fallingforyou

Возвращение в город оказалось тяжелее, чем сам отъезд когда-то. Поезд въехал на знакомую станцию ранним утром. Сквозь грязное стекло Руслан увидел те же серые платформы, те же ларьки с выцветшими вывесками, которые, кажется, давно закрылись. Город не изменился и именно это давило сильнее всего. Он ожидал, что почувствует что-то тёплое, ностальгическое. Как герои в старых фильмах: он возвращается, улыбается, узнаёт улицы. Но вместо этого внутри было ощущение, будто он зашёл в комнату, которую давно не проветривали. Воздух знакомый, но тяжёлый, и от него слегка кружится голова. Руслан всё время говорил себе, что уехал из-за новых возможностей, из-за работы, из-за того, что «в городе делать нечего». Формулировки звучали правильно, аккуратно. Самое главное, они были логичными, а логика — удобная штука. Но иногда, ночью, когда он лежал в съёмной квартире и слушал шум чужого города за окном, ему казалось, что уехал он не «куда-то», а «от чего-то». От долгих разговоров. От шуток, одинаковых, чтобы не выделяться. От взглядов, в которых всегда было это невидимое измерение: «нормальный» или «какой-то не такой». Он никогда не считал себя «каким-то не таким». И в то же время это чувство иногда проскальзывало. Лёгкое напряжение, когда разговор заходил о девушках. Слишком внимательное молчание, когда кто-то шутил про «не таких». Слишком быстрая улыбка, будто он хотел доказать, что смеётся вместе со всеми. А кому доказывать? Юлик тогда был рядом почти всегда. С ним всё было проще. Легче дышалось. Меньше мыслей о том, как надо себя вести. Но Руслан никогда не анализировал это. Не раскладывал по полочкам. Просто считал: «мы лучшие друзья» и точка. Когда он уехал стало тише, свободнее. Но и пустота нарастала. Пытался заполнить эту пустоту новыми знакомствами, новыми улицами, новыми лицами. Иногда даже казалось, что получилось. Но стоило услышать знакомую песню или поймать чужой жест, похожий на Юликов, как внутри появлялось странное чувство — смесь тоски и раздражения. Словно кто-то тихо стучал изнутри, а Руслан делал вид, что это просто шум в ушах. Возвращаясь в город, он чувствовал, что этот стук станет громче. Здесь слишком много воспоминаний. Слишком много мест, где они были вдвоём. Слишком много версий себя, от которых он когда-то пытался уйти. Город встречал его спокойно, без излишнего драматизма. Автобусы ходили по расписанию. Люди спешили на работу. Небо было привычно бледным. В груди что-то неприятно тянуло. Не обида — они ведь не ссорились по-настоящему. Просто разошлись, без какой-либо причины. Может, дело в этом? В том, что при встрече придётся увидеть кто из них стал другим. Руслан собирался медленно. Не потому что не знал, что надеть, шкаф открывался и закрывался почти автоматически, но каждое движение давалось с какой-то странной задержкой. Будто мыслить ему мешала эфемерная прослойка воздуха. Он достал чёрную рубашку. Вернул её обратно. Взял серую, посмотрел на себя в зеркало. Слишком нейтрально. Снова чёрную. Зеркало сегодня вело себя подозрительно. Отражение казалось на долю секунды чужим. Не в буквальном смысле, будто оно привыкло быть другим, будто у него было какое-то прежнее выражение, которое Тушенцов забыл как носить. Поправил воротник, пальцы дрогнули, мелочь, но он заметил. Сердце билось чуть быстрее нормы. Это не страх, не волнение. Что-то без названия. Поймал себя на мысли о Юлике. Столько лет дружбы, переезд. Сначала переписка. Потом редкие сообщения, неловкое «надо как-нибудь встретиться». И вот это «как-нибудь» случилось. Руслан сел на край кровати, опёрся локтями о колени. В голове мелькали старые фрагменты: дворы, подъезды, летние ночи, разговоры, которые тогда казались бесконечными. Тогда они были уверены, что понимают друг друга без слов. Сейчас же слова казались слишком хрупкими. Он резко встал, будто поймал себя на чём-то лишнем. «Это просто встреча. Просто клуб. Просто вечер». Рациональный мозг всегда любит слово «просто». Оно создаёт иллюзию контроля. Но под этой оболочкой шевелилось что-то другое. Не страх потерять — терять уже нечего. И не радость — радость была бы светлее. Руслан взял телефон. Сообщение от Юлика: «Я уже там». Коротко. Без смайликов. Он никогда их не ставил, но сейчас сообщение выглядело слишком сухо, слишком неправильно. Тихий смешок вырвался из груди. Неправильно? Но что такое «правильное» и как его измерить? Соответствует ли оно только общественным нормам или зависит от личных убеждений? Он задержал дыхание на секунду дольше, чем нужно, и вышел из квартиры, не выключив свет в коридоре. Как будто оставил себе возможность быстро вернуться.

***

Тушенцов вызвал такси, почти не глядя на экран. Пальцы сами набрали адрес клуба, будто он делал это уже много раз, на самом деле впервые. Он стоял у подъезда, засунув руки в карманы, и слушал, как где-то наверху хлопают двери, кто-то ругается, у кого-то за стеной лает собака. Такси подъехало тихо. Серый седан с тусклыми фарами. Руслан сел на заднее сиденье, пробормотал адрес. Водитель кивнул, не оборачиваясь. Машина тронулась. Город проплывал за окном медленно, он смотрел на улицы и чувствовал странное напряжение. Вот подъезд, где однажды сидели на ступеньках и говорили о том, кем станут через десять лет. Тогда всё казалось прямым и понятным: школа — институт — работа — «нормальная жизнь». Слово «нормальная» всплыло в голове. Он даже усмехнулся. Столько решений в его жизни принимались ради этой призрачной нормы, которая ставит галочки: правильно, неправильно. Машина остановилась на светофоре. Красный свет лёг на лобовое стекло, и на секунду салон окрасился в тёплый, почти тревожный оттенок. Руслан поймал своё отражение в стекле: лицо казалось уставшим, чуть напряжённым, будто он ехал не на встречу с другом, а на разговор, от которого многое зависит. Он снова подумал о Юлике. О том, как тот будет выглядеть. О чём они будут говорить. О том, сколько между ними теперь невысказанного. Вновь машина тронулась. Музыка из радио играла тихо, какой-то безликий поп. Водитель постукивал пальцами по рулю, отбивая ритм. Руслан вдруг понял, что почти не дышит. Сделал глубокий вдох, потом ещё один. В груди стало чуть свободнее, но странное чувство не исчезло, просто сменило форму — Почти приехали, — сказал водитель, впервые взглянув на него в зеркало. Руслан кивнул. Слова показались лишними. Клуб уже был виден впереди: тёмное здание с мигающей вывеской, из дверей которого вытекал свет и музыка, будто внутри находилась другая реальность, где было громче, ярче. Проще. Машина остановилась у тротуара. Руслан расплатился, на секунду задержал руку на ручке двери и понял, что именно этот момент — между поездкой и выходом — почему-то самый тяжёлый. Пока он сидел в салоне, всё ещё можно было сделать вид, что встреча это что-то далёкое, почти абстрактное. Он выдохнул и вышел в холодный ночной воздух. Музыка из клуба ударила в уши. Дороги назад, кажется, не существовало. И, возможно, её никогда и не было. Клуб был наполнен тёплым, густым воздухом, пахнущим разлитым пивом и сладким дымом от дешёвых сигарет. Свет неоновых ламп расползался по полу цветными лужами. Он пришёл позже, чем собирался. Всегда приходил позже. Музыка гремела, бас бился о грудную клетку, становилось не ясно, может это сердце. Люди двигались в полумраке, растворяясь друг в друге. И среди всех этих силуэтов он сначала заметил не лицо, а жест, знакомый до боли. Лёгкий наклон головы, когда кто-то смеётся, но старается не показывать этого. Столько лет прошло, а движение осталось тем же. Он сидел у стойки, опираясь локтями о липкое дерево, и медленно водил пальцем по краю стакана. Свет лампы над баром делал его волосы почти золотыми, хотя раньше они были просто тёмными. Подойти оказалось труднее, чем зайти в этот клуб. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках, кончики пальцев неприятно онемели и Руслан засунул руки в карманы джинс, пытаясь унять их дрожь. Остановился рядом. Несколько секунд смотрели друг на друга, словно не узнали, пытаясь подобрать слова. — Ты всё ещё опаздываешь, — сказал Онешко первым. Интонация лёгкая, беспечная, оказалась точно такой же. Тушенцов сел рядом, стараясь двигаться спокойно, почти лениво. Стул оказался липким от пролитых коктейлей, музыка вибрировала в спинке, проходя через позвоночник прямо в грудную клетку. — А ты всегда торопишься, — ответил он, и голос прозвучал легче, чем он ожидал. Юлик усмехнулся. Та же усмешка — чуть вбок, будто он смеётся не над шуткой, а над самим фактом её существования. Свет скользнул по его лицу, на секунду окрасив скулы в синий. Руслан поймал себя на том, что рассматривает его слишком внимательно: новые линии у глаз, чуть более жёсткий подбородок, привычка держать плечи шире. Бармен поставил перед ними два стакана, Юлик, оказывается, заказал заранее. Руслан посмотрел на янтарную жидкость, представляя её вкус. — Давно приехал? — спросил он, перекрикивая музыку. — Пару дней назад. Пауза повисла между ними. Не неловкая, скорее осторожная. Онешко наклонился ближе, чтобы слышать лучше. От него пахло чем-то знакомым: духами, его кожей, чем-то из прошлого, что нельзя описать словами. И в этот момент внутри