Демоны ищут тепла

. Трель дверного звонка прошивает тишину квартиры ровно в час ночи — Илья вздрагивает под отсветами экрана, уязвимый в отголосках дремоты. Поднимается с кресла, цепляет пульт и вырубает бубнящий телик, избавляя комнату от посторонних голосов. В звонок жмут повторно, настойчиво. Илья подходит к двери — цедя шаги и вдох, медленно и осторожно, будто в кругляшке дверного глазка гнойником вскрылась сама преисподняя. Илья даже знает, под каким именем она притаилась. Как и то, что однажды обмолвился по дурости если будешь в Питере, ты заходи, конечно. Преисподняя на ножках ухмыляется сразу с порога — глаза залиты чернотой, улыбка оскалом и надрезом по коже. — Не спишь, — не спрашивает, а утверждает, довольно подмечая данный факт. Будто сам и насылал на Илью бессонницы, посвистывая смехом. — Ванна не занята у тебя? — Ты принёс живого карпа? — Хуярпа. Отойди-ка, Илюш. Илья молча отступает в сторонку. Влад дёрганным движением расстёгивает пальто и попутно разувается, покачивается и упирается чумазой рукой в дверной косяк, топчет на белый кафель кладбищенской землёй. — Воды принеси, — просит он — голос упал до хрипотцы, ноги ведут по коридору до ванной. — Святую? — Обычную, в бутылёшках. — А мне… С тобой? — Потом, сначала принеси, — раздражённо отзывается Влад, закрыв перед носом Ильи дверь. Илья вздыхает и торопится на кухню. Влада предугадать нельзя, но подготовиться к базовым его выкидонам можно, поэтому у Ильи дома всегда есть и вода, и полная аптечка, и свечи, потому что иногда эта дрянь своим присутствием вырубает электричество. Илья встаёт с двумя бутылками у двери, слушает, как шипит напором кран. Не заходит, пока не позволили — Влад и так бурчит, что Илья вечно утёнком за ним ходит и пиздит под руку, лучше не бесить лишний раз и не лезть. — Илья. Вот теперь можно. И никаких уже потешных и ласковых “Илюшек”, от которых хочется глупо хихикать и звенеть бубенчиками в колпаке скомороха — тут позвали так, что не ослушаешься, придёшь как миленький, ломаясь в голосе и в коленях. Илья открывает дверь. Влад раздетый догола сидит в набранной ванне, бледный и неподвижный, смотрит не своими глазами в незримую точку. Илья переступает Владов рюкзак и садится на пол, на скинутое им пальто. Шмотьё скомканное валяется в тазике, в унитазе плещется какая-то до конца не смытая зелёная гадость — всё засрал вокруг, паршивец. Вода в ванне странная, мутная, рябью идёт, будто вспоротая ветром река. Илья хмурится. Переживает, как ни крути, поэтому и спрашивает банальное и тупое: — Тебе плохо? — Нет, родной, мне охуенно, прям как в санатории. Илья придвигается ближе, склоняется через бортик и мочит в воде кончики пальцев. — Вот куда ты лезешь, блять, вечно? — шипит Влад недовольно. — Болотом пахнет, — Илья настороженно принюхивается. — Это из крана вода, или ты налил откуда-то? — Из крана. — Что-то с трубами. — Что-то с трупами. — А? — С трупами, говорю. Вода с трупами, я сам с трупами. Шо ты как в первый раз, ей-богу. Илья цокает и стряхивает руку. Облокачивается на бортик, подпирает кулаком голову. — Ты нигде больше скинуть не мог? — Так я и не тащил к тебе ничего. — А что тогда с тобой? — Последствия, — Влад пожимает плечом и выгибает шею — трогательная россыпь родинок вокруг татуировки, набитой наркоманом и сатанистом. — Зачем мне шо-то тащить с собой, тебе меня разве мало? Смеётся. От Влада разбегаются тени, заостряются и тянутся до потолка. Веселье кажется чужеродным и неуместным, как хохот в церковных стенах. Влад говорит, что в дом Ильи ничего плохого не приносит, но он приносит в его дом себя — а этого уже предостаточно. — И спросил его Иисус: “Как твоё имя?” — что-то клокочет в горле Влада — там, где с хрипом рождается вздох, там, где опаляется желчью каждое слово. — И тот ответил: “Имя мне — Легион, ибо нас много”. Илья ловит спиной озноб. Влад вдруг резко закашливается, скрючивается и сплёвывает в ванну чем-то чёрным и вязким. Капнувшая чернота расплывается в кляксу, от кляксы расползаются спруты, в чёрный окрашивается вся вода в ванне, поглощает тело Влада по грудь, будто омут без дна. Илья морщится и пихает Владу под нос бутылку — тот со скрипом сжимает пальцами пластик и жадно пьёт, кривится и отворачивается, дышит рвано и упирается в холодную стену лбом. Илья в сочувствующем жесте тянет к Владу руку и гладит его по голове. Вглядывается в чёрную воду, хотя Влад и говорит всегда, мол, не смотри в тёмные воды, не смотри в моё зеркало, не смотри мне в глаза и вообще. — Как это прекратить? Ритуал какой-то провести, чистку? — Ну ты поучи меня ещё давай. — Так ты делай что-то, а не перфоманс мне тут устраивай. — Только и можешь блеять да под руку лезть, хуле толку от тебя? — Никакого, конечно. — Шоумен ёбанный, сука, да в морге и то веселее, чем твои фокусы ебучие. — Как скажешь. — И харизмы у мертвяков в разы больше, чем у тебя. — Тебе виднее. — Схавал, да? Ты всё схаваешь, хуйло бесхребетное. — Чё-то ты распизделся, Владислав. — А хуле ты мне сделаешь, картами закидаешь? Кролика достанешь из очка? Признавайся, кому дал себя выебать, чтобы тебя на телик взяли, не за