Упокой его душу

— То, чем вы занимаетесь, магистр, не богоугодное дело. — А я никогда и не стремился угодить Господу богу — только королеве. В подвале, который Жиль де Ре облюбовал под эксперименты, не по-майски холодно — должно быть, магия поддерживает нужную температуру, ведь на столах, небрежно укрытые простынями, лежат мертвецы. Как бы не испортились, пока магистр и его подмастерья штопают раны, собирают протезы, изобретают новые сердца, которые будут гонять по венам кровь вперемешку с магией, — в общем, занимаются воскрешением. Изабелла ничего не приказывала — лишь намекнула: столько, мол, хороших тел остаётся на поле боя, славно было бы пустить их в дело, и подумаешь, пара дырок в грудной клетке или оторванные руки-ноги, для умелого мага не составит труда починить. Жиль ничего не обещал — лишь цокнул языком: «И правда, какой прекрасный материал пропадает!» Но сразу после Орлеана велел снарядить небольшой отряд, рано утром, ещё до мессы, выдвинулся из за́мка с несколькими подмастерьями… И теперь, спустившись в подвал, Пьер Кошон убеждается: магистр Жиль де Ре действительно стремится угодить Её Величеству и никому более. Медленно идя вдоль столов, Пьер всматривается в незнакомые лица. Решил бы — сплошь англичане: в духе Жиля было бы воскресить их и заставить сражаться на стороне Франции, — да только и французских воинов он едва ли всех знает в лицо. И ничего, ничего не сжимается в груди: за всю жизнь он повидал столько мертвецов, что сердце устало вздрагивать. Пока взгляд не натыкается на знакомую рыжую бороду. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть он, он же хвастался: «Я везучий, меня ни одна пуля не достанет», он же заверял: «Французам не отбить Орлеан, пока его держат мои люди»… Нарастает звон в ушах, и пляшут перед глазами, сгущаясь, чёрные мушки. …Жиль подхватывает, не позволяя осесть на пол. — Вам дурно, Ваше Преосвященство? — Да, — выдыхает Пьер, смотря на потолок, на стены, на обеспокоенного Жиля — куда угодно, лишь бы не наткнуться вновь на знакомое лицо. — Наверное, духота и… все эти запахи… Пахнет здесь и правда чем-то странным — тягучим, обжигающим ноздри, забивающим лёгкие. Пьер, оперевшись на Жиля, медленно выпрямляется, прокашливается и просит: — Проводите, пожалуйста, до лестницы. Жиль провожает не до лестницы — до покоев, поддерживая под руку и ворча о тонком душевном складе священнослужителей, которым не следует спускаться в подвал ко всяким чернокнижникам. Пьер с трудом различает слова, они сливаются в единый неразборчивый гул: перед глазами так и стоит рыжая борода на бледном, обескровленном, мёртвом лице. Пьер помнит, как эта борода кололась во время поцелуев — в щёку, в висок, в ухо, он уворачивался со смехом, не позволяя поцеловать в губы, шептал: «Позже, маршал, позже»; как пальцы гладили шею вдоль воротника одеяния, и сбивалось дыхание, и казалось: не может быть между ними большей интимности и большей нежности. Пьер помнит имя, повторяет его одними губами: Джон Тэлбот. Никогда этому имени больше не прозвучать. Пьер молится всю ночь: упокой, Господи, его душу, упокой души всех, кто погиб при Орлеане, — но не смеет поверить, что Джон Тэлбот и правда мёртв. Показалось, померещилось из-за духоты и тяжёлого запаха, не было на столе никакого Джона Тэлбота, он выжил, спасся, отступил; скоро вернётся ко двору, переступит порог тронного зала, будет как ни в чём не бывало бросать на Пьера хитрые, смущающие взгляды… Пьер трёт пересохшие глаза. Как никогда хочется плакать — но не осталось слёз.

***

— Итак, ответьте: зачем вы здесь? — Чтобы служить Её Величеству! Построенные в тронном зале солдаты — насмешка над волей Господа, над уготовленной им судьбой, над ночной молитвой Пьера за упокой их душ тогда, неделю назад. Они живы — как будто; Жиль де Ре, гордо прохаживаясь вдоль строя, поправляя изящным жестом то растрепавшиеся волосы, то запылившуюся форму, рассказывает, кому какие части тела восстановили его подмастерья — «Мальчики не зря едят свой хлеб!» — а уж сколько бессонных ночей он изобретал новые сердца, соединяя механизм и магию, и до чего тонкая это была работа!.. — Они всё помнят? — поджимает губы Изабелла, рассматривая воскрешённых солдат с пары-тройки шагов и не решаясь приблизиться. — Я имею в виду, до смерти: на чьей стороне сражались, как погибли… — Нет, нет, — заверяет Жиль, — это всё затуманено. У них сохранны навыки, они умеют сражаться и притворяться живыми людьми… ну то есть они и есть живые люди, просто слегка усовершенствованные. Немного придут в себя после пробуждения — и хоть сразу в бой посылай. Англичане — а судя по вопросам Изабеллы, воскресил Жиль именно их — смотрят на собравшихся равнодушно, как в пустоту. Кроме Джона Тэлбота: он, много бывавший при дворе, встревоженно изучает знакомые лица и то и дело возвращается взглядом к Пьеру. Пьер не смотрит ему в глаза, Пьер делает вид, что другие солдаты занимают его куда больше; например, вот этот, которому подмастерья Жиля залатали часть лица металлической заплаткой, работа и правда тонкая, ведь он, кажется, не испытывает ни боли, ни просто дискомфорта… Но сердце колотится в груди: он здесь, он, может быть, даже помнит, — и не понять, что сводит с ума сильнее: надежда или ужас. У кого-то из англичан механические пальцы — всего пара, но какая была бы потеря для лучника! — у кого-то плечо, у кого-то нога. Жиль подошёл к вопросу воскрешения со всей серьёзностью. Джона тоже пришлось чинить: его левая рука от локтя заменена на механическую, пальцы сжимаются и разжимаются как живые. Длинные рукава, перчатки — никто и не поймёт, что перед ним не совсем человек. …Пьер поднимает голову — Джон Тэлбот смотрит прямо на него, борода аккуратно выбрита, как будто он, едва восстав из мёртвых, бросился приводить себя в порядок. Губы шевелятся — чудится «Ваше Преосвященство», и Господи, позволь забыть, как эти губы касались рук, и щёк, и висков!.. Он ведь снова умрёт, но уже за Францию, и снова попадёт на стол Жиля, и механической, быть может, станет не только рука; и так будет повторяться из раза в раз, пока он не утратит всё человеческое — или пока не окажется, что нечего больше чинить. Пьер, сославшись на головную боль, покидает тронный зал, стараясь не ускорять шаг. В спину ему, чудится, смотрят мёртвые глаза Джона Тэлбота. Или, может быть, живее всех живых?