Руслана снова шевельнулось то самое чувство. Нечёткое. Почти физическое. Он взял стакан и сделал глоток, чтобы занять руки. — Не думал, что ты реально приедешь, — сказал Юлик. Фраза была простой, но в ней прозвучало что-то большее. Руслан улыбнулся снова, на этот раз чуть мягче. — Я долго думал об этом. Музыка сменилась. Басы стали тяжелее, люди вокруг начали двигаться плотнее, ближе друг к другу. Свет мигнул, и на секунду всё вокруг стало почти тёмным. Тушенцов смотрел на Юлика и чувствовал странную двойственность: с одной стороны — абсолютная привычность, с другой — тревожная новизна. Он вдруг остро осознал, что смотрит не только на друга детства, и это осознание слегка испугало его. Сознание тут же начало оправдываться: просто давно не виделись, не таким он помнит его. Просто давно не пил алкоголь. «Просто» снова встало между ним и правдой. Юлик, кажется, заметил его взгляд. — Что? — спросил он, улыбнувшись. Руслан отвёл глаза слишком быстро. — Ничего. Просто… ты почти не изменился. Юлик тихо рассмеялся. — Врёшь. Мы оба изменились. Юлик поднял стакан, легко стукнул им о Русланов. — За встречу. Тушенцов кивнул и сделал глоток. Алкоголь обжёг горло, но теплее от этого не стало, наоборот, внутри всё словно сжалось в плотный узел. Он украдкой посмотрел на Юлика. Свет из-под барной стойки подсвечивал его лицо снизу, делая его немного чужим, почти театральным. Тени ложились на скулы, на линию шеи. Руслан задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно, и тут же отвёл глаза. Мысль пришла резко, без предупреждения: «Что я делаю?» Она была холодной и чёткой, будто надпись на табличке «выход». Он снова посмотрел на танцпол, на людей, на мигающие лампы. Всё это казалось каким-то слишком громким, слишком ярким. Будто клуб разоблачал его. Юлик сидел спокойно, уверенно. Заказывал напитки, улыбался бармену, выглядел так, будто всегда умел быть на своём месте. Руслан снова поймал себя на том, что смотрит на него. На руки. На то, как он держит стакан. На линию плеч. Слишком долго. Он резко сделал ещё глоток, почти не чувствуя вкуса, лишь мурашки от терпкого вкуса пробежали. В голове загудело. Ему вдруг показалось, что Юлик всё видит. Что достаточно одного взгляда и всё станет очевидным. И тогда придётся что-то объяснять, оправдываться, превращать это странное внутреннее ощущение в слова. А слов не было. Руслан поставил стакан на стойку чуть громче, чем хотел. — Слушай, я здесь ненадолго, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Юлик повернул к нему голову. В его взгляде не было ни подозрения, ни насмешки, только обычное внимание. И от этого стало ещё тяжелее. Потому что проще, когда тебя осуждают. Тогда хотя бы понятно, против чего обороняться. Тушенцов отвёл взгляд. Мысль о выходе стала почти физической. Как будто за дверью клуба был холодный, чистый воздух, в котором не нужно думать о том, куда падает твой взгляд и почему сердце ведёт себя так странно. — Ненадолго? — Юлик приподнял бровь. — Ты серьёзно сейчас? Руслан пожал плечами, будто всё действительно сводилось к усталости. — Да я просто… — он замялся. — Отвык от города, сам понимаешь. Юлик посмотрел на него внимательнее. В этом взгляде не было давления, только какое-то спокойное упрямство. — Слушай, Руслан, останься. Правда. Имя прозвучало неожиданно. Он почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Онешко слегка толкнул его плечом. Жест был знакомый, почти детский. От него не веяло угрозой, только живым теплом. Руслан посмотрел на танцпол. Музыка стала быстрее, люди смеялись, кто-то уже кричал от избытка энергии и алкоголя. Мысль о том, чтобы уйти, всё ещё стояла где-то рядом, как запасной выход. — Ладно, — выдохнул он. Юлик улыбнулся так, будто этого ответа было достаточно. Они замолчали почти одновременно, как будто разговор иссяк в одной и той же точке. Музыка гудела, люди смеялись, кто-то пролил напиток, бармен ругнулся — вокруг кипела жизнь, а между ними образовалось маленькое, тихое пространство, в котором не сразу находились слова. Руслан крутил стакан в пальцах. Лёд внутри тихо звенел, а слова всё никак не находили путь наружу. — Ну… как ты вообще? — спросил он, и сразу понял, что это самый пустой вопрос на свете. Юлик усмехнулся, плечи чуть дёрнулись. — Живой. Уже достижение. Они снова замолчали, но на этот раз пауза не была такой тяжёлой, скорее неловкой. Юлик сделал глоток и пожал плечами. — Я, короче, в прошлом месяце подсел на одну странную штуку. — Какую? — Старые игры. Руслан повернул к нему голову. — Серьёзно? — Да. Не просто играть, а прям сидеть, разбирать, смотреть, как их делали. Там музыка, уровни… Он говорил спокойно, но в голосе появилось оживление. — Сначала думал, ерунда какая-то, что это будет скучно, но оказалось — невозможно оторваться. Иногда до трёх ночи сижу, анализирую, как дизайнеры делали уровни, какие там уловки для игроков. Он показал пальцем в сторону, будто всё это можно было увидеть в воздухе. Руслан слушал и неожиданно поймал себя на том, что ему интересно. В словах Юлика было что-то спокойное, приземлённое. — И что, получился из тебя аналитик? — Да какой, — Онешко рассмеялся. — Просто фанат, который слишком долго зависает на старых играх и слишком сильно радуется, когда находит что-то интересное. Руслан улыбнулся. — Не думал, что ты откроешь для себя такое хобби. — Я тоже. Но, знаешь… это как будто замедляет мысли, невозможно думать о всякой ерунде. Тушенцов кивнул. Он представил Юлика в тишине, за монитором, сосредоточенного, спокойного. Картина почему-то показалась очень правильной. На секунду стало легче.

***

Руслан тяжело поднялся из-за барной стойки. Ноги будто сами не хотели держать его — тело стало мягким, почти ватным от выпитого, каждый шаг отдавался странной тяжестью в груди.  В голове мелькнула мысль, но сразу утонула в шуме бара, не успев сформулироваться. Гул музыки становится тише, когда Руслан толкает плечом дверь туалета. Здесь своя атмосфера: дешёвый освежитель воздуха, хлорка, мокрый пол и прерывистый гул вентиляции. Лампы дневного света режут глаза после цветомузыки зала. Он подходит к раковине. Одной рукой упирается в край, другой тянется к крану. Вода ледяная, такой контраст с его горячей кожей, что на секунду перехватывает дыхание. Руслан смотрит, как струи обтекают его пальцы. Ладони быстро немеют от холода, но он не убирает руки. Держит их под водой, пока суставы не начинает ломить, пока чувство онемения не поднимается выше запястий. Может, так и мозги замёрзнут. Перестанут думать. В уборную кто-то заходит, шумно дышит, закрывается в кабинке. Тушенцов не оборачивается. Смотрит в зеркало прямо перед собой. Мокрые руки лежат на белом фаянсе, вода стекает с пальцев обратно в раковину мелкими каплями. Лицо бледное, глаза красные, то ли от алкоголя, то ли от недосыпа, то ли от всего сразу. Под глазами тени, губы плотно сжаты, в уголках рта застыла складка, которой раньше не было. Или была? Он перестал замечать, как меняется. Всматривается в своё отражение, будто пытается найти в нём что-то знакомое. Что-то, что было вчера. Или месяц назад. Или всегда. Отражение молчит. Просто смотрит в ответ усталыми, чуть припухшими глазами. Он выключает воду. Тишина наступает резко, только вентиляция гудит где-то под потолком. Из-за двери едва слышно пробиваются басы. Руслан поднимает мокрые руки к лицу. Проводит ладонями по щекам, зажмуривается. Холод впитывается в кожу, пробирается глубже, к вискам, к затылку. «Зачем я сюда пришёл?» Он знает зачем. Чтобы не сидеть там и не смотреть на Юлика. Чтобы не ловить себя на том, как взгляд сам скользит по его шее, по тому месту, где заканчивается линия волос, по тому, как он смеётся, запрокидывая голову. Руслан резко открывает глаза. Снова смотрит в зеркало. — Ты больной, — шепчет он одними губами, без звука. Но артикуляция чёткая, будто он выплёвывает эти слова самому себе. Кабинка позади него открывается, выходит мужчина, шумно моет руки, не глядя по сторонам, и уходит. Руслан остаётся один. Он снова смотрит на себя. Руки всё ещё мокрые, вода капает с подбородка на раковину. Он сглатывает. В горле сухо, хотя виски он пил. Или потому что пил. — Это просто алкоголь, — говорит он вслух. — Просто устал. Просто накрыло. Это ничего не значит. Слова падают в пустоту туалета и не возвращаются эхом. Вентиляция гудит равнодушно, где-то капает вода из плохо закрытого крана. Руслан наклоняется ниже к раковине, почти касаясь носом холодной керамики. Глаза закрыты. Дышит глубоко, размеренно, считая про себя: раз-два-три-четыре. Вдох. Выдох. Он выпрямляется. Смотрит в глаза своему отражению жёстко, почти зло. — Соберись, — командует он шёпотом. Отражение кивает вместе с ним. Руслан тянется к бумажным полотенцам, вытирает руки досуха, кожу чуть саднит от грубой бумаги. Кидает комок в урну. Попадает. Перед тем как уйти, он задерживается на секунду. Смотрит в зеркало в последний раз. — Это ничего не значит, — говорит он уже твёрже. — Понял? Отражение молчит. Но в его глазах тоска, которую не обмануть никакими словами. Руслан толкает дверь, возвращается в зал, и первые шаги кажутся неровными, будто тело ещё не совсем согласовало с собой ритм. В груди тихо гудит