талант же. Илья резко хватает Влада за затылок и силой пихает бутылку в его пиздлявый рот. Влад захлёбывается водой, снова отплёвывается чернильной мразотой и отпихивает от себя Илью, шуму наводит, расплёскивая из ванны свою потустороннюю муть и елозя голой задницей по дну. Откидывает голову и облокачивается обессиленно на стену, переводя дух. Илья упирается спиной в стиралку, подтягивает колено к груди. Смотрит неотрывно, как вздымается от обрывистого дыхания грудь, как дёргается под кожей острый кадык. Влад беззвучно смеётся — гадкий свист, как из простреленного лёгкого. Интересуется насмешливо: — Ссышь? — С чего бы? — По глазам вижу. — Ссыкотно было — не впустил бы тебя. — Да как будто я у тебя ещё разрешения просить стану. Илья закусывает щёку. Когда именно он вляпался в Череватого? Неужели в самую первую встречу поплыл с дерзкого юнца, матерящегося под нос и беспардонно перешедшего на “ты”? Или когда в последние секунды вырвался с ним из лабиринтов заброшки и закусил кулак, чтобы восторженно не запищать? Или когда повязывал на его запястье бинты с мертвеца? Зачем он вообще согласился, так ли это было необходимо, не развели ли его, любопытную и наивную тетерю, на извращённый брачный ритуал под камерами? В горе и радости, в болезни и в здравии, и даже смерть вас, подонков, отныне не разлучит. Влад замолкает, от скуки сползает под воду с головой. Илья позволяет ему помаяться хуйнёй, но всё-таки напрягается, потому что бедовая макушка и не думает выныривать обратно. Илья снова подбирается к ванне, свешивается с бортика и порывается вытащить Влада обратно, как вдруг из воды вскидывается рука, хватает Илью за волосы и утягивает к себе в бурлящую черноту. Под водой совсем не весело — света нет, воздуха нет, сил вырваться обратно тоже. Оцепенение валится тяжестью на плечи, у грёбанной ванны внезапно куда-то пропадают стенки и дно, как будто они не в хате бултыхаются, а в гиблом водоёме со скользкой тиной. Илья вроде и бьётся локтями, но ни во что не упирается, падает и тонет следом за Владом, который впивается в него намертво и смеётся пузырями в лицо. Илья кроме его глаз не видит ничего, боится хлебнуть хуйни этой, которая голову морочит, но Влад сам его хватает за щёки — пальцы будто костяные, без сухожилий и мяса — разжимает его рот и накрывает своим — Илью мутит, чёрное застилает глаза, забивает глотку и кровоток, вздувает и прожигает до язв кожу. Выныривают одновременно, единым судорожным вдохом в потолок. Илья дышит до рези в лёгких, откашливается и жмурится от головокружения, валится куда-то не глядя, упирается грудью в ледяной бортик и рвёт кашлем горло, пока чужие руки наглаживают трясущиеся плечи. — Чш-ш-ш, всё-всё, не паясничаю больше, — успокаивает Влад, ловит вырывающегося Илью в объятья, будто это он тут теперь бесноватый. Тянет на себя, гладит по голове и напрягшейся спине. — Ну всё, всё. Ну покупались с тобой немножко, так разве ж нам во вред? Илья пытается подняться, но снова падает в хватку Влада — тот подпирает его одной рукой в плечо, другой убирает с лица налипшую мокрую чёлку. Бережно так, ублюдок, будто он весь — сплав благоговения и нежности. — Тебе красиво с отросшими, — голос снова смягчается, падает почти до ласкового шёпота. — Я тебе говорил же? Должен был, потому что правда красиво. Илья пихает его в грудь и наконец-то отлипает от проклятущей ванны. Поднимается на ноги, опираясь на край раковины, бьёт по крану рукой, смачивает лицо холодными брызгами. Косится через плечо — вода в ванной прозрачная, будто и не было ничего. Влад мирно барахтается и разминает шею — невозмутимо, будто не творил ничего странного и просто слегка утомился. — Ты закончил? — Немножко посижу ещё, поплескаюсь. — Но тебя отпустило? Это сейчас ты или не ты? — Конечно я, а хто ж ещё. И до этого тоже я был, только с приколом. — Короче убирай тут всё, приколист, дальше сам разберёшься. Одежда сменная знаешь где. Дверью Илья хлопает сильнее, чем рассчитывал. Бредёт на кухню, ставит ближе к чайнику банку кофе и чай, кулёк с печеньем и нераскрытую пачку орешков, чтобы Влад не рылся по шкафчикам — он всё равно будет, барабашка и пакостник. Копошится Влад долго — убирается в ванной, застирывает вещи, чистит пальто, успел где-то извозюкаться среди своих могилок. Хозяйничает сам по себе, но ничем не громыхает, не наглеет уж совсем — тихий хаос почти на цыпочках, привычные шепотки и загадочное шебуршение. Илью он находит на балконе, встаёт неподвижно за его спиной. Илья молча оглядывается и стряхивает с сигареты пепел — бросает вроде, да хуй тут бросишь с такими гостями. — Всё хорошо? Влад тихо угукает. Склоняется над плечом, затягивается из сигареты Ильи. Кривится, потому что терпеть не может ароматизированные. Подкалывает вечно, мол, а непидорские у тебя есть, на что Илья плечами пожимает — в моём доме всё только пидорское, извини — и Влад кивает понятливо — хто бы сомневался, Илюшка. — Пойду прилягу, а то ухайдокался совсем, — Влад губами мажет висок — мурашки россыпью до затылка и потешной удавкой на шею — тянется из-за плеча и что-то кладёт перед Ильёй на подоконник. — С первым