спор на пиво.

После того вечера в аудитории все изменилось. Не внешне — внешне все осталось по-прежнему. На лекциях Вероника Андреевна была все так же строга, требовательна, неприступна. Она вызывала меня к доске, ставила оценки, делала замечания — ровно, без тени фамильярности. Студенты группы М-21 видели перед собой классическую преподавательницу: в очках, с собранными волосами, с неизменной серебряной цепочкой на шее. Никто не знал, что под строгим пиджаком бьется сердце, которое принадлежит мне. Никто не знал, что по пятницам, после официальных консультаций, мы остаемся в пустой аудитории и целуемся, прижавшись к холодной стене, пока лампы дневного света гудят над головой, как свидетели нашей тайны. Никто не знал, что по воскресеньям я прихожу в «Формулу» и мы сидим в углу за маленьким столиком, пьем зеленый чай, разбираем задачи из задачника Филиппова и держимся за руки под прикрытием раскрытой книги. Никто не знал. И это «никто не знал» разъедало меня изнутри. --- — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы рассказать кому-то? — спросила я в пятницу вечером. Мы сидели в триста четырнадцатой. Лекции закончились час назад, коридоры опустели, даже тетя Зина, закончив мыть полы, ушла домой. За окнами гудел ноябрьский ветер, срывая с деревьев остатки листвы. Вероника Андреевна — Вероника — сидела на краю кафедры, сложив руки на коленях. В тусклом свете дежурных ламп ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Кому? — спросила она тихо. — Не знаю. Подруге. Коллеге. Маме. Она усмехнулась — горько, безрадостно. — У меня нет подруг, Лиза. Коллеги — это люди, с которыми я работаю, не больше. А мама… — она замолчала. — Мама умерла пять лет назад. — Я не знала, — сказала я. — Прости. — Откуда ты могла знать? — Она пожала плечами. — Я не рассказываю о себе. Никому. — Кроме меня. — Кроме тебя, — согласилась она. Я подошла ближе, встала между ее коленей, взяла за руки. — Это тяжело, — сказала я. — Все время прятаться. — Я привыкла. — Я не хочу, чтобы ты привыкала. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Она посмотрела на меня. В ее глазах блестели слезы — она сдерживала их, как всегда, но я видела. — Я счастлива, — сказала она. — С тобой. — Но ты плачешь. — Это от счастья. — Она улыбнулась сквозь слезы. — И от страха. Я все время боюсь, что это закончится. Что кто-то узнает. Что нас разделят. — Не разделят, — сказала я. — Я не позволю. — Ты не сможешь этому помешать. — Она покачала головой. — Если информация попадет в деканат, меня уволят. Без права восстановления. Без рекомендаций. Без будущего. — Я пойду с тобой. — Куда? — Она смотрела на меня с нежностью и отчаянием. — Ты не можешь бросить университет. У тебя диплом через полтора года. У тебя вся жизнь впереди. — А ты — не моя жизнь? Она закрыла глаза. — Ты — моя жизнь, — сказала она шепотом. — И именно поэтому я не могу позволить тебе разрушить свою. Мы молчали. За окнами гудел ветер. Где-то далеко, в другом крыле здания, хлопнула дверь. — Давай не будем об этом сегодня, — сказала она. — Давай просто… побудем вместе. Я кивнула. Она обняла меня, уткнулась лицом в мое плечо. Я чувствовала, как дрожат ее плечи, как она пытается дышать ровно, как слезы капают на мой свитер. Я гладила ее по голове, перебирала волосы, вдыхала запах сандала и ванили. — Все будет хорошо, — шептала я. — Я обещаю. Она не ответила. --- В понедельник на лекции она не смотрела на меня. Совсем. Ни разу за восемьдесят минут. Я сидела на первой парте, смотрела на доску, записывала формулы, отвечала на вопросы — и все это время ее взгляд скользил по