Gimme Gimme Gimme your loving

В боксах «Мерседеса» уже который час кипели страсти, но Расселл уже научился отключаться от этого шума.  Технические делегаты FIA со своим маниакальным пристрастием к чужим силовым установкам, слухи о нелегальности двигателя «серебряных стрел», Тото, мечущий молнии по телефону, — всё это осталось где-то там. Здесь же, в лаунж-зоне, было тихо. Джордж Расселл сидел на подлокотнике дивана, поджав под себя ногу, и смотрел, как Макс Ферстаппен что-то щёлкает в своём айпаде, упорно делая вид, что занят делом. С таким сосредоточенным выражением лица он мог с одинаковым успехом как раскладывать «Пасьянс», так и читать какие-то секретные разработки своей команды. Голова кипела от бесконечных брифингов, цифр и гипотез. Хотелось чего-то простого и человеческого. Например, праздника. Или хотя бы намёка на то, что весь этот ад кромешный имеет смысл. — Макс. — М-м? — А мы будем на четырнадцатое февраля что-то… ну… — Джордж сделал неопределенный жест рукой. — Дарить? Макс замер со стилусом в руке и посмотрел на Джорджа. — Кому? — спросил он таким тоном, каким спрашивают «ты нахуя вынес холодильник на балкон?». — В смысле «кому»? — Джордж моргнул. — Ну, — Макс пожал плечами с таким видом, будто объяснял прописные истины, — подарки. Их же дарят кому-то конкретному. Ты спросил «а мы будем дарить», но не сказал кому конкретно. Я подумал, может, у тебя список рассылки или типа того. Джордж глубоко вздохнул. Внутри уже мгновенно начинало закипать знакомое раздражение. — О, да, список рассылки, — тон Джорджа стал маслянисто-сладким, тем самым, который он приберегал для особо тупых вопросов на пресс-конференциях. — Именно. Я же, как глава GPDA, тут главный по организации совместного просмотра «Дневника памяти» и закупкам валентинок на гриде. Рассылаю сердечки оптом, скидка за объём. Тебе вон, тоже могу пару штук организовать, для Дэнни и для... Ну, для кого там у тебя ещё? Для трофея с Гран-при? Всем 127 штукам тоже привет передать? Макс наморщил лоб. Ему потребовалось четыре секунды, чтобы переварить это предложение. — Лол, очень угарно. Откуда мне знать, что ты имел в виду? Не я же это разговор начал, — и чуть погодя гонщик «Ред Булл» добавил: — Ты не мне, получается, предлагал дарить какие-то подарки? — Боже упаси, — ответил Джордж чересчур быстро. — Отлично, — сказал Макс. — Потому что я тоже не предлагал. — Я и не думал, что ты предлагал. — Вот и хорошо. — Вот и замечательно. Ферстаппен нахмурился, пытаясь считать информацию с лица собеседника, но Расселл уже надел свою нейтральную «пресс-конференционную» маску.  — Так это ты на что-то конкретное намекал или так, к красному словцу пришлось? Британец смотрел на него и чувствовал, как где-то внутри отпускает какой-то стопор. Тот самый, что держал эмоции в узде. — Знаешь... Ты прав. Кому? Зачем? Что-то я погорячился, — голос дрогнул, сбиваясь с привычной плавной дикции. — Давай забудем-ка об этом. Никаких подарков, никакого 14 февраля… Ничего. Просто отличный обычный день. Замечательный просто. Насыщенный событиями технический брифинг, обсуждение новой силовой установки, а вечером богатырский сон. Мечта, а не день. Он резко встал, задел локтем баночку с энергетиком Макса — светлая жидкость плеснула на ковролин. Джордж даже не посмотрел на лужу. Он рванул к выходу, ненавидя себя в этот момент за эту несдержанность.  — Джордж, подожди, — Макс тоже встал, теперь в его голосе прорезалась та самая редкая нотка, которую Джордж слышал, только когда Макс злился на трассе. Или когда волновался. Он шагнул следом, на секунду перехватил его за запястье — горячие, чуть шершавые пальцы сжались и тут же отпустили, будто обожглись. Будто он не имел права. — Я не это имел в виду. — Нет-нет, все в порядке. — Джордж натянул вежливую улыбку. — Ты абсолютно прав. С какой стати нам вообще что-то друг другу дарить? У нас же контрактные отношения. Коллеги. Друзья? Ну, знаешь, приятели по пелотону. Я просто херню какую-то сморозил, не обращай внимания. — Ты обиделся, — констатировал Макс, и это прозвучало не как вопрос, а как диагноз. — Я не обиделся, — Джордж уже шагнул в коридор. — Я просто устал. Увидимся потом на трассе. В зеркалах заднего вида. Дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным шипением гидравлики.