днём весны тебя. Влад уходит с балкона, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не напустить в комнату дым. Илья молча смотрит на подоконник — возле пепельницы лежит искусственный розоватый цветок, явно выдернутый из поминального венка. Илья тушит сигарету и тут же закуривает новую. // — Ну и нахуй пускай тогда сдохнут всей деревней своей. — Влад. Илье отвечают хрюком в плечо. Илья терпеливо пережидает Владову дурнину, держа руки в карманах, ловит ухом щекочущие смешки — балбесу лишь бы спиздануть какую-нибудь гадость с улыбкой до ушей. В этом весь Влад, как любит говорить Илья, он этой фразой готов оправдывать любые Череватовские выкрутасы, начиная с потешных шалостей и заканчивая геноцидом. На деревенских Влад ругается хотя бы без лишних ушей — команда его микрофон пока не пишет, не собирает на чернокнижника страшный компромат, чтобы скандальным разоблачением ебануть рейтинги под конец сезона. Язык мой — враг мой, как любит говорить уже Влад, и тут ведь не поспоришь — то ляпает им чушь несусветную, то пихает его в рот особенно любопытным телеведущим. Илья, к слову, роль голоса разума особо на себя не примерял. Так, может шикнуть ради приличия, мол, Влад, ну не сообщай ты прилюдно этой женщине, какого цвета её трусы, она вдова и у неё тяжёлая судьба, прекрати. Или может дёрнуть выразительно бровями, дав понять, что с чернушной шуточкой у Влада вышел перебор — когда втихаря не заржал с неё сам. — Шушукаетесь вдвоём опять? — Марьяна находит их у сухой яблони — довольная, будто подловила шкодливых котят за поеданием сворованной котлеты. — Да вот рассказываю господину ведущему, что это щас тут тоска и срань, а в мае зацветут орхидеи, — Влад стряхивает под ноги пепел и склоняет голову набок. — Илья, вы видели, как цветут дикие орхидеи на болотах? — Чё это ты такой официальный с ним, — удивляется Марьяна. — Вечно ж тыкаешь ему. — Не всегда, кстати, — подмечает Илья, засматривается, как сигаретный дым обрамляет Влада в профиль. Местоимения у Влада и правда скачут — как будто он только первые минуты старается держаться вежливым на камеру, но вскоре перестаёт ломать комедию и обращается к Илье по-простому, по-домашнему даже, и вот уже слух не режут ни фамильярные “тыканья”, ни уменьшительно-ласкательные. — Вы как будто скрываете, что женаты, — улыбается Марьяна, беззаботно покачивая завёрнутым в тряпицу кинжалом. — Женшина, у вас подол грязный, последите за собой, будьте добры. Марьяна ахает и принимается тереть край платья, в котором ползала по грядкам, обнюхавшись колдовских трав. Влад докуривает и берёт Илью под локоток, тактично уводя его прочь от лишних собеседников. Прогуливается с ним обратно до съёмочной площадки, трещит без умолку в духе аристократической беседы — темы, правда, в основном про покойников и коровье говно — шутливо кланяется и торжественно поднимается в автобус на свой личный полдничный перекус. Илья смеётся с ерунды, желает приятного аппетита и уходит готовиться к съёмке следующего испытания. Ночью вовсю гудит консилиум. К согласию тройка экстрасенсов не приходит, потому что в представлении Влада есть только два мнения — его восхитительная единственная верная версия событий и ничтожная бредятина всех остальных. Над выводами коллег он откровенно насмехается, выводит из себя обычно стойкую Райдос, грызётся даже с Марьяной, с которой вроде как сплёл некое подобие дружбы. Илья ершистым Владом невольно любуется, гордится даже — раньше совсем ведь зашуганный был и обидчивый чуть ли не до истерик, а тут вот и себя отстаивает, и людям их место указывает, высокомерный до жути, но всё равно очаровывающий, гадёныш. Ляпает, правда, порой совсем уж жуткие вещи и снова кому-то желает сдохнуть — так, впроброс, сказал и хихикнул, было и было. Влад веселится и блистает, а Илья мыслит профессионально — кадры выйдут зрелищные, обсуждаемые как зрителями, так и змеиным советом в готзале. — Вот это адекватное поведение вообще? — Вика никак не успокоится даже за кадром — возмущение выплёскивается, как кофе из стаканчика в её руке. — Это что за приступ мании величия, его Саша Шепс покусал? Стоит позорит нас перед людьми. — Ну, — Илья добродушно усмехается, — Влад у нас своеобразный. — У тебя, Илья, своеобразный Влад, нам такого счастья не надо, — отфыркивается Вика и отвлекается на подбежавшую ассистентку — той тоже предстоит выслушать, какой Череватый охуевший. И Ларионов с ним заодно. Срачи задолбали, откровенно говоря. Запас миролюбивых улыбок у Ильи тоже не бесконечен, и если в кадре он ещё готов сглаживать углы и утихомиривать распиздевшееся эзотерическое шапито, то вне съёмок жаждет тишины и покоя, выдохнуть и стряхнуть с себя взгляды — живых и не очень. Вместо покоя Илья ищет Влада — находит его на кладбище, естественно, тихонечко себе колдующего среди крестов. Подбирается ближе, ступает осторожно по скрипучей корке снега. На колдовство всегда тянутся кошки — и Илья Ларионов с отсутствующим инстинктом самосохранения. Влад поднимает взгляд — всколыхнувшееся течение чёрных вод. Илья вздрагивает от озноба. — Не помешаю? — Тихо. Илья послушно затыкается. Совсем