бас, но теперь он ощущается изнутри, как собственный пульс, а не как музыка вокруг. В голове мелькают обрывки мыслей, он пытается их поймать, но они расплываются. Каждый шаг к барной стойке — усилие и одновременно плавное возвращение. Ноги двигаются сами, а сознание будто скользит по поверхности мыслей, цепляясь за обрывки памяти и ощущений. Он чувствует, как тело постепенно перестаёт быть чужим, как руки, плечи и спина снова подчиняются ему, а лёгкое головокружение растворяется в ритме дыхания. Руслан протягивает руку, будто возвращается не в бар, а в свой маленький мирок, и в этот момент всё вокруг перестаёт иметь значение. — Всё в порядке? — Юлик наклоняется ближе, чтобы перекричать музыку, но голос его звучит на удивление тихо и ровно. Глаза поблескивают не столько от алкоголя, сколько от странного интереса. Руслан молчит. Он смотрит не на друга, а сквозь барную стену с бутылками, туда, где в темноте мелькают разноцветные тени. Потом резко отрывисто кивает. Подносит стакан к губам и запрокидывает голову. Виски пролетает по горлу обжигающим комком. Он шумно, со свистом выдыхает сквозь зубы и легонько, но настойчиво стучит костяшками по стойке, привлекая внимание бармена. — Повтори, — голос Тушенцова сиплый, простуженный, будто он только что проснулся. Бармен ловко меняет стакан, появляется новая порция. Руслан тут же тянется к нему, пьёт, просто держит пальцами за ледяные бока, глядя, как конденсируется влага. Время теряет очертания. Музыка то сменяется другой, то затихает. Юлик допивает своё пиво, наблюдая за другом. Руслан за это время осушает ещё два стакана. Его взгляд становится тяжёлым, стеклянным, он просто смотрит в одну точку на стойке, где поцарапан лак. Очередная порция приземляется перед ним. Он медленно подносит ее ко рту, но на полпути останавливается. — Не думал, что ты собираешься напиться, — говорит Онешко. В его голосе нет осуждения, только констатация факта и, возможно, лёгкое удивление. Руслан наконец переводит на него взгляд, мутный, но цепкий. — Так я и не пьян, — его губы кривятся в подобие усмешки. Он делает глоток. Ставит стакан на стойку глухим стуком. Юлик молчит, постукивая пальцами по стакану. Допивает остатки пива и кривится от осадка. Отодвигает бокал в сторону и поворачивается на стуле так, чтобы видеть чужое лицо в профиль. — Слушай, — начинает он, чуть понижая голос, хотя в этом грохоте понижать бесполезно. — Давай выйдем. Перекурим. Тушенцов молчит пару секунд. Пальцы всё ещё сжимают стакан, но он не пьёт — просто держит, чувствуя, как холод пробирается сквозь кожу. Внутри разлито знакомое тепло, но вместе с ним приходит и противное предчувствие: если выпить ещё хоть глоток, тепло сменится тошнотой и мутной пеленой перед глазами. А ещё боится, что тогда перестанет контролировать не только тело, но и взгляд. Он кивает. — Пошли. Парни слезают с высоких стульев. Руслан ловит взгляд бармена, и толкает плечом тяжёлую дверь в сторону выхода. На улице тишина бьёт по ушам сильнее, чем до этого била музыка. Где-то далеко проезжает машина, шуршат шины по мокрому асфальту. Прохлада оседает на коже, и Руслан глубоко вдыхает, чувствуя, как лёгкие очищаются от спёртого воздуха. Юлик достаёт пачку, протягивает ему. Руслан качает головой: — Не хочу. — С каких пор? — Онешко щёлкает зажигалкой, прикуривая, и щурится от дыма. — Года два уже, — усмехается Руслан без веселья. Юлик выпускает дым в тёмное небо и внимательно смотрит на друга. Тот стоит, опёршись спиной о кирпичную стену, запрокинув голову, и смотрит куда-то вверх, где не видно звёзд, только оранжевое зарево. — Рус, — Юлик говорит спокойно, даже мягко. — Что на тебя нашло? Я серьёзно. Он молчит. Не может сказать. «Я смотрел на тебя весь вечер. На то, как ты двигаешься, как улыбаешься, как облизываешь губы. И мне это нравилось. По-настоящему.». Вместо этого он пожимает плечами. — Просто накрыло. — Чем? Руслан трёт лицо ладонью. Хочется стереть с себя это липкое чувство, которое пришло неизвестно откуда и зачем. — Всем сразу, — говорит он глухо. Ловит себя на том, что снова смотрит на Юлика. На то, как тот тушит сигарету о стену и аккуратно прячет бычок в карман, машинальная привычка. Руслан всегда внутренне усмехался этой дурацкой заботе об экологии, а сейчас почему-то засмотрелся. На пальцы. На то, как аккуратно они всё делают. Хватит. Он отворачивается, вжимается затылком в холодный кирпич. В груди неприятно свербит от этой мысли, от самого факта, что она вообще могла появиться. Сколько лет жил нормально, ни на кого так не смотрел, а тут на тебе. — Ну и как? — спрашивает Юлик. — Залилось? Руслан смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты же видишь. Стою тут, с тобой разговариваю. Значит, не залилось. Он хочет добавить: «Только теперь ещё и стыдно», но вместо этого просто отворачивается. Юлик кивает. Достаёт вторую сигарету, но не прикуривает, просто крутит в пальцах. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Ты можешь рассказать мне всё, что тебя волнует. — Юлик прячет сигарету обратно. Он замолкает, давая подумать. Где-то вдалеке слышен смех компании, выходящей из клуба, хлопает дверь, снова музыка на секунду вырывается наружу. Руслан смотрит на Юлика краем глаза. На то, как свет от фонаря падает на его лицо, делая черты мягче, почти красивыми. Внутри всё сжимается от отвращения, не к Юлику, к себе. К этой мысли, которую невозможно выкинуть. Которая липнет, как паутина. — Я не хочу, — тихо говорит он. Руслан смотрит в землю и считает трещины в асфальте. Чтобы не смотреть на Юлика. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.

***

Дверь за ним захлопывается, и музыка снова врезается в грудную клетку. Казалось, внутри стало ещё громче, чем до выхода. Руслан на секунду замирает, давая глазам привыкнуть к мерцанию огней. Красный. Синий. Жёлтый. Красный. Зелёный. В висках пульсирует в такт. Они идут к бару, но не доходят. Чужое тело реагирует быстрее головы. Юлик вдруг резко тормозит, разворачивается на пятках, и Руслан едва успевает затормозить, чтобы не врезаться в него. Секунда, и тёплая, чуть влажная ладонь перехватывает его. — Ну уж нет, — говорит Онешко. Глаза блестят, улыбка пьяная, но настойчивая. Он не отпускает. Наоборот, пальцы смыкаются крепче, переплетаются с его пальцами, и Руслан физически чувствует, как сердце пропускает удар. Тянет за собой, не спрашивает, не уговаривает. Просто тянет, будто имеет право. Будто так и надо. И Руслан идёт. Потому что если он сейчас вырвет руку это будет странно. Это будет подозрительно. Это будет означать, что что-то не так. А он не может допустить, чтобы Юлик понял. Ладонь Юлика горячая, чуть шершавая, с мозолью на указательном пальце, сжимает его руку так, будто боится потерять в толпе. Или будто просто не думает об этом. Для него это, наверное, вообще ничего не значит. Просто друг тащит друга танцевать. Просто жест. Просто мелочь. Опять просто. Для Руслана же, это разряд тока, бьющий от пальцев в плечо, в грудь, куда-то вниз живота, откуда разливается липкий, тошнотворный стыд. Толпа расступается перед ними, смыкается за спиной. Музыка здесь громче, басы бьют прямо в грудь, цветные огни режут глаза. Юлик наконец останавливается в самом центре, где тела движутся вплотную друг к другу, и только тогда отпускает его руку. Руслан чувствует, как на месте сжатых пальцев остаётся холодная пустота. — Расслабься! — кричит Юлик, перекрывая музыку, и сам начинает двигаться. Так легко, будто тело само знает, как надо. Руслан стоит столбом. Руки висят как плети. Он не знает, куда их деть, не знает, куда смотреть. Не знает, как делать вид, что всё нормально. Онешко замечает. Конечно, замечает. — Ты чего как не родной? — смеётся он, приближаясь вплотную, чтобы было слышно. — Просто двигайся. Как хочешь. Он кладёт руки Руслану на плечи без давления, просто чтобы показать. — Смотри. Делай как я. И начинает покачиваться в такт, увлекая Руслана за собой. Руки на плечах тёплые, хозяйские. Руслан сглатывает. В горле ком, который невозможно проглотить. Он пытается двигаться, чтобы Юлик убрал руки, чтобы это скорее кончилось. Дёргано, неуклюже, не в такт, но двигается. — Во-о-от, — довольно тянет Юлик и убирает руки. Руслан выдыхает, но легче не становится. Потому что Юлик теперь рядом, вплотную, танцует, иногда задевая локтем, иногда случайно касаясь бедром, и каждое касание как ожог. Руслан чувствует их все. Каждый миллиметр соприкосновения. Каждую секунду. В глазах темнеет от мельтешения огней. В ушах гудит. Внутри всё сжалось в тугой узел. Юлик ловит его взгляд и улыбается широко. — Видишь? — кричит он. — Это же легко! Тушенцов кивает. Пытается улыбнуться в ответ. Не знает, получается ли. Юлик отворачивается, закрывает глаза, запрокидывает голову, ловит музыку, ловит момент. А Руслан смотрит на его открытую шею. На пульсирующую жилку. На то, как бьётся под тонкой кожей жизнь. И хочет провалиться сквозь землю прямо здесь, под ноги этим танцующим людям. Заставляет себя двигаться. Он не умеет танцевать, никогда не умел, всегда чувствовал себя деревянным и нелепым. Но сейчас это даже хорошо. Если он будет думать о том, куда деть руки и ноги, может быть, перестанет думать о