***

Следующие два дня тестов в Бахрейне Джордж стоически игнорировал сообщения. Ферстаппен писал в WhatsApp: коротко, сухо и строго по делу. «Ты где?». Потом: «Кофе будешь?». Потом: «Я в отеле, если хочешь поговорить». Расселл читал и не отвечал. Он открывал эти сообщения, смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает новая волна раздражения. «Ты где?». А сам, блять, не сможешь догадаться?  «Кофе будешь?». Ты что, моя новая сексретарша? «Я в отеле». Ну и сиди там, сука, один со своим айпадом. На брифингах Джордж сидел с каменным лицом не особо вникая в происходящее. Какого чёрта он вообще ввязался в эти разборки? У них мотор могут признать нелегальным, команда на ушах, у Кими отобрали права, а он парится из-за того, что один голландский социопат не понял намёка про День святого Валентина.  Как ни глянь, но у него были дела и проблемы посерьезнее того, что Макс Ферстаппен тупорылый мудак. Ладно, нет, он не тупорылый мудак. Скорее, безнадёжно конкретный мудак. Человек-факт. У Ферстаппена в голове нет раздела «намёки», только «техническое задание». Ну чего это он распустился, в самом-то деле? Они же гонщики, а не герои «Drive to survive». И тут он со своим «будем ли мы дарить подарки», как девочка-подросток, которая надеется на валентинку от первого красавчика школы. Боже, ладно, ну да, он реально обиделся. На глупый вопрос. На то, что Макс, который обычно замечал мельчайшие детали настроек болида, вдруг стал эмоциональным инвалидом, когда дело коснулось их двоих. «Кому». Два чёртовых слога. Четыре буквы. А ощущение такое, будто ему в сердце воткнули карманный ножичек из мерча Ферстаппена и ещё покрутили им вдобавок. «Кому». Ты, блять, серьёзно?  Ты серьёзно спросил «кому» у человека, который полгода находит поводы оказаться с тобой на одном подиуме, в одной зоне интервью? Который ловит твой взгляд во время национальных гимнов? Который... Британец закрыл глаза. Господи, он звучит как героиня дорамы. «Он не заметил мою новую причёску!». Срочно пора завязывать с этим. Джордж понимал головой, что это просто Макс — прямой, иногда до абсурда, не привыкший к этим вашим валентинкам, выросший на трассах, где единственный романтический жест — это пропустить соперника в повороте. И то не факт. Но сердце — эта капризная сволочь — обиженно поскуливало в груди и требовало романтики, цветов и, желательно, сюра с оркестром на стадионе как в «10 причин моей ненависти», а получало вместо этого сухие сообщения «Ты где?» и молчание в эфире. В перерыве между сессиями он обсуждал этот вопрос с другими пилотами. — Джордж, ну ты чего, — мягко пытался утешить его Алекс. — Макс же туповат, он реально ничего не понял. Для него четырнадцатое февраля это день, когда надо проверить календарь и убедиться, что гонка не в этот уикенд. — Ферстаппен? Туповат? Человек, который с первого же дня нового регламента сразу же нашёл лазейку в управлении?  — Джордж фыркнул. — Макс прекрасно всё понял. Он специально сказал «кому» с таким лицом, будто я предлагаю ему совместную фотосессию. — Макс? Специально? Социальные манипуляции? — подключился Пьер, который подсел к ним с видом человека, который не пропустит ни одной драмы. — Это Макс, который на вопрос журналистов «В чем будет ключ к сегодняшней победе в гонке?» отвечает «Финишировать первым»? Да вряд ли. — Да он тот ещё клоун и стендапер, когда хочет, — вздыхал Джордж. — Просто со мной он не хочет. — Я с ним разговаривал вчера, — Шарль, который всё это время молча листал телефон, поднял голову. — Он спросил, не холодно ли мне было в Маранелло в январе. Я ответил «прохладно», а он сказал что-то вроде «значит, надо куртку брать». Это был буквально весь наш диалог. Пацаны правы, Джордж, он абсолютно безнадежен в этом плане. Джордж только вздохнул. Лёгкость не наступала. Самое паршивое — это осознавать, что обида не отпускает. Что она гнездится где-то под рёбрами и противно зудит, отвлекая от работы. Джордж привык контролировать эмоции — это было его суперсилой, а тут какой-то гребанный Ферстаппен одним словом пробил броню, и теперь Джордж злится не столько на Макса, сколько на себя. На свою дурацкую уязвимость. На то, что позволил себе размечтаться о какой-то ерунде вроде валентинки. На то, что этому голландскому бревну вообще всё равно. И ещё обиднее оттого, что, если покопаться в памяти, Макс не был то особо бревном. Он мог быть очень милым и романтичным, если хотел.  «Просто со мной он не хочет.» Разве можно на него обижаться за то, что он — это он? Возможно, ему всё-таки надо ответить, чёрт побери. Просто чтобы перестать думать об этом каждые пять минут.