аудитории, задерживаясь на Соне, на Костике, на сонном Серёже, на ком угодно, только не на мне. После звонка я задержалась. Она сидела за кафедрой, перебирая бумаги. Ждала, пока аудитория опустеет. — Вероника Андреевна, — сказала я, когда мы остались одни. — Ветрова, — ответила она, не поднимая головы. — Что случилось? — Ничего. — Ты не смотрела на меня. Всю лекцию. Она молчала. — Я боюсь, — сказала она наконец. — Боюсь, что кто-то заметит. Боюсь, что у меня на лице написано все, что я чувствую. Боюсь, что я не справлюсь. — С чем? — С этим. — Она подняла глаза. — С тобой. С нами. Я подошла ближе. — Мы можем остановиться, — сказала я. — Если тебе слишком тяжело. — Я не хочу останавливаться. — Тогда что ты хочешь? Она смотрела на меня долго. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала она, — что я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. И я не знаю, как с этим справляться. Я не училась этому. В моей жизни не было места для таких вещей. — Теперь есть. — Теперь есть, — согласилась она. — И это меня пугает. Я взяла ее руку. — Я тоже боюсь, — сказала я. — Но вместе мы справимся. Она кивнула, но в ее глазах все еще стояла тревога. --- Во вторник у меня была тренировка. Я занималась плаванием с пятнадцати лет — мама отдала в секцию, чтобы укрепить спину, а оно как-то приросло, стало частью жизни. Вода успокаивала, давала иллюзию невесомости, свободы от гравитации и проблем. Я проплыла километр, вылезла из бассейна, села на лавочку в раздевалке и достала телефон. Три пропущенных от Костика. Я перезвонила. — Ветрова, ты где? — заорал он в трубку. — В бассейне. А что? — Ты слышала новость? — Какую? Он замолчал на секунду. — Соня Романова написала заявление в деканат. У меня оборвалось сердце. — О чем? — О том, что Вероника Андреевна оказывает тебе особое покровительство. Завышает оценки. Проводит дополнительные занятия, на которые другие студенты не допускаются. Я молчала. — Ветрова, ты там? — Да, — сказала я. — Я здесь. — Это правда? — спросил Костик тихо. — То, что она написала? — Нет, — сказала я. — Неправда. Я лгала. --- Я приехала в университет через час. В коридорах было тихо — занятия уже закончились, только в дальнем крыле горел свет в преподавательской. Я поднялась на четвертый этаж. Дверь триста четырнадцатой была закрыта. Я постучала. — Войдите, — сказал голос. Я вошла. Вероника Андреевна сидела за кафедрой. Лицо у нее было белое, как мел. Перед ней на столе лежал лист бумаги — официальный бланк с гербом университета. — Ты знаешь? — спросила она. — Да. — Соня написала заявление в деканат, — сказала она ровно. — Обвиняет меня в нарушении педагогической этики и злоупотреблении служебным положением. — Я знаю, — сказала я. — Завтра будет заседание комиссии, — продолжала она. — Будут задавать вопросы. Будут проверять журналы, контрольные, записи о дополнительных занятиях. — Я все объясню, — сказала я. — Скажу, что это неправда. Что ты не делала ничего незаконного. — Они не поверят. — Поверят. — Нет, Лиза. — Она покачала головой. — Я знаю эту систему. Им нужен виноватый. Им нужен пример, чтобы другие преподаватели боялись. — Но ты не сделала ничего плохого. — Я влюбилась в студентку, — сказала она тихо. — Это достаточное преступление. Я подошла к ней. — Мы справимся, — сказала я. — Вместе. Она посмотрела на меня. — Иди домой, Лиза, — сказала она. — Завтра будет трудный день. — Я останусь с тобой. — Нет. — Она покачала головой. — Иди. Мне нужно побыть одной. Я хотела возразить, но увидела ее глаза — пустые, усталые, безжизненные. — Хорошо, — сказала я. — Но если я понадоблюсь… — Ты