вплотную не подходит, потому что Влад постоянно его отгоняет от ритуального огня, вторит без конца да не смотри ты туда не смотри не смотри не смотри же. Но Илья всё равно глядел, долго и заворожённо, и однажды бездна глянула в ответ. Усмехнулась и убрала волосы с лица. Дала послушать ладонью сердцебиение, опоясала синяками и ревностно до крови прокусила губу. Влад шепчет наговор с прикрытыми глазами, шипит сквозь зубы и царапает сам себя за горло, подставляя под дым лицо. Илья смотрит на него неотрывно, дёргается то ли от холода, то ли от тёмного преклонения, трепыхается, будто нанизанный на иглу — огонь так близко, а крылья стёрты в труху. Влад обходит костёр по кругу. Илья смаргивает наваждение, пошатывается и сам себя одёргивает, чтобы не свалиться на подкашивающихся ногах. Как долго он стоит здесь — минут десять, час, сутки? Половину своей жизни, которую не помнит до этого момента и которую небрежно растушевали — пальцем, смоченным в жертвенной крови? — Твою ж… — голос Влада долетает до слуха с помехами. — Илюш, монета есть? Илья лезет в карман и достаёт монету, кладёт её на тыльную сторону пальцев, зажимает между указательным и средним. Идёт медленно к Владу, а сам играется — монета перекатывается по пальцам ловкой змейкой, от указательного к мизинцу и обратно. Трюк заземляет и успокаивает, неугомонная монетка не знает устали и может беззаботно скакать хоть вечность — Влад ловит её не глядя с безымянного и бросает в костёр бесовщине на откуп. Гаснет огонь, мир сдвигается с мёртвой точки. После ритуала Влад прибирается, распихивает по котомкам своё барахло, сворачивает узлом мусорной мешок — это Олег когда-то набурчал, что Влад разводит бардак на кладбищах, вот у Влада и выработался пунктик на чистоплотность. Илья молча подаёт Владу его рюкзак, оглядывается вокруг — только сейчас заметил, что почти рассвело. Утро оседает на кладбище тяжёлым бесцветьем, по ногам тянет холодом, надгробья обступают нечитаемостью дат — Илья мотает головой, пока идёт с Владом до кладбищенских ворот, и крепко сжимает в кармане ключи от машины. До гостиницы едут отдельно от команды — чужая суетливость утомила, да и Влада лучше припрятать, чтобы ни на кого больше не пиздел. В машине долго молчат, Влад кажется задумчивым — не к добру. Илья мыслями тоже особо не здесь, дурацкая тревога удерживает и не даёт включить привычно музыку — как будто нельзя, как будто кому-то в салоне это не понравится. — Шо, будешь мне нотации щас читать? — С чего вдруг? — Илья прибавляет печку — то ли знобит, то ли просто трясёт от беспричинного нервяка. — Влад, ты взрослый мальчик уже. Знаешь прекрасно сам, что не надо хуйню всякую ляпать, когда ты в петличке. Влад корчит смешное удивление. — Тоись к самой хуйне у тебя претензий нет? Илья вздыхает. — Я не верю, что твоё пожелание смерти реально может кого-то убить. Но всё равно в обществе такое поведение считается неподобающим. Людям, знаешь ли, не очень приятно слышать в свой адрес проклятья, пусть и не все в них верят. А уж от тебя всё сказанное действительно может звучать как угроза, — Илья поворачивает голову глянуть, что там у Влада с лицом. — Отчитал тебя — ты доволен? — За дорогой смотри давай, дядюшка Мокус. Илья отворачивается, улыбается в полотно дороги — ну да, сейчас бы катить за рулём мультяшного циркового фургончика и петь песенку про доброту, а не это вот всё. — А ты тогда Фунтик, получается? — В розовом комбинезоне меня представляешь теперь, и в белой панамке, — бурчит Влад, безошибочно считывая мысли Ильи, указывает себе на шею, — вот тут ебушинный бант жёлтый. Илья смеётся и тут же жалеет — в обрамлении взгляда что-то обугливается и сыпется, наползает чернотой по краям. Илья промаргивается и крепче впивается в руль, монохромная картинка зыбко делится на дорогу и лесополосу. — Всё, тихо. Мне херово, вообще-то. — Шо, из-за меня? — Не знаю. В смысле, мы вот как с кладбища ушли, и мне до сих пор как-то нехорошо. — Болезный ты мой, хоспади, — страдальчески вздыхает Влад, качает головой, паясничая. Но быстро становится серьёзным — переживает всё-таки, как бы ни кривлялся. — Как именно тебе плохо? — Я как будто бухой. И лихорадит чутка. — Уже нахватался хуйни всякой, — Влад мрачно склоняется к окну, подпирает указательным висок. — Приедем, буду тебя чистить, горемыка. Илья скептично кривится. — Или же я просто простыл. — Или ты просто хочешь себя в этом убедить. В рёбрах что-то неуютно толкается. Запугивания на Илью не действуют, больше злят — Илья повидал достаточно, чтобы понимать и верить, но Влад же сам эту чернуху притягивает, смакуя и поклоняясь ей. Сам портит и сам же потом чинит, и вот он уже не спаситель никакой, а душегуб и первопричинное зло. Не хочется о таком думать. Хочется отсмеяться от всего плохого и не чувствовать спиной холодок. И увидеть орхидеи весной. Илья подпирает себя самого рукой под солнечное сплетение, будто может надломиться надвое. Он не из пугливых нихуя, но предел есть как у добродушия, так и у безрассудства, и можно сколько угодно ухохатываться с шуток про чёртиков или ловить мурашки от хрипотцы, с которой Влад