том, что происходит у него в голове. Он отворачивается, может быть слишком резко, но Онешко, кажется, ничего не замечает, танцует себе, глаза закрыты, будто всему миру улыбается. Руслан отворачивается, смотрит в другую сторону. Перед ним девушка. Длинные волосы, блестящие в свете цветных огней, облегающее чёрное платье до середины бедра, тонкие руки с браслетами, звенящими в такт движениям. Она красивая. Наверное. Руслан заставляет себя рассматривать её. Изгиб талии, длинные ноги, тонкую ключицу, открытую глубоким вырезом. Она красивая. Объективно. Так, как это положено замечать. Она ловит его взгляд, улыбается слегка, призывно. Руслан не улыбается в ответ, просто смотрит. Оценивающе, будто смотрел так всегда. Но внутри — пустота. Нет, не пустота — хуже. Где-то на периферии сознания шевелится мысль, что да, она привлекательна, но это как смотреть на красивую картину в музее. Эстетическое удовольствие и ноль желания, никакого отклика, никакого тепла внизу живота. Никакого желания подойти, познакомиться, увести отсюда и схватить за волосы где-то за углом. Ничего. Только холодное, безнадёжное «надо бы хотеть, но не хочется». Руслан решает: хватит себя накручивать. Нужно попытаться расслабиться. Девушка оказывается рядом, улыбается, смотрит в глаза. Кладёт руку ему на плечо. Руслан чувствует прикосновение. Оно ничего не вызывает. Совсем. Но он не отстраняется. Наоборот, кладёт руку ей на талию. Платье скользкое под пальцами, ткань, наверное, дорогая. Она подаётся ближе, танцует уже почти вплотную. В какой-то момент Руслан ловит себя на том, что ему нормально. Просто двигаться под музыку, чувствовать чужое тепло, ни о чём не думать. Девушка прижимается плотнее, он чувствует запах её духов — сладкий, но не приторный. Оборачивается посмотреть на Юлика, просто по привычке, чтобы убедиться, что друг никуда не делся. Онешко танцует, дурачится, показывает Тушенцову большой палец, мол, молодец, разошёлся. Девушка видит это, улыбается, тянет Руслана ближе. Он поддаётся. Музыка громкая. Люди вокруг красивые. Спина мокрая от пота. Но внутри — тишина. Руслан выдыхает, отодвигается от девушки. Резко, слишком резко, она даже не сразу понимает, что происходит. Ещё секунду назад он держал её за талию, утыкался лицом в волосы, а теперь между ними полметра холодного воздуха. Она смотрит вопросительно. Губы шевелятся, видимо, спрашивает, всё ли в порядке. Руслан кивает. Потом качает головой. Потом снова кивает — сам не понимает, что хочет сказать. В горле пересохло, язык будто деревянный. — Извини, — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. Она вряд ли слышит, но видит по губам. По глазам. Девушка хмурится, пожимает плечами и уже через секунду отворачивается, находит взглядом кого-то другого. Руслан уже не смотрит на неё. Он разворачивается и идёт. Сквозь толпу, сквозь тела, сквозь разноцветные вспышки. Плечом задевает какого-то парня, тот что-то кричит вслед, но Руслан не оборачивается. Не слышит. Не хочет слышать. Дверь туалета поддаётся с трудом, он толкает её сильнее, чем нужно, и та с грохотом бьётся о стену. Внутри кто-то оборачивается, смотрит недовольно. Плевать. Он заходит в пустую кабинку. Щеколда задвигается с громким металлическим лязгом, и этот звук почему-то отдаётся где-то в зубах. Стоит секунду, глядя на обратную сторону двери с нацарапанными номерами телефонов и тупыми надписями. Буквы плывут перед глазами, моргает, пытаясь поймать фокус, но не получается. Всё расплывается, двоится, снова собирается в кучу. Внутри подкатывает тошнота. Резко, волной, от которой перехватывает дыхание. Желудок пустой, только виски и нервная дрожь. Он стоит, упёршись лбом в холодный пластик двери, и ждёт, пока спазм отпустит. Потом ноги подкашиваются. Он садится прямо на пол. Здесь грязно, он чувствует это даже сквозь джинсы, липко и холодно, но плевать. Абсолютно плевать на всё. Взгляд всё ещё не фокусируется нормально. Плитка на полу, белая, с чёрными разводами, то приближается, то отдаляется, плывёт, как в тумане. Руслан трёт глаза кулаками, сильно, до искр. Помогает на секунду. Упирается локтями в колени и падает лицом в ладони. Глаза закрыты. Дышать тяжело, хотя воздуха здесь навалом. В груди давит. В горле снова поднимается спазм. Он давится, глотает воздух ртом, пытается удержать. Получается. Пока получается. Он сидит так. Минуту. Две. Пять. Время течёт мимо, за дверью кто-то заходит, моет руки, выходит, снова заходит, громко разговаривает, смеётся. Руслан не поднимает головы, не двигается. Мысли вязкие, медленные. Они не бегут, как раньше, не скачут, просто перетекают одна в другую, как густая смола. Он трёт лицо ладонями. Сильнее. Ещё сильнее. Кожа краснеет, щиплет. В кармане вибрирует телефон. Раз. Второй. Потом затихает. Руслан не достаёт. Не может. Руки не слушаются. Или слушаются, но он не хочет их заставлять. Он просто сидит. Считает про себя вдохи и выдохи. Раз-два-три-четыре. Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. Плитка перед глазами перестаёт плыть. Немного. Или просто привык. За дверью кабинки снова шаги. Кто-то останавливается прямо у входа, рядом с раковинами. — Рус? — Голос глухой, искажённый кафелем, но он узнаёт его из тысячи. — Рус, ты тут? Он не отвечает. Сидит, затаив дыхание. Руки всё ещё упираются в колени, лицо повёрнуто вниз, в темноту между ног. Шаги приближаются. Юлик, видимо, наклоняется, заглядывает в щель под дверью. Видит кроссовки. Замирает. — Ты чё, на полу сидишь? Нормально вообще? В голосе слышна смесь беспокойства и непонимания. Онешко не знает, смеяться ему или уже бить тревогу. Руслан молчит. Не может выдавить ни звука. Горло сжато спазмом. — Рус, открывай. — Юлик стучит костяшками по двери. Несильно, но настойчиво. — Ты чё, уснул там? Тишина. Тушенцов поднимает голову, смотрит на дверь. — Я здесь, — говорит он наконец. Голос сиплый, чужой, будто не его. — Всё норм. Медленно, с усилием поднимается с пола. В глазах темнеет на секунду, он хватается за стену, ждёт, пока отпустит. Ноги затекли, колени хрустят. Отодвигает щеколду, дверь открывается, и Юлик вваливается внутрь, взволнованный, раскрасневшийся от танцев, с блестящими глазами. — Ты чё творишь? — с порога начинает он. — Я обыскался уже. Писал — ты не отвечаешь. Пришлось в туалетах искать, как какого-то наркомана. Замолкает, вглядываясь в лицо друга: бледный, взлохмаченный. Красавец. Беспокойство становится явным, осязаемым. — Тебе плохо? Перепил? Руслан качает головой. — Нет. Не в этом дело. — А в чём? Юлик смотрит прямо в глаза. Ждёт ответа. Искренне ждёт, без подколов, без насмешек. Руслан смотрит на него. На эти знакомые черты, на этот обеспокоенный взгляд, на то, как Онешко стоит здесь, в грязном туалете, посреди ночи, потому что волнуется. Сказать? Прямо сейчас? Вывалить всё? — Устал, — говорит он вместо этого. — Просто устал. Юлик смотрит недоверчиво. Взгляд цепкий, изучающий, так смотрят, когда чувствуют ложь. — Слушай, — говорит тихо, но в этом гулком кафеле каждое слово отдаётся эхом. — Что с тобой творится? Тушенцов отводит глаза. Смотрит в сторону, на грязную стену, на ржавый держатель для туалетной бумаги. Куда угодно, только не в лицо напротив. — Ты весь вечер сам не свой, — продолжает Юлик. Голос ровный, но настойчивый. — Я тебя таким не видел никогда. Правда. Что случилось? Руслан молчит. Чувствует, как внутри всё сжимается. — Если ты не хотел со мной видеться, — Юлик делает паузу, и в этой паузе слишком много всего, — то лучше бы дома остался. Честно, я бы понял. Зачем мучить себя и портить вечер? Тушенцов поднимает голову. Смотрит на Юлика мутными, покрасневшими глазами. В голове шумит, то ли от виски, то ли от всего сразу. Мысли путаются, цепляются друг за друга, разваливаются. — Я не поэтому, — говорит он тихо. — А почему? Юлик стоит близко. Слишком близко. В этой кабинке вообще нет расстояния. Стены сжимаются, воздух кончается. Руслан чувствует запах его пота, смешанный с парфюмом, слышит дыхание, видит, как блестят глаза. — Рус, — Онешко хмурится. — Ну скажи уже. И Руслан говорит. — Потому что я на тебя смотрю, — выдыхает он. Голос хриплый, чужой. — Весь вечер. Юлик застывает. Смотрит непонимающе, чуть приоткрыв рот. — В смысле? Вместо ответа Руслан делает шаг вперёд. Один шаг и между ними больше нет расстояния. Он тянется к другу неуклюже, резко, будто прыгает в ледяную воду. Хватает рукой за плечо, притягивает к себе и целует. Губы сухие, обветренные, пахнут алкоголем. Поцелуй получается кривой, неловкий, не туда попадает сначала: в угол рта, в щёку, потом уже в губы. Руслан зажмуривается, чувствуя, как сердце сейчас проломит рёбра. В голове пусто. Ни одной мысли. Юлик не двигается. Руслан чувствует его губы — тёплые, неподвижные, чуть приоткрытые от неожиданности. Юлик не отстраняется. Не бьёт. Не толкает. Просто стоит и позволяет это делать. И это хуже всего. Потому что если бы оттолкнул, то было бы понятно. А так тишина, в которой невозможно угадать, что будет дальше. Руслан отрывается первым. Резко, будто его ударило током. Отшатывается назад, врезается спиной в дверь кабинки, та жалобно скрипит. Смотрит на Юлика. Тот стоит, не меняя позы. Глаза широко открыты, зрачки тёмные, огромные. Губы