понадобишься, — сказала она. — Завтра. Я кивнула и вышла. Дверь закрылась за мной с мягким, почти нежным щелчком. --- Я не пошла домой. Я села на лестнице в дальнем конце коридора, обхватила колени руками и уставилась в стену. Перед глазами плыло. Соня. Заявление. Комиссия. Это я во всем виновата. Я подошла к ней тогда, в коридоре. Я ударила ее. Я втянула ее в этот спор, в эти разговоры, в эти чувства. Я не остановилась, когда поняла, что между нами происходит. Я поцеловала ее. Я сказала, что люблю ее. Я разрушила ее жизнь. Слезы потекли по щекам — горячие, злые, отчаянные. Я не плакала с пятнадцати лет, с тех пор как папа в последний раз позвонил и сказал, что не приедет на Новый год. Я думала, что разучилась. Я не разучилась. — Ветрова? Я подняла голову. Надо мной стояла Соня Романова. — Ты чего здесь сидишь? — спросила она. — Холодно же. — Уходи, — сказала я. Она не ушла. Села рядом на холодную ступеньку. — Ты знаешь? — спросила я. — О заявлении? — Она помолчала. — Да. Это я его написала. — Зачем? Она долго молчала. — Потому что я думала, что так будет правильно, — сказала она наконец. — Потому что я думала, что если убрать тебя, у меня появится шанс. — Шанс на что? — На нее, — сказала Соня тихо. — Глупо, да? Я не ответила. — Я смотрела на вас весь семестр, — продолжала она. — Видела, как ты на нее смотришь. Как она на тебя смотрит. Как вы исчезаете вместе после лекций. И я думала: почему не я? Почему она выбрала тебя, а не меня? — Она никого не выбирала, — сказала я. — Просто так получилось. — Так не получается, Ветрова. — Соня покачала головой. — Любовь не случается случайно. Она случается с теми, кто готов ее принять. — Ты была готова? — Я думала, что была. — Она усмехнулась. — А оказалось, что я просто хотела быть ею. Не быть с ней — быть ею. Вероникой Андреевной. Умной, красивой, независимой. Я хотела быть такой, как она. — А я? — А ты, — сказала Соня, — ты не хотела быть ею. Ты просто хотела быть с ней. Я молчала. — Я не думала, что ее уволят, — сказала Соня. — Я думала, просто проверка, разбирательство, выговор максимум. Я не знала, что это так серьезно. — Ты не знала, — сказала я. — А теперь знаешь. Соня посмотрела на меня. — Что мне делать? — спросила она. — Забери заявление, — сказала я. — Скажи, что ошиблась. Что это была личная неприязнь. — А если не поверят? — Тогда хотя бы попытайся. Она сидела неподвижно, глядя в пол. — Ты ее правда любишь? — спросила она. — Правда, — сказала я. — А она тебя? — Говорит, что да. — И ты веришь? — Верю. Соня кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я попробую. Она поднялась и пошла вниз по лестнице. — Соня, — окликнула я. Она обернулась. — Спасибо, — сказала я. Она кивнула и исчезла за поворотом. Я осталась одна на холодной лестнице. --- В среду утром комиссия не состоялась. Соня пришла в деканат в восемь утра и забрала заявление. Объяснила, что погорячилась, что Вероника Андреевна никогда не оказывала мне особого покровительства, что все оценки объективны, а дополнительные занятия проводятся в соответствии с учебным планом. Декан, пожилой профессор с усталыми глазами, посмотрел на нее долго, но спорить не стал. — Еще одно такое заявление, Романова, — сказал он, — и вы получите выговор. — Я поняла, — сказала Соня. Дело закрыли. Я узнала об этом от Костика, который перехватил меня в коридоре перед лекцией. — Отмена, — сказал он. — Комиссии не будет. Я выдохнула. — Откуда знаешь? — Соня сказала. — Он пожал плечами. — Странная она какая-то в последнее время. То пишет заявление, то забирает. — Люди меняются, — сказала я. — Ага, — сказал Костик. — Или