***

Да, у Макса тоже было полно проблем, помимо того, что Джордж уже вторые сутки делает вид, что он пустое место в паддоке. Новый двигатель от Ford вёл себя как норовистая лошадь — то выдавал мощность, то уходил в защиту на поворотах без видимых причин. Новый регламент грозил превратить гонки в «Формулу Е» на стероидах, а инженеры только и делали, что разводили руками и сыпали терминами, от которых у Макса начинала болеть голова. А ещё эти тупые интервью «Мерседеса», где они хвалили подготовку «Ред Булл» и всем желали стремиться к тому же уровню. Думаете, мы 2021 год не помним? И теперь они опять, черт бы их побрал, разыгрывают карту «бедных родственников». Это был классический трюк Вольффа — задушить конкурента в объятиях, утопить в «искреннем» восхищении. «О, вы такие молодцы, мы так учимся у вас, вы задаете стандарты». А потом приходят стюарды и начинают с особой тщательностью проверять легальность модификаций на болиде. В итоге все проблемы сводились даже не сколько к «Мерседесу», сколько к одному конкретному пилоту «Мерседеса». Голландец поймал себя на том, что в сотый раз за брифинг смотрит не на графики прижимной силы, а на экран телефона. Чёрт бы побрал эти длинные ресницы и этот дурацкий вопрос про четырнадцатое. Он не совсем идиот и прекрасно понял, что Джордж спрашивал. Вернее, не понял, а догадался. Чуть позже. Когда прокрутил в голове их диалог раз пятьдесят. Просто зачем? Зачем спрашивать про День всех влюбленных, если между ними ничего нет? Если они «почти не общаются», как Джордж сам заявил в том дурацком интервью несколькими месяцами раннее? Если Джордж наорал на него за то фото со специфическим ракурсом с подиума в Лас-Вегасе («Это компрометирует меня, Макс! Ты специально?»)? Если Джордж обиделся, что Макс не раздал ему слипстрима на квалификации в Абу-Даби («Это спорт, Джордж, я тут не для того, чтобы тебе подарки делать!»)? Если Макс после всех этих бесед старательно избегал смотреть на Джорджа дольше трех секунд, потому что от его глаз начинало твориться что-то нехорошее с сердечным ритмом? «Кому». Отличный ответ. Четкий. Без вариантов для интерпретации и свободы мысли. Ахуенно. Ни дать, ни взять. Годы тренировок на медиа-дне в четверг дают свои плоды. Газлайтинг нереален, вы все просто сошли с ума. Или это он сходит с ума? Потому что он уже реально готов был извиниться. Тот самый Макс Ферстаппен, который никогда не извинялся за прямоту, потому что это единственное, что у него есть, кроме таланта за рулем. Пока весь мир говорит экивоками, улыбается в лицо, а за спиной точит нож, он выдаёт все как на духу. Но за что ему, по факту-то, извиняться? За то, что он логичен? За то, что не умеет читать мысли? За то, что боится шагнуть в пропасть, которую сам для себя нарисовал? Извиняться — значит признать, что он чего-то хотел. А он не мог себе позволить хотеть. Потому что хотеть Джорджа Расселла — это все равно что хотеть совместить несовместимое: свою холодную голову и его огненный темперамент, свою прямолинейность и его многоходовочки. Это значило признать, что все эти годы пристального наблюдения, все эти запомненные мелочи — не просто профессиональный интерес к сильному сопернику. К тому же, раскаиваться он не любил. Не потому что считал себя всегда правым — просто слова редко давались ему легко. Легче было показать это как-то действиями: принести кофе, сделать вид, что ничего не случилось…  Но с Джорджем этот номер не пройдёт. Расселл всё помнил, он коллекционировал обиды, как другие коллекционируют поулы. И Макс вдруг поймал себя на том, что ему не всё равно, что именно Джордж хранит в своей коллекции. Он не хотел быть там главным мудоебным экспонатом. Ферастаппен смотрел на телефон, где зависло последнее сообщение от Албона: «Джордж в порядке, просто дай ему время».  