чуть приоткрыты, Тушенцов видит эту припухлость, ещё хранящую тепло его губ, и внутри всё переворачивается. — Ты... — Онешко начинает и замолкает. Сглатывает. Кадык дёргается. — Ты чего? Голос севший, чужой. Так он не говорил никогда. Руслан молчит. Нечем дышать. Воздух в кабинке закончился, наверное, с минуту назад. Он хочет что-то сказать, извиниться, объяснить, пошутить, сделать вид, что это глупая пьяная ошибка, но язык не ворочается. Горло сжато спазмом. Юлик поднимает руку. Медленно, будто в замедленной съёмке. Касается пальцами своих губ, куда только что целовал Руслан, будто не верит, что всё это по-настоящему. — Ты меня поцеловал, — говорит он. Это не вопрос. Констатация. Руслан кивает. Один раз. Коротко. — Зачем? В этом слове столько всего: растерянность, непонимание, и что-то ещё, чему Руслан боится дать название. — Не знаю, — выдавливает он. Голос хрипит, ломается. — Просто... Не знаю. Трёт лицо ладонью. Руки трясутся, мелко, противно, неконтролируемо, он только сейчас замечает. — Я пьяный, — добавляет он, хотя знает, что это ложь. Не в этом дело, никогда не было. Онешко молчит. Долго. Очень долго. Секунды тянутся словно резиновые, бесконечные. Отводит взгляд. Смотрит куда-то в угол, на грязную стену. Руслан хочет провалиться сквозь пол. Хочет, чтобы эта ночь никогда не начиналась. Хочет отмотать назад и остаться дома, смотреть телевизор, пить чай, делать что угодно, лишь бы не стоять здесь и не смотреть, как лучший друг пытается переварить то, что только что случилось. — Прости, — говорит Тушенцов. Слово вываливается комком, кривое и жалкое. — Я... Прости. Юлик переводит на него взгляд. И в этом взгляде не было ни злости, ни отвращения. Что-то другое, чему Руслан не может подобрать названия. — Зачем ты извиняешься? — спрашивает Юлик тихо. Он не знает, что ответить. Юлик смотрит на него долго. Очень долго. В глазах что-то тёмное, глубокое, чего Руслан никогда там не видел. — Дурак ты, Руслан, — говорит Юлик тихо. Почти ласково. И шагает вперёд. Руслан не успевает ничего понять. Не успевает подготовиться. Не успевает даже закрыть глаза. Юлик берёт его лицо в ладони, резко, уверенно, будто имеет право, и целует. Это не тот неуклюжий, пьяный поцелуй, которым Руслан его наградил минуту назад. Это другое. Твёрдое, горячее, настоящее. Губы Юлика тёплые, мягкие, но настойчивые, прижимаются к его губам, и мир схлопывается в точку. Руслан перестаёт дышать. Перестаёт думать. Перестаёт быть. Он чувствует только руки на своих щеках, пальцы, зарывающиеся в волосы на затылке, дыхание, смешивающееся с его дыханием. Чувствует вкус пива, которое Юлик пил, вкус сигарет и что-то ещё, родное, его личное, то, от чего внутри всё переворачивается. Он отвечает, сам не замечая, как. Тело двигается быстрее головы, руки сами находят чужие плечи, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань футболки. Хорошо. Господи, как же хорошо. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что это сон. Это не может быть реальностью, слишком идеально. Может, он отключился? Может, сидит сейчас на грязном полу кабинки, уронив голову на пол, а это просто галлюцинация? Может, в стакан что-то подсыпали? Плевать. Даже если это бред умирающего мозга. Даже если он потерял сознание и сейчас валяется в собственной блевотине. Абсолютно плевать. Онешко целует его жадно, глубоко, кусая губы, и Руслан стонет прямо в этот поцелуй. Позволяет себе этот звук. Впервые за весь вечер позволяет себе быть настоящим. Он прижимает Юлика к себе так сильно, будто боится, что тот исчезнет. Будто это мираж, который развеется от любого неосторожного движения. Зарывается пальцами в его короткие, мягкие, пахнущие дымом и клубом волосы. Чувствует, как Юлик отвечает. В кабинке душно. Грязно. Тесно. Лучшее место на земле. Тушенцов отрывается на секунду, чтобы вдохнуть. Смотрит на Юлика, тот стоит, запрокинув голову, губы припухшие, красные, глаза блестят в тусклом свете. — Ты... — начинает Руслан и срывается. Юлик усмехается криво. — Молчи, — говорит он. И снова тянется к его губам. Руслан подчиняется. Он согласен молчать. Согласен на всё. Согласен, даже если это последняя ночь в его жизни. Особенно если это последняя ночь в его жизни. Этот поцелуй глубже. Медленнее. Юлик двигает губами так, будто пробует Руслана на вкус, изучает, запоминает, не торопится. Руки с его лица сползают вниз, на шею, на плечи, на грудь. Пальцы мнут рубашку, зарываются в ткань, находят край. Руслан выдыхает в его рот. Чувствует, как ладони Юлика заползают под рубашку, горячие, шершавые. Прикосновение к голой коже отдаётся разрядом где-то в позвоночнике. Он прогибается навстречу, сам не замечая. Юлик отрывается от губ на секунду, чтобы перевести дыхание и смотрит в глаза. — Ты как? — шепчет он. Голос сиплый, прерывистый. Руслан не отвечает. Только тянется снова, хочет ещё, хочет продолжения. Ловит его губы и чувствует, как Юлик улыбается в поцелуе. Потом Онешко толкает его, легко, не больно. Просто смещает центр тяжести и Руслан оказывается прижат спиной к стене кабинки. Холодный кафель въедается сквозь футболку, но Тушенцову плевать. Есть только Юлик. Только его руки, которые уже не стесняются, лезут везде: на пояс джинсов, на пряжку ремня. — С ума сойти, — выдыхает Юлик куда-то в шею. — Ты представляешь... сколько лет... Руслан не представляет. Не хочет представлять. Он хочет здесь и сейчас. Он тянется к Юлику сам, проводит ладонями по его спине, чувствует, как под тонкой тканью перекатываются мышцы. Зарывается пальцами в волосы на затылке, тянет на себя, хочет ближе, ещё ближе. Онешко стонет коротко, сдавленно, утробно. От этого звука у Руслана темнеет в глазах. Ноги становятся ватными. Если бы не стена за спиной, точно упал бы. Руки Юлика расстёгивают его джинсы. Медленно, неуклюже, пальцы не слушаются, трясутся. Руслан слышит, как он чертыхается сквозь зубы, и это почему-то заводит ещё сильнее. — Дай я, — хрипит Руслан. Но он уже справился. Тёплая ладонь ложится туда, куда Руслан боялся даже мысленно допустить. Он зажмуривается. Голова откидывается назад, ударяется о кафель, плевать, не больно. Сейчас важно только это прикосновение. — Смотри на меня, — шепчет Юлик. Тушенцов открывает глаза. Встречается с ним взглядом. Юлик двигает рукой уверенно, не спеша, смотрит прямо в глаза. Руслан чувствует, как краснеет, от шеи до корней волос. Чувствует, как срывается дыхание. Тянется в ответ, проводит ладонью по чужому паху, чувствует, какой тот твёрдый. Юлик выдыхает сквозь зубы, прикрывает глаза на секунду. — Только не здесь, — шепчет он. Руслан кивает. Не может говорить. Юлик ускоряет темп. Смотрит в глаза. Дышит часто, рвано. — Рус... — выдыхает он. Собственное имя в его голосе звучит так, что Руслан готов умереть прямо сейчас. Он кончает с тихим, сдавленным стоном, закусив губу, чтобы не застонать на весь туалет. Онешко ловит его рот поцелуем, заглушает, забирает себе этот звук. Держит в ладони, пока Руслан содрогается, пока по телу бегут волны, пока сознание плывёт и собирается обратно. Тушенцов сползает по стене. Ноги не держат. Юлик подхватывает, прижимает к себе, держит. — Тихо-тихо, — шепчет он. — Я держу. Руслан утыкается лицом ему в плечо. Дрожит мелко, неконтролируемо. — Это всё-таки реально? — шепчет он в чужую футболку. Юлик усмехается тихо. — Не знаю, — говорит он. Руслан поднимает голову. Смотрит на него, на этого человека, которого знает сто лет, и видит впервые. — Я... — начинает он. — Молчи, — перебивает Юлик. — Просто молчи. Они стоят так долго. Руслан не знает, сколько времени проходит. Он просто висит на Юлике, уткнувшись лицом в его плечо, и дышит, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается, как перестают дрожать ноги. Тот гладит его по спине. Медленно, успокаивающе. Ладонь ходит вверх-вниз по лопаткам, и это такое простое, такое человеческое движение, что у Руслана защипывает глаза. Они стоят ещё немного. Потом Руслан чувствует, что руки Юлика на его спине становятся чуть более настойчивыми. — Нам надо идти. — начинает Юлик и замолкает. Руслан идёт первым. Не потому что торопится, а потому что не может смотреть на Юлика. Не сейчас. Замирает у раковин, смотрит в зеркало. Оттуда на него смотрит чужой человек — взлохмаченный, с красными пятнами на шее, с припухшими губами, на лбу выступила испарина, глаза блестят. Рядом останавливается Онешко, встаёт к соседней раковине, включает воду, споласкивает руки. Спокойно. Обыденно. Будто ничего не случилось. Будто пять минут назад Руслан не стонал, вцепившись ему в волосы. Руслан смотрит на него в зеркало. Не верит. Юлик ловит его взгляд и улыбается краем губ. Не той лёгкой, ничего не значащей улыбкой, которой улыбаются незнакомцам. Другой. Тёплой, довольной. Чуть хмельной. В глазах загорается что-то такое, от чего у Руслана подкашиваются колени. И Тушенцов не выдерживает. Улыбка расползается по его лицу сама собой, против воли, через весь этот липкий стыд и ужас. Он пытается её сдержать, сжимает губы, отворачивается, смотрит в раковину, но бесполезно. Уголки рта предательски ползут вверх. Юлик тихо смеётся. Коротко, довольно. — Пошли, — говорит он просто. И толкает Руслана плечом к выходу из туалета.