не люди. Я не стала уточнять. --- На лекции Вероника Андреевна была спокойна. Никаких следов вчерашнего ужаса — только ровный, размеренный голос, только четкие формулы на доске, только привычная строгость во взгляде. Но когда лекция закончилась и аудитория опустела, она подошла ко мне. — Ты говорила с Соней, — сказала она. — Да. — Что ты ей сказала? — Правду. Она смотрела на меня долго. — Ты рисковала, — сказала она. — Я не рисковала. Я просто попросила ее исправить ошибку. — Она могла не согласиться. — Согласилась. — Потому что ты попросила. Я пожала плечами. — Не важно, — сказала я. — Важно, что все обошлось. Она покачала головой. — Ты не понимаешь, Лиза, — сказала она. — Ты ввязалась в это, хотя могла просто отойти в сторону. Сказать, что ничего не было. Спасти себя. — Я не хочу спасать себя без тебя. — Глупая, — сказала она. — Очень глупая. Она обняла меня — крепко, отчаянно, впервые за все время не оглядываясь на дверь, не прислушиваясь к шагам в коридоре. — Я люблю тебя, — шепнула она мне в волосы. — Я знаю, — сказала я. — Я тоже тебя люблю. --- Вечером мы сидели в «Формуле». Было уже поздно, посетителей почти не осталось, только мы и пожилой профессор в углу, листающий старый фолиант. За окнами валил снег — настоящий, декабрьский, густой и липкий. — Я думала, что потеряю тебя, — сказала Вероника. — Не потеряешь. — Я думала, что это конец. Что нас разлучат, и я больше никогда тебя не увижу. — Не разлучат. — Откуда ты знаешь? — Она смотрела на меня с отчаянием. — Откуда ты всегда знаешь? — Не знаю, — сказала я честно. — Просто верю. Она взяла мою руку, переплела наши пальцы. — Я тоже хочу верить, — сказала она. — Учи меня. — Чему? — Верить, — сказала она. — Ты умеешь это лучше всех. Я поднесла ее руку к губам и поцеловала. — Хорошо, — сказала я. — Буду учить. Она улыбнулась — впервые за эти дни. — Договорились, — сказала она. --- Мы вышли из книжного в одиннадцать. Снег все валил, заметая улицы, машины, тротуары. Город утонул в белом безмолвии, и даже фонари горели как-то приглушенно, будто закутанные в вату. — Проводишь меня? — спросила она. — Всегда, — сказала я. Мы шли по заснеженному переулку, держась за руки, и молчали. Снег падал на ее волосы, ресницы, плечи — она не стряхивала его, не открывала зонт. Просто шла, подставив лицо снегопаду. — Знаешь, — сказала она, — я никогда не любила зиму. Холодно, темно, рано темнеет. А теперь… теперь мне кажется, что снег — это красиво. — Это потому что ты влюбилась, — сказала я. — Наверное, — согласилась она. — Или потому что у меня появилась ты. — Это одно и то же. — Да, — сказала она. — Наверное, одно и то же. У ее подъезда мы остановились. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что не дала мне упасть, — сказала она. — Вчера, когда все рушилось. Ты держала меня. — Ты держала меня все это время, — сказала я. — Я просто вернула долг. Она улыбнулась. — Мы квиты? — спросила она. — Мы в расчете, — сказала я. — Ноль. Начинаем с чистого листа. — Мне нравится чистый лист, — сказала она. — На нем можно написать все что угодно. — Что ты хочешь написать? Она взяла мою руку, поднесла к губам, поцеловала — медленно, нежно, с закрытыми глазами. — Я напишу: «Вероника и Лиза. Начало», — сказала она. — А дальше будем дописывать вместе. — Хороший план, — сказала я. — Я математик, — сказала она. — У меня все по плану. Я засмеялась. Она поцеловала меня — легко, одними кончиками губ. — До пятницы, — сказала она. — До пятницы, — сказала я. Она ушла в подъезд. Я стояла под снегом и смотрела, как зажигается свет на пятом этаже. Соня сказала: «Береги ее». Я буду.