Время. У них нет времени. У них всегда гонки, перелеты, брифинги. И этот дурацкий День влюбленных, который теперь будет торчать между ними, как неразорвавшаяся бомба. И от этого осознания хочется разбить телефон об стену. Потому что это слишком сложно. Гораздо сложнее, чем любой новый регламент. Телефон завибрировал оповещая о новом сообщении. Предположительно от идиота с густыми ресницами, который уже двое суток портил ему все технические брифинги.  Джордж: Ты вообще собираешься извиняться или как. Макс удивлённо уставился на экран. Сердце пропустило удар, потом второй, потом заработало в три раза быстрее обычного. Джордж злится. Значит, ему не всё равно. Макс: Неужели принцесса соизволила снизойти до своих простых смертных подданных? Джордж: ... Джордж: Где ты научился так бесить людей? «Там, где меня учили, ты преподавал», — подумал Макс. Макс: За что извиняться? Макс: Я спросил «кому». Это же не оскорбление. Джордж: Ты спросил «кому» с таким видом, будто я предложил тебе купить партию вибраторов на весь паддок. Макс фыркнул. Потом понял, что фыркнул, и нахмурился. Но в груди разлилось что-то тёплое. Он представил лицо Джорджа, когда тот это печатал. Злое. Красивое. Макс: Это нормальный вопрос.  Макс: Если кто-то спрашивает про подарки без адресата, это звучит как оптовая закупка.  Макс: Я просто уточнил, в чем проблема? Джордж: В том, что это был риторический вопрос, Макс. Ри-то-ри-чес-кий. Макс: Откуда мне знать, что у тебя риторика. Ты всегда всё говоришь буквально. Джордж: Я НИКОГДА НЕ ГОВОРЮ БУКВАЛЬНО! Макс: Ну-ну Макс: Ты всегда на пресс-конференциях говоришь так, будто по бумажке читаешь. Джордж: Это РАБОТА! Сейчас не работа! Сейчас я пытаюсь тебе намекнуть на то, что хочу провести с тобой время, а ты спрашиваешь «кому»! Макс напечатал: «Ну и зачем ты хочешь провести со мной время?». Потом стер. Напечатал: «То есть подарок предполагался мне?». Потом стер и это. Пальцы дрожали. Макс: Ладно, допустим, но зачем тебе вообще это знать? Макс: Про 14 февраля. Джордж печатал. Потом перестал. Потом снова печатал. Потом удалил. Макс смотрел на экран, чувствуя, как где-то в груди зарождается глухое раздражение — но не на Джорджа. Скорее на себя. Потому что он уже догадывался, что последует дальше, и боялся, что догадывается правильно. Боялся, что Джордж сейчас напишет что-то, после чего придется признаться самому себе: всё это время пристальные взгляды на пресс-конференциях и дурацкие споры о настройках были не просто жарким соперничеством. Пальцы сами сжались на телефоне так, что экран жалобно скрипнул под защитным стеклом. Джордж печатает... Макс затаил дыхание. В ушах зашумело, как при перегрузке в скоростном повороте. Джордж печатает... «Ну давай, — подумал Макс. — Напиши уже что-нибудь. Или не пиши. Или напиши, но не то, что я думаю. Или напиши то, что я думаю, но тогда я не знаю, что делать». Джордж: Затем, что я думал, может, мы могли бы… Сообщение исчезло. Удалено. Джордж: Забудь, неважно. Я переспрошу Ландо. Макс смотрел на три точки, которые снова загорелись, погасли, загорелись опять. — Вот чёрт, — сказал Макс вслух пустому номеру. — Вот же чёрт, чёрт, чёрт. Ему нужно было написать что-то умное. Что-то, что не выдаст, как сильно он сейчас сжимает телефон. Что-то, что не заставит Джорджа больше никогда ему не писать. И что-то, что не даст ему пойти и спросить что-то у Ландо. Норрис обязательно подарит ему что-то смешное и неуклюжее, и Расселл будет улыбаться своей идеальной улыбкой, и Ландо не спросит его «кому», потому что Ландо вообще никогда ничего не спрашивает, он просто несёт херню и смеётся. А Макс будет сидеть здесь и сходить с ума от ревности.  