***

Они идут к бару через толпу. Руслан чувствует каждый взгляд и ему кажется, все вокруг знают, все видят, все читают по его лицу, что только что случилось. Но никто не смотрит. Толпе плевать. Юлик идёт впереди, пробивает дорогу, уверенно, привычно. Тушенцов видит его спину, лопатки под тонкой футболкой, и от этого вида внутри снова всё переворачивается. У барной стойки Онешко останавливается, жестом подзывает бармена. — Рассчитай нас, — говорит он, доставая карту. — Мы на сегодня всё. Бармен кивает, пробивает счёт. Руслан стоит рядом, смотрит, как ползут цифры на терминале, и не может перестать улыбаться. Юлик расплачивается, забирает карту, поворачивается к нему. — Ты чего лыбишься? — спрашивает он шёпотом. Тот лишь пожимает плечами. Не может объяснить. Не хочет объяснять. — Пошли, — говорит он вместо ответа. Они идут к выходу. Мимо танцпола, где всё так же двигаются люди, мимо охранников, мимо курящих у двери. На улице холодно. После духоты клуба воздух кажется ледяным, режущим. Руслан вдыхает полной грудью, пытаясь прийти в себя, но не получается. Мысли не собираются в слова. Юлик достаёт пачку сигарет, закуривает. Огонь зажигалки на секунду освещает его спокойное лицо. Выпускает дым в тёмное небо. Смотрит куда-то в сторону, на редкие машины, проезжающие мимо. — Такси вызвал, — говорит он наконец. — Минут через пять будет. Руслан кивает. Горло сжато, язык не ворочается. — Слушай, — Онешко поворачивается к нему, смотрит прямо в глаза. И в этом взгляде мелькает что-то насмешливое. Он делает паузу. Руслан ждёт. Сердце колотится где-то в ушах. — Было бы с твоей стороны довольно эгоистично меня вот так оставить. До Руслана доходит не сразу. Он смотрит на друга. На его глаза, в которых пляшут огоньки, на лёгкую улыбку, довольную. На то, как он стоит, чуть наклонив голову, и ждёт реакции. — Ты... — начинает Тушенцов и давится. — Что? — спрашивает он. И делает шаг ближе. Руслан сглатывает. Внутри всё переворачивается. Стыд, который душил его минуту назад, смешивается с чем-то другим, нетерпеливым, требовательным. — В смысле? — выдавливает он. — Прямо здесь? Онешко смотрит на него и смеётся тихо. Потом переводит взгляд куда-то за спину, на подъезжающую машину. Белая машина с потухшей шашкой на лобовом тормозит прямо у крыльца, фары выхватывают из темноты мокрый асфальт и чьи-то брошенные окурки. Юлик открывает заднюю дверь, Руслан ныряет внутрь. Лицо горит, в висках стучит, и он не знает, куда себя деть. Рядом садится Онешко. Дверь хлопает. Такси трогается, мягко покачивая на кочках. В салоне играет ненавязчивое радио, что-то старое, русское, про горькую любовь. Водитель — мужчина лет пятидесяти, уставший, с лысиной и в очках, смотрит на дорогу и молчит первое время. Тушенцов уставился в окно. За стеклом проплывают огни, мокрый асфальт, редкие прохожие. Он пытается успокоиться, привести мысли в порядок, но не получается. В голове каша. И вдруг он чувствует руку на своём колене. Юлик кладёт ладонь просто, будто так и надо. Тёплую, тяжёлую. Руслан замирает. Смотрит прямо перед собой, на водительское кресло, не решаясь повернуть голову. Пальцы сжимаются чуть сильнее, а потом начинают медленное движение вверх. — Холодно сегодня, — говорит Юлик ровно, обращаясь к таксисту. — Ага, — кивает водитель, поглядывая в зеркало заднего вида. — Ночью всегда холоднее. Особенно под утро. Он кивает, как бы соглашаясь. А рука тем временем ползёт выше по внутренней стороне бедра. Медленно. Лениво. Собственнически. Руслан сглатывает. Сердце колотится где-то в горле. — Давно в клубе были? — спрашивает таксист, вступая в разговор. — Часа с два, — отвечает Юлик. — Друг устал, решили по домам. Руслан слышит это «друг» и чувствует, как чужие пальцы сжимаются на его бедре чуть сильнее. Будто подкалывает, играет. — Ну, правильное решение, — одобряет таксист. — Чем перебирать, лучше вовремя остановиться. — Согласен, — кивает Онешко. А сам поглаживает большим пальцем по джинсам Руслана. Медленно, круговыми движениями. Тушенцов пытается дышать ровно. Не получается. Воздуха в салоне слишком мало. Или слишком много. Или дело совсем не в воздухе. Юлик тем временем продолжает светскую беседу: — А вы сами как, часто ночами работаете? — Каждую ночь, — вздыхает таксист. — Семью кормить надо. — Понимаю, — сочувственно кивает Юлик. И его пальцы находят ширинку. Руслан вздрагивает. Чуть заметно, но Юлик чувствует. Улыбается краем губ, глядя прямо перед собой. — Замёрз? — спрашивает он буднично. — Сейчас приедем, согреешься. Руслан не может ответить. Только кивает, глядя в окно невидящими глазами. Пальцы Юлика давят через джинсы. Дразняще. Тушенцов чувствует, как начинает твердеть, и от этого хочется провалиться сквозь сиденье. А таксист всё говорит. Про ночные смены, про дороги, про то, как трудно работать с людьми. Юлик поддакивает, спрашивает, поддерживает разговор. И всё это время его рука не останавливается. Руслан сжимает зубы. Смотрит в окно. Считает про себя фонари. Один. Два. Три. Пальцы расстёгивают пуговицу. Четыре. Пять. Шесть. — А вот здесь направо, — говорит Онешко таксисту, убирая руку, чтобы показать поворот, а потом возвращает обратно. Под джинсы, к ткани боксеров. Руслан закусывает губу. Водитель что-то рассказывает про маршруты, про пробки, про навигаторы. Голос его звучит фоном, где-то далеко-далеко. А близко только пальцы Юлика. Тёплые. Уверенные. Медленно проводящие по самому чувствительному месту. — Осталось минуты три, — объявляет таксист. — Отлично, — отзывается Юлик. И сжимает. Руслан почти стонет, зажимает рот ладонью, делая вид, что трёт лицо от усталости. Юлик косится на него. — Устал? — спрашивает он ласково. — Потерпи немного. Тушенцов ненавидит его. Хочет убить. Хочет ещё. Всё сразу. Машина поворачивает во дворы. Фары выхватывают из темноты знакомые силуэты деревьев, детскую площадку, ряды припаркованных машин. Почти приехали. Рука Юлика под джинсами — горячая, наглая, уверенная — продолжает своё дело. Медленно. Томительно. Руслан чувствует каждое движение, каждое прикосновение, каждое нажатие. Внизу живота уже всё горит, пульсирует, требует. Он сжимает дверную ручку так, что пластик, кажется, трещит. — Вот здесь, у третьего подъезда, можно остановить, — говорит Онешко таксисту. Голос ровный, спокойный, будто это не он держит руку в чужих штанах. — Хорошо, — кивает водитель, притормаживая. Убирает руку медленно, с явной неохотой. Поправляет Тушенцову джинсы, застёгивает пуговицу, делает это спокойно. Руслан смотрит на него. Глаза, наверное, безумные. Дыхание сбитое. Юлик ловит его взгляд и улыбается. Коротко, довольно. — Выходим, — говорит он. Расплачиваются быстро. Юлик кидает таксисту «спасибо, сдачи не надо», и они вываливаются на улицу. Хлопает дверца машины, та уезжает, оставляя их одних в темноте двора. У Тушенцова в голове шумит, в паху ноет, перед глазами всё плывёт. Онешко подходит вплотную. Останавливается в сантиметре. Смотрит сверху вниз, Руслан ниже, или просто кажется. Руслан сглатывает. — Ты... — начинает он и срывается. Юлик наклоняется и целует его. Коротко, смазано. — Пошли, — шепчет он в губы. Руслан кивает. Ноги ватные, но идут. В подъезд, в лифт, под свет тусклых ламп, которые жужжат и моргают. В лифте Юлик снова прижимается. Целует в шею, кусает мочку уха, шепчет что-то несвязное. Руслан зажмуривается, хватается за его плечи, боясь упасть. Двери открываются. Коридор. Дверь. Ключи звенят в руках хозяина, он роняет их, поднимает, матерится сквозь смех. Потом щелчок замка. Темнота прихожей. И дверь захлопывается за их спинами. Руслан не успевает даже нагнуться, чтобы снять кроссовки. Юлик разворачивает его рывком за плечо, одним движением прижимает спиной к стене. Темно. Только тусклый свет с улицы пробивается сквозь щель в дверях, выхватывая силуэты, блики на глазах, очертания губ. — Юлик... — выдыхает Тушенцов, но договорить не успевает. Юлик затыкает его поцелуем. Жёстким, голодным, собственническим. Таким, каким не целовал в туалете. Там было впервые, осторожно, почти нежно. Здесь же звериное, нетерпеливое, наконец-то. Руслан отвечает. Потому что не может иначе. Потому что весь вечер только этого и хотел. Потому что чужая рука уже снова лезет под джинсы, продолжает то, что начала в такси, и от этого можно сойти с ума. Онешко отрывается от губ на секунду. Дышит тяжело, часто. Руслан хочет сказать что-то остроумное, но язык не слушается. Только стон, когда пальцы Юлика сжимаются на нём уже без прелюдий, сразу по делу. Тушенцов закусывает губу. Запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену. Мимолётная боль обжигает, но это единственное, что ещё держит в реальности. Юлик работает рукой быстро, ритмично, глядя прямо в глаза. В темноте прихожей его зрачки кажутся огромными, бездонными. — Ты как? — спрашивает он, замедляясь на секунду. Тушенцов хочет ответить «нормально», но из горла вырывается только хриплое: — Ещё... Юлик усмехается. Ускоряется. Наклоняется к самому уху, горячим шёпотом: — В туалете ты был громче. Руслан чувствует, как