви! Октавиус ласково взял Джедедайю за скулы и, приподняв его голову, задержал губы на его лбу. Тот растроганно захихикал, на его щеках даже появился лёгкий румянец. — Ты больше не злишься?.. — В этом больше нет смысла. — Но у тебя и аллергия из-за этого... — Пф-ф-ф! Куда страшнее получить смертельное ранение в бою! А это так, ерунда. Почешется и пройдёт. Главное, чтобы у тебя сейчас прошли боли, не то ты походишь на живого мертвеца. — Мне уже чуточку полегче... — Не обманываешь? — римлянин слегка пощекотал своего ковбоя. Тот рассмеялся, пытаясь уворачиваться от игривой атаки. — Да, честно-честно! Окти, хватит! Щекотно! Они вместе расхохотались, обнимаясь и дурачась. Из парадного зала тоже послышались задорный смех и весёлый звон стекла. Джед и не заметил, как боли на радостях вправду ослабли, даже если от неуместного переизбытка эмоций он быстро утомился, из-за чего он стал часто широко зевать и подрагивать, как от холода. — Совсем утомился? — осведомился Октавиус, накручивая золотистую прядь ковбоя на палец. — Походу... — опять большой зевок. — Тогда лучше подремли немного. Я никуда не отойду. Джедедайя фыркнул — он успел заметить, как Октавиус пытался сползти с кушетки. Как пьяный шатался из стороны в сторону с подкашивавшимися ногами. И куда он так отойдёт? Тем не менее Джед расположился поудобнее на своём полководце, будто тот стал его постелью, и уже спустя время он уснул, сладко посапывая с приоткрытым ртом. Октавиус чуть улыбнулся, всё ероша пышную гриву Джеда. В душе он даже обрадовался, что с ними случилась такая неприятность. Сейчас он чувствовал себя куда счастливее, чем если бы они не решили продегустировать конфет и остались на праздник. Да, жаль, что он не потанцует под медленную музыку с Джедедайей, не устроит с ним свидание под красочными бутонами искусственных цветов. Но сейчас, когда тот распластался на нём с чувством полной безопасности и уюта, спокойно дыша и продолжая тесниться в объятиях, он не мог сильно горевать об утраченных возможностях. Ему казалось, что день Святого Валентина проходит прямо здесь, в этом скромном римском лазарете. Римлянин вновь оставил нежный поцелуй на лбу ковбоя, прижав его к себе плотнее. Тот что-то мило пробормотал и зарылся глубже в грудь Октавиуса. Щёки Джедедайи покрылись очаровательной розовизной, как у клубничного мармелада или вишнёвого мусса. Как у тех самых запретных для них сладостей. Но пусть их даже будет под несколько ящиков — их сладкость не сравнится с этим чудесным, незабываемым моментом.