Макс: Ландо подарит тебе набор для барбекю, инфа сотка. Джордж: … Джордж: Откуда ты знаешь? Макс: Он всем дарит наборы для барбекю. Макс: У меня самого дома три штуки. Джордж: И что ты с ними делаешь..? Макс: Жду, когда у меня появится барбекю. Пауза. Макс представил, как Джордж сидит в своем номере, прикусив губу, пытаясь не улыбнуться. Он слишком хорошо знал это выражение лица. Знал, как у Джорджа дергается уголок рта, когда он сдаётся. Знал, как свет падает на его скулы, когда он сидит вот так, с телефоном в руке, в темноте номера. Потому что Джордж, когда не закрывается, когда не играет роль идеального британского гонщика, — это самое прекрасное зрелище на трассе и за её пределами. У него глаза цвета утреннего неба над Северным морем, и когда он злится, в них вспыхивают льдинки, а когда улыбается по-настоящему — они тают. Макс видел это всего пару раз. И каждый раз ловил себя на мысли, что готов убивать, чтобы видеть это снова. Бред, конечно. Сентиментальная хрень. Но когда Джордж был рядом, Макс разрешал себе в это верить. «Идиот, — сказал он себе. — Какой же ты идиот. Ты же влип по-крупному». Джордж: Это не смешно. Макс: Немного смешно. Джордж: … Джордж: Немного. Макс: Ты ещё обижаешься? Джордж: Нет, но я всё ещё расстроен. Джордж: Ты просто сказал «кому» с таким лицом, будто я последний человек на земле, от которого ты готов принять подарок. Макс: У меня просто лицо такое. Джордж: У тебя лицо такое, когда ты на трассе кого-то убиваешь. Макс: Это одно и то же лицо. Джордж прислал фото. Себя — сейчас, в номере, взлохмаченного, с телефоном в руке, с едва заметной улыбкой в уголках губ. Без фильтров, без идеального света, без позирования. Просто он. Уставший, с кругами под глазами, но улыбающийся. Улыбающийся ему.  Боже, какой же он красивый.  Макс смотрел на экран и чувствовал, как где-то под рёбрами ёкнуло. Потому что так Джордж мог выглядеть только для кого-то одного, для кого-то очень близкого. Подпись: «У тебя сейчас такое же выражение?» Макс посмотрел на свое отражение в темном экране телевизора. У него было выражение человека, который только что осознал, что влюблен, и это осознание бьет под дых с силой грузовика. Глаза распахнуты, губы приоткрыты, в голове — ни одной мысли, только белый шум и одно-единственное слово: «Да». Он сделал фото особо не  глядя и отправил его Джорджу. Тот ответил не сразу. Джордж: О. Джордж: У тебя правда такое же. Макс смотрел на экран и чувствовал, как предательски часто бьётся пульс где-то в горле. Он напечатал: «Такое же что». Потом стёр. Напечатал: «Ты про что». Тоже стёр. В голове было пусто и шумно одновременно, как на трассе после красных флагов, когда все моторы замолкают, но в ушах всё ещё стоит гул. Телефон внезапно завибрировал. Джордж ему звонил. Макс принял вызов и прижал трубку к уху, не говоря ни слова. Секунд пять они оба молчали — и это молчание было как будто бы громче любого диалога. — Ты там? — голос Джорджа звучал как-то тише и уставше, без обычной бравадной театральности.  — М-м. — Ты чего молчишь? — Ты же первый позвонил, — Макс говорил и одновременно ненавидел себя за то, что говорит такие глупые, ничего не значащие слова, когда внутри всё кипит. — Тебе и говорить. — Я не знаю, что говорить, — признался Джордж. Где-то на фоне шуршала подушка — видимо, он перевернулся на кровати. — Я вообще не планировал сегодня с тобой разговаривать. Я планировал дуться до конца тестов. — Сильно дулся? — Ужасно, ты бы видел. Алекс уже предлагал принести мне плед и горячий шоколад. Макс хмыкнул. Представил эту картину — Джордж, закутанный в плед, с видом оскорблённой королевы, и Алекс, подыгрывающий этой драме. Уголки губ поползли вверх. — А ты чего хмыкаешь? — насторожился Джордж. — Я серьёзно страдал! — Знаю. — Откуда? — Потому что я тоже, — Макс сказал это и сам испугался собственной честности.  «Похуй, проебали» — мрачно подумал Ферстаппен. Хуже уже не будет. Он и так уже всё просрал своим «кому». Если Джордж сейчас повесит трубку, ничего не изменится. А если не повесит... Если не повесит, то, может быть, этот разговор станет началом чего-то, на что Макс боялся надеяться весь последний год. — Давай увидимся завтра? Повисла пауза. Макс зажмурился, готовясь к самому худшему. К тому, что Джордж сейчас засмеётся, или скажет «ну ладно, бывай». К тому, что это был просто порыв, а завтра всё вернётся на круги своя. Вместо этого в динамике раздалось тихое: — Да, давай. Принцесса смиловалась.