краснеет от шеи до корней волос. Хорошо, что темно, не видно. Но Онешко, кажется, чувствует, потому что довольно улыбается, кусает за ухо. — Давай, — шепчет он. — Я хочу слышать. Руслан зажимает себе рот ладонью. Юлик перехватывает его руку, отводит в сторону, прижимает к стене. — Не надо, — говорит он. И Руслан сдаётся. Он стонет глухо, сдавленно, утыкаясь лбом в плечо Юлика. Чувствует, как тот ускоряется, чувствует, как подводит к краю, чувствует каждую клетку своего тела, которая дрожит. И кончает. С тихим, разорванным стоном, вжимаясь в стену, вжимаясь в Юлика, теряя связь с реальностью. Тот держит его. Не отпускает. Ждёт, пока судороги стихнут, дыхание выровняется, пока Руслан снова станет собой. Руслан поднимает голову. Смотрит на него. В темноте не видно лица, но он знает, что Юлик улыбается. — Ты... — начинает Тушенцов и замолкает. — Я. — кивает Юлик. Юлик тянет его за собой, не давая опомниться. Из прихожей в коридор, из коридора — в темноту квартиры, где только смутные очертания мебели и свет из окна, пробивающийся сквозь тонкие шторы. Они идут почти вслепую. Руслан не видит ничего, кроме силуэта перед собой, но этого достаточно. Глаза привыкают быстро, хотя лучше бы не привыкали — так острее чувствуется каждое прикосновение. Юлик не отпускает его ни на секунду. Целует жадно, глубоко, на ходу: в губы, в щёку, в уголок рта, снова в губы. Руками шарит по спине, по пояснице, задирает рубашку, гладит горячую кожу. — Сюда, — выдыхает Юлик куда-то в шею, разворачивая его. Тушенцов делает шаг, второй — и вдруг резкая боль в спине. Дверной косяк. Он влетел в него лопатками, не рассчитав поворот. — Блять, — шипит Руслан, зажмуриваясь. Онешко замирает на секунду. А потом тихо смеётся. — Осторожнее, — шепчет он. И вместо того чтобы просто идти дальше, Юлик прижимается к нему всем телом. Проводит ладонью по спине там, где удар, медленно, бережно. Гладит через ткань футболки, будто правда может успокоить боль. — Больно? — спрашивает тихо. — Нормально, — выдыхает Руслан. Юлик не верит. Продолжает гладить круговыми движениями, лёгкими, почти невесомыми. Целует в ключицу, в шею, в уголок губ. — Пройдёт, — обещает он. Руслан хочет сказать, что это глупости, что он не ребёнок, но вместо этого только прикрывает глаза и тает. Они идут дальше. Теперь Онешко придерживает его за талию, ведёт. В спальне темно. Только луна светит в окно, заливая комнату серебристым светом. Кровать большая, не заправленная — сбитые простыни, одеяло комом. Юлик аккуратно укладывает Руслана на спину. Сам нависает сверху, опираясь на локти. Тушенцов смотрит на него снизу вверх. Юлик целует его долго, глубоко, не торопясь. Теперь, когда они наконец здесь, в тишине его спальни, спешить некуда. Можно растягивать каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение. Руслан чувствует, как руки Онешко стягивают с него рубашку, неловко, потому что Руслан лежит на ней, но тот справляется. Бросает куда-то на пол. Воздух комнаты касается разгорячённой кожи и Тушенцов вздрагивает. — Замёрз? — шепчет Юлик. Руслан качает головой. Не замёрз. Просто слишком много ощущений сразу. Юлик наклоняется, целует сначала ключицы, потом ниже, к соску. Руслан выдыхает сквозь зубы, зарывается пальцами в чужие волосы. Тот в ответ только довольно выдыхает и продолжает. — Стой... — Руслан не узнаёт свой хриплый голос. — Что? — Юлик поднимает голову. Глаза блестят в темноте, губы влажные. — Просто... — Руслан сглатывает. — Ничего. Юлик усмехается. Снова целует, на этот раз в живот, ниже, ещё ниже. Руслан чувствует, как пальцы расстёгивают его джинсы и стаскивают вместе с боксерами вниз. Он приподнимает бёдра, помогая. Стыд куда-то исчез, или просто притупился, или больше нет на него сил. Осталось только желание и этот бесконечный, тягучий жар. Онешко замирает на секунду. Смотрит на него сверху вниз. От разметавшихся по подушке волос до кончиков пальцев ног. В лунном свете Руслан кажется себе уязвимым, открытым, беззащитным. — Красивый, — говорит Юлик просто. Будто констатирует факт. Руслан хочет возразить, сказать, что он обычный, что не надо, что... Но Онешко не даёт, наклоняется и целует его туда, от чего все мысли вышибает напрочь. Он выгибается. Хватает ртом воздух. Пальцы вцепляются в простыню, в подушку, в плечи Юлика, неважно. Важно только то, что тот делает. Медленно. Глубоко. Так, что хочется умереть. — Стой, — выдыхает он. — я сейчас... Онешко останавливается. Смотрит снизу вверх, хитро, довольно. — Рано, — говорит он. — Я не закончил. Тушенцов стонет почти умоляюще. Юлик смеётся, поднимается выше, целует его. Руслан тянет его за плечи, заставляя перевернуться на спину. Теперь Юлик лежит снизу, а Руслан нависает сверху, но ненадолго. Он сползает вниз медленно, целуя каждый сантиметр тела, мимо которого проползает. Грудь, живот, ниже, ещё ниже. Онешко следит за ним, приподнявшись на локтях, в глазах удивление пополам с предвкушением. Он добирается до цели и замирает на секунду, глядя на Юлика снизу вверх. — Можно? — спрашивает он хрипло. Юлик сглатывает. Кивает. Руслан наклоняется. Это странно лишь в первые секунды. Непривычно, но он хочет этого. Хочет доставить удовольствие, видеть, как Юлик теряет контроль, хочет быть причиной этого. Двигается медленно, пробует, учится, запоминает. Слышит, как дыхание Юлика сбивается, как пальцы вцепляются в простыню. — Рус... — выдыхает Онешко сверху. Руслан поднимает взгляд. Встречается с ним глазами. И продолжает уже увереннее, глубже, чувствуя, как Юлик под ним тает. Юлик уже не контролирует себя. Стонет, выгибается, зарывается пальцами в волосы Тушенцова. Не тянет, просто держит. — Подожди, — выдыхает он вдруг. — Я сейчас... Руслан останавливается. Смотрит вопросительно. — Не хочу так, — объясняет Юлик, тяжело дыша. — Хочу в тебе. Руслан чувствует, как от этих слов внутри всё обрывается и одновременно загорается. — Хорошо, — говорит он просто. Юлик тянется к тумбочке. Тушенцов следит за каждым движением, как напрягаются мышцы на спине, как играет свет на лопатках, как Онешко открывает ящик и роется там, не глядя, наощупь. Слышен звон, что-то металлическое, мелочь какая-то, потом шорох упаковки. В лунном свете Руслан видит всё: презерватив в серебряной обёртке, самого Юлика, возбуждённого, готового, смотрящего на него с улыбкой. Руслан молчит. Просто смотрит, как тот разрывает упаковку, как надевает презерватив, уверенно, привычно, будто делал это тысячу раз. От этого зрелища внутри всё переворачивается. И ревность, и возбуждение, и какая-то дикая гордость, что сейчас это для него. — Ляг удобнее, — говорит Юлик. Голос низкий, чуть хриплый. — Расслабься. И слушается, ложится на спину, откидывает голову на подушку. Смотрит в потолок, где видно как тени от веток за окном колышутся. Чувствует, как чужие руки разводят его бёдра, тёплые ладони на внутренней стороне, от прикосновения которых мурашки бегут по коже. Холодок смазки на пальцах. Руслан вздрагивает. — Дыши, — командует Юлик. Первый палец входит медленно. Тушенцов чувствует каждое осторожное движение. Непривычное. Он сжимает зубы, зажмуривается на секунду. — Смотри на меня, — говорит Юлик. Руслан открывает глаза. Встречается с ним взглядом. В темноте зрачки Юлика огромные, чёрные, бездонные, в них можно утонуть. Второй палец. Растяжение сильнее, ощущение острее. Руслан выдыхает сквозь зубы. — Больно? — Нет. Просто... странно. Онешко кивает. Продолжает двигать пальцами медленно, глубоко, и вдруг находит что-то внутри, от чего Руслана простреливает током. Он вскрикивает  коротко, выгибается навстречу. — Вот, — довольно тянет Юлик, в голосе улыбка. — Пожалуйста... — Руслан не знает, о чём просит. Ещё? Перестать? Не останавливаться? Юлик убирает пальцы. Руслан чувствует пустоту и жадное нетерпение. Видит, как Юлик пододвигается ближе, как пристраивается у входа. Чувствует головку твёрдую, горячую, скользкую от смазки. — Скажи, если будет больно, — говорит серьёзно. Руслан кивает. Горло пересохло, язык не слушается. Онешко входит медленно, плавно. Руслан чувствует каждое движение и что-то новое, незнакомое, от чего хочется закричать. Но он молчит, кусает губу, дышит через нос, смотрит в глаза. Юлик замирает, когда входит полностью. Стоит неподвижно, давая привыкнуть. Гладит бёдра Руслана широкими, успокаивающими движениями. — Нормально? — шепчет он. Голос хриплый, сдавленный. Тушенцов кивает. Выдыхает. Юлик начинает двигаться. Медленно, сначала длинные, глубокие толчки, от которых Руслан забывает, как дышать. Потом быстрее, ритмичнее. Руслан слышит своё рваное, громкое, дыхание, слышит, как поскрипывает кровать, как Юлик тяжело дышит сверху. — Юлик... — Я здесь, — отвечает тот. — Я здесь. Он наклоняется, целует жадно, не переставая двигаться. Руслан тонет в этом поцелуе, в этих движениях, в этом человеке. Он чувствует, как внутри нарастает что-то горячее, неконтролируемое, требующее выхода. Хочется кончить, но и не хочется, чтобы это заканчивалось. Юлик чувствует тоже. Замедляется на секунду, смотрит в глаза. — Давай, — шепчет