спор на пиво.

После того вечера на столе все изменилось. Не внешне — внешне все оставалось по-прежнему. Лекции, контрольные, дополнительные занятия. Вероника Андреевна была строга и неприступна, я — прилежная студентка на первой парте. Никто ничего не замечал, никто ни о чем не догадывался. Но внутри нас горел огонь. Я ловила ее взгляды — короткие, почти незаметные, но полные такого жара, что у меня перехватывало дыхание. Она находила моменты, чтобы коснуться меня — поправляя тетрадь, передавая мел, проходя мимо по коридору. Каждое прикосновение отдавалось электричеством во всем теле. Мы стали ненасытными. Каждую свободную минуту мы проводили вместе. В ее квартире, в пустых аудиториях после лекций, даже однажды — в подсобке библиотеки, куда у нас был ключ. Рисковали, но не могли остановиться. — Мы сошли с ума, — сказала Вероника однажды ночью, лежа в моих объятиях. — Да, — согласилась я. — Сошли. — Нас поймают. — Не поймают. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, — сказала я. — Но даже если поймают — оно того стоило. Она повернулась и посмотрела на меня. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Я тоже, — сказала она. — Хотя должна думать иначе. — Почему должна? — Потому что я старше. Потому что я преподаватель. Потому что я отвечаю за тебя. — Ты отвечаешь за меня? — улыбнулась я. — Да. — Она была серьезна. — Ты — моя студентка. Если что-то пойдет не так, виновата буду я. — Ничего не пойдет не так. — Ты не можешь знать. — Могу, — сказала я. — Потому что я никому не дам тебя обидеть. Она посмотрела на меня долго. — Ты очень сильная, Лиза, — сказала она. — Сильнее, чем я. — Неправда. — Правда. — Она провела пальцем по моей щеке. — Ты не боишься. А я боюсь каждый день. — Чего? — Всего, — сказала она. — Что тебя увидят со мной. Что кто-то догадается. Что тебе станет стыдно. — Мне никогда не будет стыдно, — сказала я. — Ни за тебя, ни за нас. — Ты так уверена? — Абсолютно. Она вздохнула. — Я хочу быть такой же уверенной, как ты. — Будешь, — сказала я. — Со временем. — Ты думаешь? — Знаю. Я поцеловала ее, и разговоры прекратились. --- В пятницу вечером мы снова были в ее квартире. Ферма, привыкший к моему постоянному присутствию, уже не возмущался, а только лениво щурился с дивана, наблюдая за нами с высоты своего кошачьего превосходства. — Он нас осуждает, — заметила Вероника. — Он нам завидует, — парировала я. — Чему? — Тому, что мы можем обниматься, когда захотим. А он — только с подушкой. — У него есть я. — Ты гладишь его раз в день. — Он не любит, когда чаще. — Вот видишь, — сказала я. — Он сам виноват. Вероника засмеялась. — Ты всегда находишь оправдания. — Я нахожу логику, — поправила я. — Математик должен мыслить логически. — Ты еще не математик. Ты только учишься. — Учусь у лучшей. Она покачала головой, но улыбнулась. — Идем, — сказала я, беря ее за руку. — Я хочу тебе кое-что показать. — Что? — Сюрприз. Я привела ее в кабинет. На столе — на том самом старом дубовом столе, где несколько дней назад мы любили друг друга — стояла открытая бутылка вина, две тарелки с фруктами и сыром, и маленькая коробочка, перевязанная лентой. — Что это? — спросила Вероника. — Ужин, — сказала я. — И подарок. — Лиза, зачем? У меня же все есть. — Не все, — сказала я. — Открывай. Она развязала ленту, открыла коробочку. Внутри лежал тонкий серебряный браслет. На нем — маленький кулон в виде бесконечности, вписанной в круг. Точно такой же, как ее татуировка. — Лиза… — выдохнула она. — Это не взамен, — быстро сказала я. — Это в дополнение. Чтобы у тебя была бесконечность и на теле, и на руке. Она молчала, глядя на браслет. — Тебе не нравится? — забеспокоилась я. — Можешь не носить, я просто подумала… — Лиза. — Она подняла глаза. В них блестели слезы. — Это самый лучший подарок в моей жизни. — Правда? — Правда. Она надела браслет. Серебро блеснуло на ее запястье, рядом с татуировкой. — Спасибо, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — сказала я. — Потому что ты для меня значишь все. Она шагнула ко мне и поцеловала. Долго. Горячо. Отчаянно. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю, — ответила я. — Очень. --- Мы пили вино, ели сыр и говорили. О чем-то важном и совсем не важном. О ее работе, о моей учебе, о Ферме, который наконец удостоил нас чести и запрыгнул на диван рядом с нами. — Знаешь, — сказала Вероника, — я никогда не думала, что буду так счастлива. — А как ты думала? — Что счастье — это что-то временное, — сказала она. — То, что приходит и уходит. То, за что нужно платить. — Ты уже заплатила. — Чем? — Одиночеством, — сказала я. — Годами, когда ты была одна и не знала, что можно иначе. Она задумалась. — Наверное, ты права, — сказала она. — Но теперь я не одна. — Теперь не одна, — подтвердила я. — Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. Мы чокнулись бокалами. За окном падал снег. В комнате горел теплый свет. Ферма мурлыкал на диване. И я думала: вот оно. Счастье. Оно не в формулах, не в теоремах, не в доказательствах. Оно здесь. В этой квартире. В этой женщине. В нас. --- Поздно ночью, когда вино было выпито, а свечи догорели, мы снова оказались на столе. Бумаги давно были убраны, тетради сложены в аккуратные стопки на подоконнике. Стол был пуст и ждал нас. — Опять? — спросила Вероника с улыбкой. — Опять, — сказала я. — У этого стола есть традиция. — Какая? — Делать нас счастливыми. — Он справится? — Посмотрим. Я усадила ее на край стола, встала между ее коленей. — Ты дрожишь, — заметила я. — Волнуюсь, — призналась она. — Каждый раз как в первый. — Это хорошо. — Почему? — Потому что значит, что тебе не все равно. — Мне никогда не будет все равно, — сказала она. — Когда ты рядом. Я поцеловала ее. Медленно. Нежно. Смакуя каждый миг. Ее руки скользнули под мою футболку, пальцы пробежали по спине, оставляя горячие следы. — Лиза, — выдохнула она. — Я здесь. — Не останавливайся. — Ни за что. Мы любили друг друга на ее столе, под светом луны, пробивающимся сквозь заснеженные окна. Ферма демонстративно ушел на кухню, не в силах выносить наше поведение. — Он опять не одобряет, — прошептала Вероника. — Ему завидно. — Ты так говоришь каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Она засмеялась и притянула меня ближе. --- Утром мы пили кофе на кухне. Вероника была в моей футболке, я — в ее халате. Ферма сидел на подоконнике и смотрел на снег с философским выражением морды. — У нас сегодня лекция, — сказала Вероника. — Знаю. — Ты будешь сидеть на первой парте? — Всегда. — И смотреть на меня? — Всегда. — И отвлекаться? — Неизбежно. Она улыбнулась. — Я тоже буду отвлекаться, — призналась она. — Думать о сегодняшней ночи. — Хорошо. — Хорошо? — Да. — Я пожала плечами. — Пусть думаешь. Лишь бы не забывала объяснять интегралы. — Интегралы я не забуду, — сказала она. — А вот тебя — никогда. — Договорились. Мы допили кофе, собрались и вышли в разное время, как всегда. Никто не знал. Никто не догадывался. Только мы. --- На лекции она вызвала меня к доске. — Ветрова, — сказала она ровно. — Найдите производную функции \( f(x) = \ln(\sin x) \). Я вышла, взяла мел. — Производная сложной функции, — сказала я. — Сначала производная логарифма — \( \frac{1}{\sin x} \), потом производная синуса — \( \cos x \). Итого: \( \frac{\cos x}{\sin x} = \ctg x \). — Хорошо, — сказала она. — Садитесь. Пять. Я села на первую парту. В моей тетради, на последней странице, было написано ее рукой: «Спасибо за вчерашнюю ночь. Я до сих пор чувствую твои руки на своем теле». Я улыбнулась и закрыла тетрадь. --- Вечером мы снова встретились. У нее дома. На диване. С Фермой, который наконец смирился и разрешил мне гладить себя, не кусаясь. — Он тебя полюбил, — сказала Вероника. — Я знала, что это случится. — Ты всегда все знаешь? — Только про важное, — сказала я. — Про тебя — знаю. — И что ты знаешь? Я посмотрела на нее. — Что я хочу быть с тобой всегда, — сказала я. — Что ты — мое будущее. Что без тебя мне не нужно ничего. — Лиза… — Я серьезно, — сказала я. — Я не представляю своей жизни без тебя. Она смотрела на меня долго. — Я тоже не представляю, — сказала она. — И это меня пугает. — Почему? — Потому что если мы расстанемся, я не знаю, как буду жить дальше. — Мы не расстанемся. — Ты не можешь знать. — Могу, — сказала я. — Потому что я не позволю. Она улыбнулась сквозь слезы. — Ты невозможная, Лиза Ветрова. — Знаю, — сказала я. — И ты меня за это любишь. — Да, — сказала она. — Люблю. Я обняла ее. За окном падал снег. Все было хорошо.