***

День всех влюбленных в Бахрейне выдался солнечным. Макс стоял у дверей номера Джорджа уже в семь утра — он специально приехал рано, чтобы успеть сбежать, если станет слишком страшно, но ноги не слушались. В руках у него была коробка, перемотанная лентой криво, потому что Макс перематывал ее пять раз и каждый раз умудрялось получаться ещё хуже, чем в предыдущий. Изначально там был подарочный бант, но в процессе нервного срыва бант трансформировался в неопознанный узел, который, скорее всего, развязывать придется ножницами. «Выглядит как то, что собрал ребенок за пять минут до школьной ярмарки под ор своих родителей», — уныло подумал Макс и чуть не развернулся. «Вот тебе и лучший подарок, который сделан своими руками». Дверь открылась, Джордж стоял на пороге в пижаме: у него были сонные, чуть припухшие глаза и окончательно взбунтовавшиеся волосы — видимо, ночь была ещё та. В этом не было ни грамма той идеальной инстаграмной картинки, которую Джордж обычно транслировал миру. И это было, блин, самое прекрасное, что Макс видел в своей жизни. Живой, настоящий, его. — Ты рановато что-то, — сказал Джордж хрипло. — Я подумал, если приеду позже, то передумаю, — честно признался Макс. — И не передумал? — Ну, как видишь. Джордж отступил вглубь номера, пропуская его внутрь. На журнальном столике уже стояла коробка, обернутая в идеальную бумагу, с бантом, который выглядел так, будто его завязывали вручную профессиональные рождественские эльфы. Макс почувствовал острое желание спрятать свою кривую коробку за спину. Или выбросить в окно. Или сделать вид, что он просто зашёл поздороваться, а коробку случайно нашёл в коридоре. — Это тебе, — Джордж протянул ему свой идеальный подарок и смущённо улыбнулся.  — Я тоже… у меня… — Макс протянул свою коробку, чувствуя себя придурком. Джордж посмотрел на узел. На кривую ленту. На то, как Макс вцепился в коробку так, будто от нее зависит жизнь. И улыбнулся уже шире — той самой улыбкой, от которой у Макса внутри всё переворачивалось. — Ты… переживаешь что ли? — осторожно уточнил Расселл. — Нет, — сказал Ферстаппен. — Да. Неважно.  Джордж осторожно открыл подарок, внутри лежала маленькая керамическая кружка. Не сувенирная, не брендированная, просто кружка, ручной работы, слегка кривоватая, покрытая синей глазурью, которая переходила в бирюзу. Абсолютно нефункциональная, если честно. Чистое искусство. — Ты в Сингапуре в прошлом году час рассматривал витрину с похожей керамикой, — смущенно сказал Макс, глядя теперь на свои кроссовки. — Я запомнил. Макс поднял взгляд и посмотрел на Джорджа. На эти нелепо длинные кукольные ресницы обрамляющие лазурные глаза, на персиковые губы, которые он старался не замечать последние полгода, на руки, которые держали его неуклюжий подарок так бережно, будто это что-то хрупкое и бесценное. — Это не подарок, — выпалил Ферстаппен, — То есть нет, это подарок, но не потому что «День Святого Валентина»… Я не умею в это и вообще никогда не умел. Я иногда отвечаю буквально не потому, что не понимаю намёков, а потому что боюсь понять их неправильно. Боюсь, что мне показалось и я придумал себе то, чего нет. Джордж молчал, давая Максу выговорится. Он видел, как тяжело тому даются эти слова. — Про «кому» я тогда ляпнул не особо подумав, — голос Макса звучал глухо, почти виновато. — А вообще я думал, что это и так понятно. Тебе. Кому же еще. Для кого, блин, я, по-твоему, вскакиваю в семь утра и дарю дурацкие кружки, на которые ты смотрел сто лет назад? — «Тебе», — тихо повторил Джордж, словно пробуя слово на вкус. Оно было сладким. Макс кивнул, не доверяя голосу. — Я это знаю, — тихо сказал Джордж. — Я, кажется, всегда знал. Просто… — Что? — Просто реально обидно, когда человек, которого ты хочешь порадовать, делает вид, что вы даже не знакомы и начинает камеди-шоу с «кому» и «списком рассылки». — Я не делал вид. — Делал. — Ну ладно, делал, — сдался Макс. — Потому что думал, что тебе это не нужно. Ты же сам сказал в том интервью, что мы «не общаемся». Ты же весь такой правильный, публичный… Вот я и решил, что ты так дистанцию держишь и понял, мол, лучше тогда не лезть. Джордж закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или удариться головой об стену. Или расцеловать этого придурка. — Господи, Макс, ты серьёзно? Ты повелся на интервью, которое я давал спросонья? Это же был ноябрь, гонки каждую неделю, я спал по три часа, а журналист достал вопросом про «дружбу в пелотоне», и я ляпнул первое, что в голову пришло. Я через неделю уже даже забыл, что это сказал. — А я запомнил. — Зачем? Макс промолчал. Потому что ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно. Потому что я идиот. Потому что после Лас-Вегаса я три дня гуглил, что значит фраза «френдзона», хотя прекрасно знал, что она значит. Потому что я боялся, что нахожусь именно в ней.  