зачитывает искажённые молитвы, но настаёт момент, когда вопрос жизни и смерти дулом упирается в затылок — кто именно сидит справа от тебя на пассажирском? Разве ты хоть раз чувствовал себя безопасно рядом с ним? — Блять, — Илья дёргает руль и съезжает с дороги. Тормозит в вязкой грязи, прижимает руку ко рту и рывком открывает дверь за секунду до — его рвёт прямо на обочину. Влад тихо ругается. Илья держится за дверную ручку, свешиваясь из машины наружу, дышит шумно носом — чёрные мошки застилают глаза, в ушах гудит то ли от дурноты, то ли от чьего-то навязчивого шёпота в голове. Шепчут на самом деле за спиной — Влад вовсю начитывает свои шипелки, строчит и трещит, будто барахлящее радио пошло помехами и потеряло сигнал. Илья злобно оборачивается. — Ты меня спасаешь или проклинаешь? Влад улыбается неуместным весельем. — Хороший вопрос. // — Садись и бери зеркало в руки. Илья шатко опускается на стул, кладёт зеркало на колени, впивается в рамку онемевшими пальцами. Горбится и кривится, будто его заставили дышать паром над картошкой. — Это прям так необходимо? — Ой, а ты не хочешь как будто? — усмехается Влад, готовя место для ритуала. — Сам же лезешь вечно, то поглядеть, то пощупать, уже во все вещи мои нос сунул. Вот и считай, что у тебя лучшее зрительское место. Вот уж спасибо. Илья смотрит в мутные разводы на битом зеркале, болезненно щурится, пока в висках пульсирует и жжётся. Интересно, видел ли кто-нибудь по камерам, как Влад затащил его за руку в свой номер? Не подумайте плохого, как говорится, и Влад так торопился исключительно помощи ради, а не по зову всяких непотребств. Думайте про нас только плохое. Голову плавит от духоты. Влад тем временем высыпает на застеленный мусорными пакетами пол кладбищенскую землю. Ставит у ног Ильи тазик с водой, сам встаёт на колени рядом. Поджигает свечу, бросает в тазик горсть земли, прокалывает иглой палец. Илья отводит взгляд. Влад сдавливает кровь в тазик, полощет в мутной воде руку, смешивая с землёй кровавые капли. Зачерпывает воду в ладони, умывает лицо. По спине взбегают мурашки — Влад начинает читать наговор. Он поднимается на ноги и мягко давит Илье на затылок, чтобы посмотрел в зеркало пристально — вот уж действительно, то сам лезет, то хер заставишь. — Позовём сейчас. — Кого? — Кто в тебе сидит. — Кто сидит? — Дружбан, — спокойно отвечает Влад, стряхивая над тазиком руки. — Поболтаем хоть, раз наглый такой. Вдох даётся Илье через силу, битое зеркало всколыхивается рябью. Влад расправляет в руках чёрный платок, машет им, гоняя дым от свечи, шёпот жалит и гуляет жаром под кожей, платок скачет над Ильёй, будто воронья стая пытается забить его крыльями. Влад мочит лицо водой из тазика, утирается платком и снова рассекает взмахами воздух. Илье дурно от дыма, от пляшущих по стенам резных теней. — На плечи тебе давит прям щас, скажи? — Да, — Илья нервно сглатывает, чувствуя навалившуюся тяжесть, наклоняется невольно вперёд. — Толкает как будто. К тебе. — Ну вот дай ему поговорить со мной. Илья хватает ртом воздух, облизывает мигом пересохшие губы. Тело гудит и ломит в суставах, будто кто-то пытается поиграться им, как шарнирной куклой. Влад смотрит ему в глаза, нашёптывая призыв, придерживает цепко за плечо, не давая свалиться. — Расслабься. — Ты сначала говоришь, что во мне кто-то сидит, а потом просишь расслабиться?! — Именно. И ты послушаешься. Илья протестующе мотает головой, а сам едва чувствует тело, всем своим весом рушится на опору в виде Владовой руки. Резко гаснет свеча — шёпот становится громче и яростнее, Влад отпускает Илью, только чтобы зажечь заново пламя, не сводит с Ильи взгляд и повторяет клокочущее зову тебя зову сотворяй говорю сотворяй. Илья пережидает круговерть темноты под веками, мычит неразборчиво и распахивает глаза в марево, будто со дна озера глядит. Влад смотрит на него озлобленно, с презрением даже. — Ну и чё ты пялишь на меня? Чё думаешь, я его глаза не знаю? Илья вздрагивает от собственного неуместного смешка. Пальцы вдавливают трещины в зеркале — не его движения, понимает Илья с ужасом, он себя толком не осязает и не контролирует. И с Владом заговаривает тоже не он: — Ты-то знаешь, — рот против воли расползается в улыбку. — Ты о-о-очень хорошо его знаешь. — А то ж, — Влад улыбается в ответ — своих признаёт сразу, радуется им, будто давним знакомым после разлуки. — А ещё знаю, что защита на нём стоит. Я сам лично ставил. — Хуёво постарался, получается. Влад снова опускается перед Ильёй на колени. Илья роняет безвольно руки и откидывается на спинку стула, смотрит на Влада исподлобья, усмехается довольно — как будто ему весело, как будто некто незримый не пытается выковырять из него рёбра по кускам. В случайной судороге выгибается запястье, пальцы вздрагивают и оживают, перебирают в отточенной ловкости воздух — будто тасуют невидимую колоду карт. — Засел бы ты в ком-то другом, кто мне до сраки, я с тобой подольше попиздел бы, как положено, с почестями, — Влад мягко ловит дёргающуюся руку в свою, унимает судороги ломких пальцев, поглаживает успокаивающе. — Но ты попутал сильно. Я моё портить не