он. Тушенцов закрывает глаза и кончает с тихим, сдавленным стоном, чувствуя, как тело выгибается, как волны накрывают одна за другой. Где-то на краю сознания отмечает, как Юлик ускоряется, как двигается жёстче, как замирает на секунду и выдыхает ему в шею. Потом тишина, слышно лишь чужое дыхание. Юлик выходит, стаскивает презерватив, отбрасывает в сторону. Ложится рядом. Тянет Руслана к себе, укрывает одеялом. Прижимает к горячей груди. — Как ты? — шепчет он куда-то в макушку. Руслан молчит. Прижимается ближе. Прячет лицо в изгибе шеи, чувствует пульс под губами. — Я не знаю, — говорит он наконец, голос глухой. Онешко гладит его по спине. Медленно, успокаивающе, от поясницы до лопаток и обратно. Руслан поднимает голову. Смотрит на него. В темноте видно только очертания, но он знает, что Юлик улыбается. — А ты? — спрашивает он. Юлик усмехается. Целует его в лоб мягко, почти невесомо. — Лучше всех, — говорит он. Тушенцов чувствует, как губы сами расползаются в глупую, счастливую улыбку. — Хорошо, — шепчет он и закрывает глаза. Рука Юлика продолжает медленно гладить спину. Где-то далеко шумит город. Они точно не знают сколько времени проходит. Руслан просто лежит, прижавшись к Юлику, чувствуя, как под щекой медленно поднимается и опускается его грудь, как ровно бьётся сердце. Рука Юлика всё ещё гладит его по спине. Лениво, почти автоматически. Пальцы чертят узоры на влажной коже, иногда зарываются в волосы на затылке, потом снова сползают вниз. От этих прикосновений по коже бегут мурашки, и Руслан ёжится, пряча лицо в изгибе чужой шеи. — Холодно? — шепчет Онешко, чувствуя дрожь. — Нет. Просто... — Руслан замолкает, подбирая слово. — Щекотно. Юлик усмехается. Пальцы продолжают своё ленивое путешествие, но теперь он специально выбирает самые чувствительные места , проходится вдоль позвоночника, под лопатками, на пояснице. Руслан дёргается, пытаясь увернуться, но Юлик прижимает его другой рукой, не давая сбежать. — Перестань, — бормочет Тушенцов в его шею, но в голосе слышен смех. — Неа, — довольно тянет Юлик. Руслан недовольно фыркает. — Ты издеваешься? — Немножко, — признаётся Юлик. — Но тебе же нравится. Руслан хочет возразить, но вместо этого сам тянется поцеловать. Коротко, почти стеснительно. Губы Юлика чуть солёные от пота. — Нравится, — шепчет он, отрываясь. Руслан не хочет, чтобы это заканчивалось. — О чём думаешь? Тушенцов молчит. Думает сразу обо всём: о том, что случилось, о том, что будет утром, о том, как смотреть на друга завтра при свете дня, о том, что теперь вообще всё по-другому. — Не знаю, — повторяет он. — Врёшь, — спокойно говорит Юлик. — Но ладно. Он целует его в лоб и снова прижимает к себе. — Спи, — командует тихо. — Завтра тяжёлый день. — Почему тяжёлый? — Руслан правда не понимает. — Потому что придётся осознавать, что ты сделал, — в голосе Онешко улыбка. Руслан фыркает и тыкает кулаком ему в бок. Юлик смеётся тихо, отдавая вибрацией в груди. Руслан чувствует этот смех всем телом. — Спи, — повторяет он. Руслан закрывает глаза, растворяется в тепле, в запахе чужого тела, такого знакомого и такого нового одновременно. Дышит в такт. — Знаешь что? — М? — Я не жалею. Пауза длинная, тягучая. Руслан уже думает, что Юлик уснул. — Я знаю, — приходит наконец ответ. — Я тоже.

***

Утро наступает слишком быстро. Солнце бьёт в глаза даже сквозь шторы — наглое, яркое, беспощадное. Руслан жмурится, пытается спрятаться, но одеяло куда-то уползло, а подушка слишком тонкая. Он поворачивается на другой бок и утыкается носом в чью-то спину. Юлик спит лицом к стене, поджав ноги, укрытый только краем одеяла. Солнце освещает его плечо, лопатку, изгиб позвоночника. Кожа золотистая, тёплая на вид. Осторожно, боясь разбудить, он проводит пальцем по позвоночнику Юлика, от шеи до самого низа. Кожа мягкая, под пальцами чувствуется каждый позвонок. Онешко вздыхает во сне, чуть шевелится, но не просыпается. Руслан улыбается. Продолжает медленно гладить, наслаждаясь моментом. Он никогда не лежал с ним в одной постели, не касался его вот так. Юлик тянется, переворачивается на спину, не открывая глаз, шарит рукой по кровати, находит Руслана и тянет к себе. — Ты чего не спишь? — бормочет спросонья. — Солнце, — шепчет Тушенцов. — Занавески плохие, — соглашается Юлик, не открывая глаз. — Надо поменять. Руслан усмехается, прижимается к его боку, голова сама ложится на плечо. — Мы... — Руслан замолкает, не зная, как спросить. Юлик наконец открывает глаза, поворачивает голову, смотрит на него. — Что? Руслан мнётся. Смотрит в потолок, на стену, куда угодно. — Это... ну... Это теперь как? Юлик молчит долго. Так долго, что Руслан начинает паниковать. — А ты как хочешь? — спрашивает он наконец. Руслан сглатывает. — Я не знаю. Я просто... Я никогда... И ты... — Я тоже никогда, — перебивает Юлик. — Если ты про парней. Руслан поворачивает голову. Смотрит на него. — И что теперь? Юлик вздыхает. Садится на кровати, трёт лицо ладонями. Солнце падает на его спину, на плечи, на растрёпанные волосы. — Не знаю, Рус, — говорит он честно. — Давай не будем сейчас решать? Кофе выпьем, в душ сходим, подумаем. — Вместе? —неловко вырывается у Руслана. Юлик смотрит на него, улыбается тепло. — Можно и вместе, — говорит он. — Если хочешь. Руслан чувствует, как краснеет. От шеи до ушей. — Я не про душ, — бормочет он. — Жаль, — отвечает Юлик. И тянет его за руку, заставляя подняться. Они сидят на кровати, лохматые и сонные. Солнце заливает комнату. Где-то за стеной работает лифт, лают собаки, начинается обычное утро, но для Руслана ничего обычного в этом утре нет. Юлик смотрит на него долгим взглядом, изучающим, будто сам не верит, что это всё происходит на самом деле. Потом наклоняется и целует легко. — Кофе, — говорит он, отрываясь. — А потом разберёмся. Идёт? Руслан кивает. — Идёт.

***

Вода горячая, почти обжигающая, но Руслан не уменьшает напор. Струи бьют по лицу, по плечам, стекают по спине, унося с собой остатки вчерашнего дня. Он трёт себя мочалкой слишком усердно, будто пытается стереть не только грязь, но и сами воспоминания, которые словно специально въедаются глубже. Не разобрать. Руслан закрывает глаза и упирается ладонями в кафельную стену. Вода шумит в ушах, заглушая мысли. Но мысли всё равно пробиваются. Что теперь делать? Он не знает. Плана не было. Если сделать вид, что ничего не было — это предательство, по отношению к нему, к себе. Но если вести себя так, будто они теперь вместе... Это глупо. Они не говорили об этом. Вообще почти не говорили. Тушенцов трёт лицо руками, вода заливается в глаза, щиплет. А что, если для него это просто ночь? Один раз? Случайность? Он же не говорил, что хочет чего-то большего. Он вообще ничего не говорил. Сердце сжимается от этой мысли. Руслан физически чувствует, как внутри всё холодеет, даже под горячей водой. Сомнения грызут, липкие. Руслан выключает воду. Тишина обрушивается резко, только капли стучат по кафелю. Берёт полотенце, начинает вытираться, механически, не думая. Голова занята другим. «Ладно. Допустим, я выхожу. Он на кухне. Я захожу. И что говорю?» «Привет»? Глупо. «Выспался»? Идиотизм. «Слушай, нам надо поговорить»? Слишком официально. Испугает. Руслан трёт волосы полотенцем, отбрасывает его в сторону. Смотрит на себя в зеркало — раскрасневшийся, взлохмаченный, с глазами, в которых плещется паника. — Соберись, — шепчет он своему отражению. Отражение не отвечает. Только смотрит устало. Руслан глубоко вдыхает и выдыхает. «Я просто выйду и посмотрю на него. Там видно будет. А если нет...» Он не додумывает. Не хватает смелости. Натягивает трусы, берёт в руки джинсы — вчерашние, мятые, но чище здесь всё равно нет. Застывает на секунду перед дверью. Открывает дверь и выходит в коридор. Ноги сами несут его в спальню. Толкает приоткрытую дверь и заходит внутрь. Юлик лежит на кровати, развалился по диагонали, уткнувшись в телефон. Мокрые волосы всё ещё взлохмачены после душа, лицо спокойное, расслабленное, пальцы лениво листают ленту. Руслан застывает в дверях. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться где-то в горле. Юлик поднимает глаза. Смотрит на него, откладывает телефон на тумбочку. Медленно, не отводя взгляда, и встаёт с кровати. Тушенцов хочет что-то сказать, но слова застревают где-то в трахее. Он просто стоит и смотрит, как Юлик приближается. Три шага. Два. Один. И обвивает руками его талию. Так просто и легко, будто так и надо. Ладони ложатся на поясницу, пальцы смыкаются, притягивая ближе. Руслан смотрит на него и не знает, что сказать. Онешко улыбается так, как улыбается только ему, тянется и целует его коротко. — Иди сюда, — шепчет он. Руслан прижимается ближе, зарывается лицом в мокрые волосы, пахнущие их общим шампунем, и закрывает глаза. Всё хорошо. Онешко первый отстраняется, чтобы заглянуть в лицо. — Ты как? — спрашивает он тихо. Руслан думает над ответом. Как он? Он не знает. В голове каша, в груди тепло, в коленях дрожь. — Нормально, — отвечает он. И это правда. Впервые за долгое время, чистая правда.