Потому что не умею навязываться. Потому что не знаю, как это — быть кому-то нужным не из-за того, как быстро ты едешь по кругу. Потому что я всё про тебя запоминаю. Потому что я запоминаю не специально. Это просто случается. Ты просто случаешься со мной — каждую гонку, каждое интервью, каждый раз, когда я закрываю глаза. И я устал делать вид, что это не так. — Потому что ты для меня не «коллега», Джордж, — сказал он наконец. — И не «приятель по пелотону». Ты вообще не из этой оперы. Я просто не знал, имею ли право на что-то большее. Джордж смотрел на кружку. На неровные мазки синей глазури, на то, как бирюза чуть заметно наплывает на белую глину. На крошечный изъян у ручки — там, где глина чуть треснула при обжиге. В горле разрастался тёплый, пузырящийся ком. Он вспомнил Сингапур: витрина маленькой мастерской в Чайна-тауне, где он проторчал минут сорок, разглядывая эти дурацкие кружки, и бормотал что-то про «аутентичность» и «фактуру». Макс тогда стоял рядом, молчал и, кажется, смотрел не на кружки. — Ты идиот, — сказал он, и это прозвучало как «ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни». — Знаю. — Настоящий идиот. — Очевидно. — …Спасибо. Джордж чувствовал, как отступает последняя обида, тая под теплом этого мгновения, но где-то на задворках сознания заскреблась знакомая кошка — любопытство пополам с желанием немного подколоть. Уж слишком серьёзным был Макс. Слишком уязвимым. Джорджу вдруг отчаянно захотелось вернуть ту легкость, с которой они переписывались ночью. Ту дурашливую искру. — А знаешь, — вдруг сказал Джордж. В серо-голубых глазах плясали бесенята. — Ты, наверное, думаешь, что отделался? — В смысле? — насторожился Макс. — В смысле, подарил кружку, сказал тёплые слова, и всё, можно расслабиться? — Я… — Макс нахмурился, пытаясь понять, шутка это или новый виток драмы. — А ты помнишь, — спросил Джордж как бы невзначай, — что завтра пятнадцатое февраля? Макс аж растерялся от такой резкой смены темы. — Эм, да. Воскресенье? — И что еще? Макс нахмурился. Перебрал в голове: календарь гонок, технические брифинги, планы команды, встречи с инженерами по новому мотору… — Твой день рождения, — выпалил он. И замер. Джордж кивнул — сдержанно, но в уголках губ уже дрожала улыбка. — Ты забыл, — сказал он. — Я не забыл. Я просто… я думал, мы не в тех отношениях, чтобы… — А в каких мы отношениях? Макс открыл рот. Джордж смотрел выжидающе, и где-то на заднем плане сознания Макс отметил, что этот человек — самый бессовестный манипулятор из всех, кого он встречал. И почему-то это не бесило, а, наоборот, делало его невыносимо, невозможно притягательным. «Он ловушку ставит? Серьёзно? Сейчас? Когда у меня внутри всё дрожит, как перегруженный мотор?» Макс смотрел в эти сияющие глаза и понимал: «Да, ставит. И я с удовольствием в неё пойду. Потому что в этой ловушке есть он». — В тех, — сказал Макс, — где я планировал подарить тебе второй подарок завтра. Но теперь мне придется дарить сегодня, потому что ты всё испортил. — Ничего я не испортил, — закатил глаза Джордж. — Испортил сюрприз. — Сюрпризы переоценены. — Ты буквально живёшь сюрпризами, твоя работа это приезжать на трассу и никогда не знать на все сто процентов, что случится. — Это другое. В жизни… — Джордж запнулся. — В жизни я все таки хочу знать, что будет завтра. — Тогда тебе повезло, — Ферстаппен достал плоскую коробочку, которую планировал вручить завтра утром. И которую, вопреки здравому смысл, неосознанно прихватил сегодня. Наверное, он и правда слишком хорошо знает Джорджа Расселла. — Я не успел переупаковать. Джордж нерешительно взял маленькую коробочку и открыл её. Внутри, на бархатной подложке , лежал браслет: тонкая кожаная нить, маленькая металлическая пластинка с гравировкой: For P1.  