дам. — Да ты сам заебись справляешься, — Илья смеётся, будто щёлочь цедит сквозь зубы. — Погубишь его. Из благих намерений причём. Влад в мрачном молчании отпускает ледяную руку, смотрит неотрывно в глаза, будто, если посмеет моргнуть, упустит из-под контроля непрошенную тварь, шепчет своё упрямое отпускай-отпускай-отпускай, чем снова веселит Илью. От улыбки ломит скулы — она не своя и неправильная, будто шов потянули за нитку и вскрыли порез. Колено скачет-трясётся от нервного тика, гадко холодит от испарины висок. — У него тако-о-ой бардак в голове, — голос Ильи вязнет в чужих интонациях. — Такой мрак и разруха, ты бы знал. — Разберёмся. Всё поправим, не переживай за нас. — Ему кошмары снятся. Ты знаешь об этом? — Знаю. Сам просыпаюсь всегда. — Ты в каждом из них. Влад задумчиво хмыкает. Илья смеётся в голос, скрежещет стулом по полу и зубами в улыбке, от которой грозится порваться лицо. Влад рывком ловит спинку стула, не дав ему опрокинуться, нависает над заливающимся смехом Ильёй, продолжая удерживать зрительный контакт. — Влад… — выговаривает Илья еле ворочающимся языком. Горячее ползёт из уголка глаза к виску. — Чуть-чуть потерпи ещё, Илюш, щас доставать будем подлюку эту. Паника обливает ледяным спину — будто Илью собираются резать без анестезии. Он цепляется за Влада, потому что держаться больше не за что, тянет закатанный рукав, не уверенный, что вообще дышит. Смотрит Владу в глаза, хотя там темно и опасно, смотрит на его руку, которой он баламутит в тазике воду, смотрит в неё и проваливается, как в гиблую воронку. Образы слепят всполохами, обрывочные и невнятные, в мареве Илья не помнит собственное имя, но зато знает, что Влад — единственная истина среди хаоса. Влад — фатальный поворот не туда и пришедшая в дом беда, Влад — квинтэссенция всего потайного и потустороннего, сковырнутые детские страхи и бурлящие глубоко на дне запретные желания, мания подворотен без фонарей и лестничных пролётов прокуренных подъездов — зелёное на белое, надписи-царапины, выжженные сигаретой имена-клички-пароли — замыкание в проводке и мигающая лампочка до конца коридора, чёрное нефтяное пятно на полотне весны, палец по ковру, выводящий против ворса строки наговора, который ты впервые услышишь его голосом через много-много лет. — Илья, — голос как пощёчина, как адреналиновый укол в сердце. — Взгляни на меня, родненький. Илья воет и обхватывает голову руками, пытается спрятаться от зеркала, от трескучей свечи, от воды, в которой собственное отражение кажется пожжённым и изъеденным. Влад ловит в ладони его лицо и разворачивает к себе, оглаживает щёки исколотыми пальцами. — Вижу, по лестнице бежишь, по этажам заброшки. Прям как та самая, где у нас с тобой испытание было, — Влад улыбается, карикатурно заострённый в скачущем свете пламени. — Всё никак выход найти не можешь, ещё и засада за каждым углом. Илья прирастает к Владу взглядом, но видит лишь спираль из лестничных пролётов, бетонные тупики и запертые наглухо двери. Влад опускает руки с его лица и берёт крепко за запястья, тянет вниз, задыхаясь хриплым отпускай-отпускай-отпускай. — Я тебя тогда вывел и сейчас выведу, слышишь? Вместе на свет выберемся, ты да я. И Илья вспоминает, видит вдруг так явно сквозь спутанность картинок — как лестница проваливается в темноту, как Влад толкает плечом тяжёлую дверь, как он на последних секундах вырывается из заброшенного здания под серое небо — как он ликует и улыбается Илье, в пьянящем восторге неспособному отвести от Влада взгляд. Илью выгибает дугой, будто на выдохе махом выдернули хребет. Он валится на Влада с высоты в десяток этажей — Влад подпирает его плечом и пихает в дрожащие руки кружку со святой водой. — Быстро пей. Илья давится глотком, закашливается и роняет кружку на пол. Влад обтирает его лицо платком, дышит с ним вровень, утыкает в платок своё лицо тоже и отбрасывает скомканную тряпку себе под колени. — Чш-ш-ш, всё закончилось, хороший мой, ушло, всё плохое ушло к хуям собачим, — Влад гладит Илью по плечу, притягивает за затылок и порывисто целует в лоб. — Ты как, сидеть можешь? — Могу… Вроде. — Посиди тогда, а я быстренько схожу гадость эту вылью и вернусь, хорошо? — А… А где бес? — Не твоя забота это, посиди, говорю, в себя приди, — Влад забирает с колен Ильи зеркало, гасит свечу и поднимает с пола тазик. — Только тут осколки, аккуратно. Илья подносит к лицу колючие от онемения руки, вжимает пальцы в гудящие виски. Влад мельтешит вокруг, шипит ругательствами и уходит из номера избавиться от содержимого тазика. Дверь захлопывается с оглушительностью выстрела. Илья выжидает с минуту, привыкая к тишине, поднимается со стула и шатко переступает осколки разбившейся кружки. Под ногами шелестит подстилка из пакетов, скрипом отзывается половица — Илья волочит себя до ванны умыться, не доходит совсем немного и сползает по стене, садится на пол у двери и обнимает себя за колени, баюкает сам себя в полумраке и смотрит в сторону окна. Тихо, как в склепе. Илья успевает задуматься, не оглох ли он в припадке, но вскоре слышит спешно приближающиеся шаги. Влад возвращается в номер без тазика — хуй знает, куда он его дел, откуда вообще взял его изначально — включает в прихожей свет и удивлённо пялится на сидящего на полу Илью. Илье покоя не даёт окно, манит обрывом с седьмого этажа. Влад опускается на пол рядом, подтягивает Илью в объятья и целует в висок. — Не смотри туда. — М? — Не смотри туда, говорю. — Да я даже не знаю, почему я… — Хочешь подойти поближе, открыть окно и высунуться наружу? Это не твои мысли, это… Последствия. Илья рассеянно кивает. Влад всегда отвечает мутно, чтобы не ужасать подробностями. Или попросту врёт, потому что ему так нравится, потому что он больной ублюдок и не скрывает этого — Илья давно взял в охапку все свои навыки менталиста и со всем этим благополучно сходил на хуй, оставив попытки когда-нибудь Влада прочитать и разгадать. К слову, куда делась тварь, что сидела внутри Ильи — Влад унёс её в себе? Перекинул на сонного администратора за стойкой регистрации, на охранника? Была ли вообще в Илье зловредная сущность, или Владу просто захотелось забавы ради протащить его через жёсткий трип с изменённым сознанием, предварительно накурив какой-то лютой запрещёнкой? Влад тормошит Илью за плечо. — Отвлекись, слышишь? — Как, — бесцветно спрашивает Илья. — Фокус мне покажи какой-нибудь, — беззаботные нотки в голосе Влада умиляют даже. — Какой-нибудь невъебенный. Покажешь? Илья молча показывает Владу фокус с оторванным большим пальцем — зрелище прямиком из школьных коридоров, магия уровня пятиклассника. — Видал такое? — Ты руку-то хоть другой стороной поверни, Худини ебучий. Илья прыскает и закусывает дёрнувшуюся губу. Не выдерживает и смеётся, звонко и безостановочно, содрогается от больной истерики. Ну смешно же это всё, смешно корчился Илья от заклятий, смешно уселся на полу перед туалетом, а уж как смешно он бы выпал из окна, запечатлев напоследок испуганное лицо Влада, который даже не дёрнулся бы его спасти. Воздуха не хватает, и Илья застывает в кататоническом ужасе, зажимает обеими руками рот и смотрит в стык двух стен на острие потолка. Влад невозмутимо прижимает его к себе, укладывает головой себе на плечо. От окна по полу ползёт полоса света, но так и не добирается до их тёмного угла. — Ничего, пройдёт, — успокаивает Влад, гладя Илью по волосам. — Всё проходит, и это пройдёт. // — Ларионов, ты прям богоматерь. — Ну-ка давай не впутывай меня в свои богохульства. — Так я ж так флиртую. Илья фыркает, укачивая пойманную в охапку троицу чёрных котят. Малышня обнаружилась под террасой вчера вечером, когда выкатилась под ноги курящему Владу — вышли поприветствовать гостей, получается. Илья разбирал вещи с дороги, но побросал все дела и прирос к крыльцу возиться с котячьими родственничками, так второй день и нянчится — котячья мать не возражает, бродит где-то неподалёку, чёрная и нелюдимая. Утро тихое, но других здесь и не бывает, иначе Илья не купил бы этот дом. В последнее время он чуть ли не выл, настолько хотел вырваться из графика и съездить на родную Алтайскую землю — здесь живой ветер, здесь тон у мыслей другой, здесь время не душит удавкой, а мирно дремлет в коленях, позволяя дышать. Белёсые лучи пронизывают кроны, ложатся на дощатое крыльцо и спадают вниз по ступенькам. Влад в своей белой рубашке ослепительно красив. — Ты к себе такое прям притягиваешь, вон как льнут к тебе, — Влад кивает на котят, поясняя. — Чертята же настоящие, ты похляди. — Они, в отличие от тебя, на кладбище вчера ночью колдовать не ходили. — Кого больше любишь, кошенят или Череватого? — Ну ты мяукни, а я решу. Влад изгибает бровь. Илья только и успевает ловить расползающихся котят, подтаскивая их обратно себе на колени, тискает писклявые комки и безбожно сюсюкается. Влад сурово молчит, наблюдая. — А ведь они так-то были на кладбище вчера, — ябедничает он. — Кто? Малышарики эти? — Малышарики, ага. Ты многое про них не знаешь. — И что они там делали? — За мной увязались. Вот там, где я как раз колдовал, они и скакали вокруг, как колобки. Магию учуяли и прикатились. — Вот как, — Илья поднимает одного котёнка на уровень глаз, мол, признавайся, где ночью хулиганил. Котёнок возмущённо пищит, и Илья со вздохом прижимает его к груди. — Всё ясно с вами. Собралась семейка. Влад садится на крыльцо рядом с Ильёй, протягивает котятам руку. Котята обнюхивают его пальцы, не заинтересовываются и продолжают свою увлечённую возню — играются замками на шортах Ильи, норовят залезть то в оттопыренные карманы, то под футболку. — Ночью с тобой на озеро пойдём. — Тоже колдовать? — Именно, — Влад загадочно лыбится. — Будем с тобой под луной в священном озере купаться без трусиков. — То есть, осквернять припрёмся? — Ну здрасьте, Илюш, ты себя голенького видел? На такого только молиться. Илья скромно молчит, сгоняет с голого колена комара — хотя бы не летают полчищами, Влад вчера разводил костерок из каких-то вонючих трав, разогнал всю летучую живность в округе. Котята карабкаются Илье на плечи, цепляются за футболку мелкими коготками. Владу идёт Алтай — он здесь такой одухотворённый, такой просветлённый в этих своих белоснежных одеяниях. Магию здешних мест чувствует, очаровывается, как бы ни язвил. Тут тебе и Долина Смерти, и портал в Шамбалу, и пещеры оборотней, и могильники — аномальный ты мой, говорит он Илье, выдвигает версии, как именно Илья появился в этих краях — его из священного пня достали волхвы, плачущим младенцем нашли посреди гигантского кратера, в лукошке выловили из вод горной реки. В идеале они могли бы остаться здесь навсегда. Илья проводил бы дни за рыбалкой, чтением и медитацией, невзначай садился бы на шпагат. Влад ритуалил бы себе потихоньку на погостах, странствовал бы по окрестностям в поисках древних цивилизаций, а вечером возвращался бы домой шугать котов и ссориться из-за ерунды с домовым. И они с Ильёй обязательно вытащили бы на террасу самовар, по вечерам пили бы чай исключительно из блюдечек и идиотским хохотом распугивали бы местную нечисть. — Ладно, вы тут копошитесь, а я до сарая схожу, — Влад поднимается с крыльца, потягивается в ленивом зевке. Привычный ёжик отрос, волосы теперь ерошит ветер — так духи гладят Влада по голове невидимой пятернёй. Илья смотрит на него снизу вверх — солнце преломляет луч над его виском, обрамляет профиль в подобие нимба, который он никогда не заслужит. Он возвышается над Ильёй сакральным образом с витражей, а после он пойдёт в сарай, дёрнет ручку рассохшейся двери, переступит порог в затхлую темноту. Отыщет среди хлама верёвку, перекинет её через балку под потолком. Шагнёт на скрипучую ступеньку приставленной лестницы, упрётся взглядом в пыльные коробки и кружева паутины. Вденет голову в петлю, спрыгнет с лестницы вниз. Илья холодеет от ужаса — котята пользуются его ступором и сбегают на крыльцо. Влад разворачивается, чтобы уйти — Илья вскакивает и ловит его в кольцо рук, повисая на его шее вместо петли. Влад застывает в недоумении. Не вырывается, слегка растерянно подцепляет попавшую меж пальцев прядь. Не задаёт вопросов и подглядывает без спросу сам, что там Илья начудил у себя в голове. — Илья, ты адекватный вообще? — Не уверен. У меня видение. — Хуение, ты меня слушал вообще? Говорю, на озеро пиздуем, планы у нас грандиозные, и после этого я вешаться пошёл? — Влад видит, что его тирада не особо убедительна, цокает и гладит Илью по запястью. — Да я за ведром хотел сходить, малахольный. — А… — Илья круглит в ужасе глаза. — Зачем, котят утопить?! — Я шо, больной? Ведро понравилось просто, вчера ещё приметил. Приберу для полезных нужд. Илья нехотя выпускает Влада из рук, отстраняется в неловком молчании. Наклоняется собрать с земли разбежавшихся котят, усаживается с ними обратно на крыльцо. Опускает в колени взгляд, ловит на руки случайные царапки, наглаживает отрешённо тёплую шерсть. Остаточное от картинки повесившегося Влада всё ещё маячит перед глазами — Илья жмурится и дёргает головой, отгоняя ублюдочное видение прочь. Влад так и стоит перед Ильёй — невозмутимость каменного изваяния, взгляд режет бритвой прицельно, не щадя. Он мог бы сказать, что это всё напрасные страхи, что его не влечёт собственная смерть, что он не носит галстуки просто из-за вкусовщины, а не потому что боится не устоять перед соблазном затянуть потуже узел. Он успокаивает, что не собирается вешаться сегодня, но он загадочно улыбнётся, если его спросить про планы на завтра. — Я никогда не пообещаю тебе, что всё будет в порядке, — говорит он вдруг. — Что я буду в порядке. Но каким бы ебанутым я ни был, каким бы отбитым напрочь, я никогда, слышишь? Никогда не причиню тебе вред. И всё, сука, сделаю, чтобы тебя защитить. Илья смотрит на Влада во все глаза, молчит изумлённо. Как же благоприятно влияет на Влада Алтай — осталось только сплести венки на головы и убежать кружиться в полях. Илья не спросит никогда — почему ты можешь хотеть умереть, даже когда у нас вроде как всё хорошо? Ёбнусь ли я в ту же секунду, если однажды всё-таки увижу тебя бездыханного в петле? Что тебе придётся отдать в обмен на тёмную силу, как сильно тебя накажут за все те вещи, что ты творишь? Чей шёпот звучит громче — потусторонний и наговаривающий проклятья над твоим левым плечом или мой, будящий тебя по утру и зовущий поглядеть на залетевшего к нам на подоконник шмеля? Ты не обещаешь, что будешь в порядке — я не обещаю, что когда-либо перестану просыпаться среди ночи и слепо искать твою руку, чтобы нащупать пульс. Ты говоришь, что не убьёшь меня даже в безумии — а я отвечаю, что тоже тебя люблю. — Что вдруг за клятвы с утра пораньше? — усмехается Илья. — Время быстротечно, Илюш, — Влад клонит голову вбок — манящий изгиб шеи, вереница родинок вместо призрачной удавки. — Не дожидайся темноты, чтобы пооткровенничать. Илья настороженно кивает — что ещё тут ответишь, когда у Влада даже признание звучит как зловещее предзнаменование. Котята засыпают на коленях Ильи, у Влада уголки губ оживают от улыбки, по глади озера, что уронило в себя небо чуть дальше за холмами, пробегает рябь. Однажды Влад рассмеётся нежно и расскажет, что проклял Илью когда-то давно и не сумел откатить обратно. Илья не почувствует ни страха, ни гнева, вместо возмущений поставит греться чайник, и лютый морок покажется ему обретённым домом. А пока утро тихое. .