Ты для меня первый и ты для меня как победа. Джордж смотрел на браслет так долго, что Макс начал паниковать. — Ты не обязан это носить, если что, я просто… — Помоги застегнуть, — перебил Джордж. Голос у него был севший окончательно. Пальцы у Макса дрожали. Он возился с крошечной застежкой целую минуту, пока Джордж терпеливо держал руку, не дыша. — Готово, — выдохнул Макс. Джордж посмотрел на запястье и провел пальцем по гравировке. — Если честно я думал, что ты не помнишь и планировал тебя потроллить на этот счёт, — сказал он тихо. — В прошлом году ты же не поздравил. Я тогда решил, что тебе всё равно. — Мне не всё равно. Я просто не знал, имею ли право. — А теперь знаешь? Макс взял его руку в свою. Провел большим пальцем по браслету. — Теперь знаю. Джордж поднял голову. Макс смотрел на него с таким выражением лица, которое у любого другого человека называлось бы «надежда», а у него — просто «упрямство». Упрямое желание быть рядом. Упрямая вера в то, что это возможно. — Ты идиот, — повторил Джордж. — Уже слышал. — Самый невыносимый человек на всём гриде. — Я работаю над этим. — Плохо работаешь. — А, так это было оскорбление…? — наигранно удивился Макс. Джордж моргнул. Раз. Два. Потом рассмеялся — не сдержанно, как обычно на публике, а открыто, чуть хрипло, совсем не по-королевски. И Макс вдруг понял, что готов слушать этот звук вечно. Что ради этого звука он готов научиться говорить на языке намёков, риторических вопросов и всех этих дурацких штук, которые называются «отношениями». Джордж шагнул ближе. Теперь между ними было сантиметров двадцать, не больше. Макс чувствовал запах его геля для душа — что-то цитрусовое, свежее, очень «Джордж». И тепло его тела. И то, как бешено колотится его собственное сердце. — Твой подарок, — прошептал Джордж. Голос у него сел окончательно, превратившись в хрипловатый шёпот. Он кивнул на коробку в руках Макса, которую тот так и не открыл. — Посмотришь, что там? Макс растерянно посмотрел вниз так, будто впервые видел эту коробку. Он совершенно забыл, что тоже должен что-то получить. — Я не... — начал он. — Открой. В коробке лежал блокнот. Кожаный, небольшого формата, с тиснением на обложке: «Идеи для команды». И ручка — хорошая, тяжелая, явно не из сувенирной лавки аэропорта. — Ты говорил, — Джордж вдруг утратил всю свою напускную уверенность и смотрел куда угодно, только не на Макса, — на том ужине в Абу-Даби, что хотел бы сосредоточиться на развитии своей собственной гоночной команды. Вот я и подумал… Ну, вдруг ты записываешь идеи, чтобы не забыть. Макс молчал так долго, что Джордж начал заметно нервничать. — Если тебе не нравится, все окей. Я могу поменять, там есть чек, я просто думал, что это практичнее, чем… — Джордж. — Что? — Заткнись. Макс закрыл коробку, поставил ее на столик, взял лицо Джорджа в ладони и поцеловал. Целовать Джорджа Рассела оказалось именно так, как Макс и представлял в тех редких, тщательно подавляемых фантазиях: мягко, тепло и до одури правильно. Губы у него были сухими после сна и пахли мятной зубной пастой. Где-то на середине Макс почувствовал, как Джордж выдыхает ему в рот смешок, и это было настолько хорошо, что он и сам едва не рассмеялся — от счастья, от облегчения, от дурацкой нереальности происходящего. — Никогда не думал, что скажу это Максу Ферстаппену, но... спасибо, что не подарил мне набор для барбекю. — Ещё не вечер, — Макс фыркнул, утыкаясь лбом в его лоб. — Могу по-быстренькому сгонять в магазин. — Не смей. Джордж отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Максу в глаза. В них всё ещё стояла влажная пелена, но зрачки были расширены, а в уголках губ дрожала та самая улыбка, которую Макс ловил краем глаза целый год и боялся поверить, что она может быть для него. Теперь он знал точно. Для него. — Значит, — сказал Джордж, чуть отстраняясь, но не отпуская, — на следующий год мы будем что-то дарить? Макс улыбнулся в ответ — той редкой, настоящей улыбкой, которую обычно приберегал только для подиумов и побед. И для Джорджа, как выяснилось. Ещё одна победа. Самая важная. — Ага, — кивнул он. — Кому-то конкретному. Знаю я одного парня… У него скверный характер и день рождения на следующий день после Дня всех влюблённых, так что подарки теперь придётся совмещать. — Звучит ужасно. — Возможно. Но я, кажется, уже привык. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Джордж просто, без пафоса, как констатируют факт: «сегодня солнечно» или «в Бахрейне жарко». — Даже когда ты спрашиваешь «кому». Макс помолчал. Потом накрыл его руку своей — просто так, не сжимая, положил сверху и оставил. — Я знаю, — ответил он тихо. — И я... тоже, ну, это самое. Люблю. — Кого? — Джордж выгнул бровь. — Меня? Ландо?  Макс закатил глаза, но удержаться от смеха не смог. Этот человек будет пытать его до конца жизни. И, кажется, это именно то, чего он всегда хотел. — Тьфу. — Макс закатил глаза, но удержать рвущуюся наружу улыбку не смог. — Тебя, придурок. Кого же ещё?